Временные трудности Саши Ч.

Окно с видом на огород. На подоконнике стоят уродливые горшки со сгнившими от постоянно влажной земли цветами. Желтые, сморщенные стволы опираются на стекло, чтобы хоть как-то устоять. Бабушка всегда с трепетом заботилась о своих цветах, поэтому поливала их каждый день. Между двумя горшками лежит черная муха брюхом к верху. Можно бы было подумать, что она давно умерла и засохла, если бы время от времени она не подавала признаков жизни. Дергает из последних сил лапками. Перевернуться не получается. - Сашуль, что ты ничего не кушаешь? Кушай, кушай. - Бабушка пододвинула ко мне поближе все, что стояло на столе. К этому времени мы уже около часа просидели на кухне и успели два раза попить чай. - Кушай, бери вишню. Может салатик сделать? - Она, постанывая от боли, повернулась к шкафу, который стоял прямо за ее спиной, достала овощи. Медленно положила их на стол. На несколько секунд замерла и закрыла глаза. - Поешь, что ты ничего не ешь то?. - Она говорила это с очень тяжелой одышкой, каждое действие требовало больших усилий. – Как у вас с Марком? Все дружите? - Баб, мы не дружим, мы встречаемся, понимаешь? Дружат друзья, а мы парень и девушка. - Да я же не знаю, как это сейчас у молодёжи называется. Мы вот раньше дружили просто. Я пойду полежу, не могу. Тошнит и тошнит, не могу. - Так это от давления, наверное. Ты таблетки пила? – встревоженно спросил дедушка. Стол заскрипел под весом бабушки. Она, игнорируя вопрос деда, начала приподниматься с табуретки. - Ты таблетки то пила? - повторил он чуть громче. Морщась и все также постанывая от боли она, прихрамывая и тучно приземляясь на одну ногу, медленно встала и пошла в свою комнату. Убедившись, что бабушка ушла и больше не слышит нашего разговора, дед объяснил: - С каждым днем все хуже и хуже. От комнаты до кухни ходит, ре-е-едко на улице на лавочке посидит. Лекарства не помогают. То того попробуешь, то того, а оно не помогает. Я уже уколов штук шестьдесят поставил, уже закрытыми глазами могу. - Указательным пальцем он поправил свои большие квадратные очки с толстыми линзами, которые очень нелепо смотрелись на иссохшем со впалыми щеками лице. Мои старики теперь очень отличаются друг от друга. На фоне тяжелой, большой и такой медлительной бабушки дед выглядит энергичным и легким на подъем. - Вот смотри. - Он достал из холодильника использованные одноразовые шприцы, которые для чего-то хранил в пакетике. - Тут целым профессором надо быть, чтобы запомнить какие таблетки когда. Я не задавала никаких вопросов, просто молча слушала и смотрела на подоконник с полумертвой мухой. - Я научился уколы ставить, чтобы синяков не было. Там решетку йодовую, потом мазь рассасывающую. Следов почти не остается. Поток его сознания прервали звуки рвоты из соседней комнаты. Дед быстрыми маленькими шагами пошел туда. Я пошла за ним. - Ты давление мерила? - Да мерила, а что толку. - Ну дак тебя и рвет от давления. Таблетку то выпей. - дед быстренько достал нужную таблетку из упаковки. Он действительно стал профессиональной сиделкой для бабушки за очень короткий срок. Я села на край разложенного дивана, на котором бабушка теперь проводила большую часть своего времени. Комната была неестественно чистой: иконы, книги, одежда - все непривычно аккуратно сложено и расставлено по своим местам. Общую картину стерильности портит еле уловимый запах, который исчезает сразу после моих попыток принюхаться и понять, чем пахнет. Но как только я отвлекаюсь на разговор с бабушкой, он тут же напоминает о себе - что-то похожее на смесь медикаментов с протухшим мясом. Сейчас мама часто приходит к старикам убираться, как она говорит, чтобы не было стыдно в случае чего вызвать скорую. На этот раз она послала меня. Бабушка очень изменилась с нашей последней встречи. Ее тело, бледное и беспомощное напоминало однородную рыхлую массу. Оно шумно дышало и время от времени издавало протяжно ноющие звуки; требовало невозможно много усилий для того, чтобы хоть как-то функционировать, чего не могла позволить себе бабушка. Она выпила таблетку и продолжила лежать с закрытыми глазами. Наверное, из-за такого отталкивающего зрелища, я навещала их все реже и реже. Дед ушел в свою комнату. Моя бабушка вот уже пять, может шесть лет пророчила себе "последний год". Все это время она активно посещала церковь, читала религиозную литературу и мечтала умереть на Пасху. Она неумело, но настойчиво, не брезгуя методами, пыталась имплантировать религию в сердце каждого. Попытки оставались безуспешными. Эта ситуация была для нас семейным анекдотом, и лишь с недавних пор черной молчаливой тучей в воздухе повис вопрос о реально приближающейся смерти бабушки. Еще ни разу никто не осмеливался произнести это слово вслух, не считая контекста утешения. Напряжение росло и росло. Слова для беззаботного диалога находить становилось все труднее и труднее. - Я начала читать Ветхий Завет. - Внуча! Правда?! Она мигом оживилась и приподнялась. - Да, но я так... Для общего