порванные колготки и разбитое сердце

      От Микасы всегда приятно пахло. Какая-то смесь мёда, цветов и чего-то металлического, возможно, крови.       Её волосы, несмотря на то, что были иссиня чёрного цвета и очень криво обрезаны, всегда отливали на солнце очень ярким блеском, из-за которого ему всегда слепило глаза. Её глаза всегда смотрели со спокойствием и пониманием, вопреки возрасту, времени или обстановке, она всегда так смотрела. В её глазах всегда находились покой и удовлетворение, которые многие ищут и не находят даже прожив приличный сроки из двухзначных цифр.       Лицо её всегда было…странным. Казалось, что смотрит она с безразличием, однако всматриваясь дольше, понимаешь, что смотрит она как-то иначе. Как будто знает обо всём и всё ей известно.        У неё никогда не было какой-то очаровательной изюминки, чего-то вроде сморщенного курносого носа, ямочек на щеках или улыбки, из-за какой-то иной черты, из-за которой и приносят на алтарь женщин свои жизни и любовь.       Нет, Микаса никогда не улыбалась, она просто смотрела. Видела насквозь. Понимающе прикрывала глаза и спокойно вздыхала, показывая всем своим естеством, что всё ей известно и знает она многое.       Шея Микасы была тонкой, но короткой, из-за чего она казалась ещё хрупче и мельче, чем есть на самом деле. Она не вытягивала её, не вдавливала в плечи и не разминала по утрам. Нет-нет-нет, всё это было чуждо Микасе, ничего из этого не вызывало в ней интерес, оттого она часто зевала, даже не растягивая рот, а просто приоткрывала его в тихом «Ах», и расслабляла, отчего её голова стремительно падала вниз, на птичий манер, и она засыпала.       О губах Микасы говорить можно было долго, рассказывая о том, насколько они удивительные. Они не были кроваво-алыми, как у героинь сказочников, или бледными, подобно героиням мифологов, нет, они были подобны палитре. Уголки её рта были белёсыми и покрыты корочкой, из-за чего она редко говорила, так как за этим следовали болезненные ощущения. Начало же её губ было бледно-розового оттенка, медленно переливаясь к самому яркому, практически кровавому центру, который стал таковым из-за крови, до которой она раскусывала плоть, сдирая плёнку с ран, которые немного успевали затянуться.       Она любила заниматься самоедством. Жевала губы, молотя их в мясо, кусала внутренние стороны щёк до маленьких язв и первых признаков диатеза, дробила язык передними резцами, иногда прокусывая кончик до крови, из-за чего сильно жмурилась, в следствии чего на глаза её выступали слёзы, которые она со шмыгом вытирала внутренней стороной рукава кофты.       Одевалась Микаса тоже…Хм.       Ей нравились длинными сатиновые юбки, прикрывающие худобу её ног, и лёгкие хлопковые майки на тонких бретелях, обтягивающие её грудь, без лифчика. Нравились старые туфли на стёртой подошве и домашние мягкие тапочки. Нравились короткие платья с длинными рукавами и шнуровкой на спине. Нравились нарядные следки, особенно голубого и сиреневого цвета, а так же нравились черные капроновые колготки, которые она надевала абсолютно под всё.       Но её самой большой любовью были головные уборы и заколки. Ей нравились соломенные шляпы и украшения, в виде больших ленточных бантов. Как-то она заявилась прямо в аудиторию, в огромной соломенной шляпе, держа в руках корзину с яблоками, которые раздала в честь Яблочного спаса.       Микасе нравилось всё, что связанно с религией, однако считала она себя атеисткой. Ей нравилось ездить по монастырям, смотреть на иконы и покупать свечи, от которых пахло мёдом. Нравилось общаться с послушницами обителей, смотреть, как проходят исповеди и причастия. Нравились священные писания, Библия и Евангелие от Матфея.       Она любила читать о вечном, находя труды профессионалов даже вне учебной тематики. Она училась на факультете философии, и любила заумно молчать, когда получала расспросы о своей деятельности.       Микасе нравились языческие танцы и обряды, она колесила по разным местам мира, забавляясь на праздниках, и танцуя босиком по траве. Ей нравилось резать подушечки ступней о камни, и оставлять после себя кровавый след. И порванные колготки.       Микаса была натурщицей Жана.       С неё он писал картины, которые после продавал по огромной стоимости. С ней он курил тонкие фруктовые сигареты, смотря как она закрывает руками побледневшую грудь и смотрит куда-то вдаль поля, где находилась его студия.       Микаса никогда не понимала намёков или, уж тем более, не умела читать между строк. Поэтому не стеснялась обнажать как своё тело, так и его душу.       Она была прекрасной слушательницей. Молчаливой и практически немой слушательницей.       Он говорил с ней обо всём, начиная недопониманиями с матерью и заканчивая тем, насколько же потрясающие у неё волосы.       Микаса никогда не была многословной, а лишь кивала, смотря на него с умиротворённым пониманием. Будто знала о нём лучше, чем он сам. Она никогда не говорила об этом вслух, но он знал, что ей нравилось, когда он приводил её к обрыву, где ветер развевал её волосы и поднимал юбку платья вверх, демонстрируя шрамы на животе и хлопковые трусы с детским рисунком.       Два года назад Микаса вскрыла вены в его ванной, написав собственной кровью на кафеле «éternité, jean, éternité» .        До чего нелепо, она могла написать о любви или прощании, пользуясь глубокими отсылками и ассоциациями Франции с чистой и искренней любовью.       Врач буквально впихнул ему в руки справку о том, что она была глубоко и сильно больна какой-то странной формой шизофрении, он слабо помнит моменты, как его допрашивали насчёт её личной жизни и их взаимоотношениях. Всё это было настолько неважно и мимолётно, что он даже не сохранил в памяти этих моментов.       Смысл заключается лишь в том, что свою последнюю картину он тоже написал два года назад, в той же ванной, с натуры, назвав её «порванные колготки и разбитое сердце».       А после его больше никто не видел, все псевдонимы на его картинах были сменены, а сам он уехал в никуда, внимая её словам и ища вечность.