развития. - Я сразу попыталась осадить ее неоправданную радость. Хоть ложь в данном случае была бы и во благо, врать мне было противно. - Ой как хорошо, внуча! Наконец-то ты поняла, а я то думала, кто будет псалтырь после смерти читать за душу мою грешную. Подай мне, вон на полочке чёрная книжечка. Я почувствовала вибрации, распространившиеся по всему дивану. Он невесело скрипнул под весом бабушки, пытающейся сесть из положения лёжа. - Держи. - Я быстрым движением подала ей книгу. Мне даже стало стыдно за то, что я могу встать с дивана с лёгкостью, могу быть шустрой, бесшумной. Мне стало стыдно за свою молодость. - Вот, Сашуль, это Псалтырь. - Она раскрыла книгу и из нее тут же высыпались закладки, которые были сделаны из рваных тетрадных листов. - Его читают по усопшим, читайте за меня его. Я не смогла грехи свои отмолить, хоть вы... - у нее дрогнул голос, на глазах выступили слезы. Я ненавидела это. - Хоть вы за меня отмолите. - Хорошо. Я буду читать. - Надо целую ночь читать. Мы вот когда бабу Нину хоронили, так мы по очереди в церкви читали. А что мы? Старые... Не можем долго стоять. Вот по очереди до пяти утра и читали. - И охота тебе это для чужих людей делать? - А как же, мы же грехи отмаливали, чтобы баба Нина в рай попала, да и нам всем зачтется на том свете. Вот, Саш, смотри 20 молитв. Надо все за одну ночь прочитать. А потом 40 дней, каждый день по одной. - Подожди, а в какой день все вместе читать? Когда похоронят? - Нет, зачем. Над гробом. - Совершенно спокойно произнесла бабушка. - В каком смысле над гробом? Над трупом что ли? - Да, но надо с чувством, искренне читать, чтобы Бог услышал. - бабушка продолжала говорить совершенно не замечая моего потрясения от ее просьбы. - Подожди. Всю ночь, стоя, читать над трупом молитвы? - Я все еще думала, что что-то не так поняла. - Ну можешь с кем-нибудь, если одна устанешь. Может батюшку можно будет попросить. - Жесть какая... - А что? Ты боишься что ли? Не надо бояться, я же ничего тебе плохого не сделаю. - Наверное, в ее голове это прозвучало заботливо. Мне стало не по себе. Этими словами она как будто оживила свой будущий труп. "Я же ничего плохого не сделаю". Плохого (что бы это не значило) не сделает, но это ведь вовсе не исключает сам по себе глагол "сделаю". Ничем не выдающая себя интонация пугает своей спокойностью и сводит с ума. Это безумие. Как можно о таком просить? Меня? - Я не боюсь, просто думала этим батюшка должен заниматься. - Нет, надо чтобы те, кто любит человека читали. Так Бог лучше услышит. На этот раз моя совесть проиграла "лжи во благо". В мое благо. - Ладно, я постараюсь. Странные конечно у Бога уши. - Последние слова я произнесла почти про себя. Чувство тошноты затуманило мой разум, я не могла ни о чем думать, перед глазами стояла одна картина. Ночь, тусклый свет, пластмассовые венки с ленточками как у выпускников. Черный - не элегантный, траурный. Перед моими глазами текст Псалтыря, на заднем плане в лёгком расфокусе изменившееся до неузнаваемости серое не смотря на грим лицо. Мысленно я сосредоточена только на нем. "Я же ничего плохого не сделаю". Выглядит как сцена из пошлого фильма ужасов. - Я вот за вас всегда записочки подаю, чтобы батюшка молился о вашем здравии. За Лиличку особенно, бедный ребенок... - А вдруг он не молится? - Это уже на его совести, Бог видит, что я заплатила. А остальное уже на совести батюшки. - она потянулась к тумбочке, чтобы отложить все еще находившийся в руках псалтырь и резко застонала. - Вот левой рукой вообще не могу шевелить, все болит. Ммм - процедила она, стиснув зубы. Я аккуратно забрала у нее чёрную книжечку и на этот раз без резких движений, лишний раз не демонстрируя свою молодость, медленно положила на место. Бабушка продолжала рассказывать про жизнь, смерть и Бога. Я любезно ей предоставила свои уши, а сама, тупо уставившись в пустоту задумалась о своём. Зачем живым существам умирать в муках? Если смерть — это всего лишь промежуточный этап между двумя, хоть и принципиально отличающимися, формами жизни, то зачем всё так усложнять? В чём заключается глубинный смысл физической боли? Может это и есть универсальное наказание за грех, возможность выстрадать милосердие Бога? Физическая боль не обращает внимание на пол, цвет кожи и социальный статус, чего не скажешь об угрызениях совести, раздирающих душу на части, - это привилегия не для всех. Но поймет ли моральный уродец природу своих телесных страданий? Сможет ли установить причинно- следственную связь между грехопадением и наказанием? - Пора делать перевязку. - Комнату на мгновение освежил прохладный поток воздуха, появившийся вместе с дедушкой. Я встала с дивана, чтобы не мешать дедушке делать свою работу. Он помог бабушке снять халат, и я увидела картину, которая до сих пор стоит перед моими глазами и с неугасающей силой вызывает рвотный рефлекс. С максимально быстрой скоростью, которая не могла обидеть бабушку, я развернулась к выходу из комнаты и пошла прочь, прикрывая рот рукой.