What’s the hell

      — Какого, нахуй, чёрта, Уэнсдей?!       Ксавье не может и дня прожить, чтобы не спросить у амбассадора стиля барокко в 21 веке «какого чёрта» она что-то делает. Конечно, тактичности, своевременности и знания хоть каких-то манер ей не занимать, — а сразу ограбить банк с подобным содержимым, если бы такое было возможно, — но всё же. Умеет же Уэнсдей Аддамс сделать что-то такое, с подковыркой. Казалось бы, обыденное дело, но никто таким не занимается в человеческом понимании слова «обыденность». Это не значит, что Уэнс не человек. Еще какой человек, с большой буквы, но, мать его, такой странный, что школа для чудаков с наличием оборотней, вампиров, циклопов и прочей нечисти по сравнению с ней очень нервно курит в сторонке, выкладывая окурки во фразу «охуеть».       Например, недавно у одноклассника Аддамс умер дедушка, дорогой сердцу член семьи. Она же, не являясь окончательно бессердечным человеком, решила утешить мальчишку, подарив открытку, на которой радужными огромными буквами выведено «С ПРАЗДНИКОМ» — там, правда, огромные буквы — и внутри уже аккуратным, слегка витиеватым на закруглениях почерком Уэнсдей было написано: «Жаль, что не ты». Сочувствие оказано? Оказано. Вопросов нет? Вопросы есть. Но на них никто не ответит: ни опешившая Уэнс от реакции скорбящего, ни сам скорбящий, проведший в своей комнате несколько часов в слезах.       Еще из недавнего можно упомянуть случай, когда на совместный пикник клуба Беладонны, в который Ксавье смог вписать свою женщину сердца, потому что в библиотеке Аддамс бывает чаще всех нынешних членов клуба, попросили принести что-то из закусок, а Уэнсдей принесла опарышей, поскольку сирены на половину рыбы, а рыбью сущность нужно держать в тонусе. Под осуждающие взгляды всех, кроме Ксавье, Энид — нытьем своему парню она выбила место и себе — и Аякса, девушка с недоумением отступила, потому что вопрос всё же философский: возможно, они рыбы на 80%. Тогда нужно было взять что-то ещё вроде мотыльков. Торп был впервые благодарен долгому отсутствию смартфона у Аддамс, иначе бы философия была слегка другого плана: если из сирены сделать консервы, они будут из рыбы или из мяса. Ещё пару лет назад эти шутки были бы актуальны, сейчас-то они баяны, а для Уэнсдей мог бы стать насущным вопросом.       В принципе вспоминать можно бесконечно долго, но в последнее время Ксавье любит держать в памяти не странные выходки Уэнсдей, а нечто другое. То, что ткань штанов заставит оттягиваться в районе паха, а долгое воздержание от плотских утех — передаем пламенный привет Бьянке — вынудит ладонь, мозолистую, с сухой кожей на костяшках, послушно развязывать шнурки на спортивных штанах и избавлять изнывающее тело и сознание от возбуждения. Уэнсдей Аддамс не может возбуждать? Ещё как может. Своими пухлыми губами, почти всегда сомкнутыми, маленькими ухоженными ладошками с тонкими аккуратными пальчиками и черным лаком на ноготках. Глазами-пуговками, по-блядски подведенными, и тонкой талией, которую Торп облюбовал ещё на Вороньем балу, когда владелица той самой талии выплясывала так, что бубна в руках не хватало. И надоевшими косичками, которые хочется расплести, запутать пальцы в черных, угольных волосах, сжать у корней и…       И вот снова. Желание, подростковое, пубертатное, отражающееся в заалевших ушах и сбившемся дыхании. Грудную клетку рвёт от учащенного пульса, нарастающего жаром вожделения и крови, комом застывшая где-то в артериях, чтобы набрать обороты и рвануть к члену с такой скоростью, что не эрекция заставляет себя ждать, а ей приходится. Как же заебало.       Уэнсдей поводырь, Ксавье слепой котенок. Мысли об Уэнсдей — удавка на шее, от которой зависит, когда легкие будут наполняться воздухом спокойно, ритмично, мирно, а когда судорожно от колющей тревоги, рвано и хрипло. Будто водой без жабр дышишь — глупо, необдуманно, импульсивно. Но Ксавье, видимо, по знаку зодиака рыбы, ибо этой водой он не может насытиться, напитаться. Мягкой, сочной, струящейся по стенкам горла столь же трепетно, как и глухие, рычащие стоны-выдохи во мгле пустой комнаты ближе к полуночи, почти всегда — после пробежки, когда к внутренней истоме присоединяются напряженные, покалывающие мышцы. Ладонь сама беспрепятственно тянется к изнывающему члену, чтобы обхватить у основания и сделать пару фрикций, как бы говоря: «Не ной уже, я вижу твою проблему».       И сейчас, влажный после душа, Торп, разместившись на подушках поудобнее, подложив их под спину, чтобы стена не царапала острые лопатки, глотает воздух жадно, быстро, шумно. Гладит кольцом из пальцев у основания, едва касаясь мошонки, и хмурится, сводя брови к переносице. Злится? Безумно. На треклятую Аддамс, человеческую проекцию мороза, что мельтешит перед носом, играется, выводит из себя одним существованием, недоступным, хотя руку протянешь — вот она, её прохладная, но отдающая жаром кожа, мягкие щеки и податливые губы, а дальше влажный, скользкий уголок языка.       Рука движется по стволу, цепляя тонкую, усыпанную венками плоть, пальцы сужают хватку у головки, срывая с тонких губ Торпа первый стон, полноценный и звучный. Перед глазами картинка — Аддамс как всегда с постным выражением лица ласкает подушечками уздечку, выдавая свою заинтересованность горящими глазами, расширенными, и едва приоткрытыми губами, всего на миллиметр, но Ксавье достаточно, чтобы ускорить движения ладони, чувствуя собственную конечность чужой, не своей, желанной. Воздух кажется спертым, липким, от чего стоны переходят в приглушенные мычания в перемешку с утробным рычанием, животным, спрятанным за гортанью. Сейчас монстр он: увидь он Уэнсдей, растерзал бы. Её миниатюрное тело, жаркий рот и тонкую, лебединую шею. Оставил бы в метках, синяках, красно-синих, сплетениях из маргариток.       Пальцы цепляют уретру, размазывая смазку, двигаются быстро, резво, доводя до сумасшествия. Мысли — мусорная яма с образами Аддамс. На фехтовании, в длинном черном худи, с виолончелью, лопатой в руках, улыбающаяся в мастерской. Калейдоскоп картинок, изводящих, срывающих все стоп-краны. Мышцы ноют, требуют разрядки, а напряженный торс, рельефный и слегка обнаженный из-за задравшейся футболки, поблескивает мелкой испариной. Все тело подрагивает в томящемся наслаждении, а глаза слегка закатываются. Буквально сейчас…       — Уэнсдей, — выдыхает Ксавье, жмурясь, и вторит стоном, готовый кончить, — ебаная Уэнсдей.       — Вообще-то плотские утехи меня ещё не привлекают так сильно, чтобы быть выебанной, — доносится со стороны двери змеиный голосок, довольный и как будто бы кокетливый. О, нет, это не кокетство. Это сраная хитрость, её фирменная, с прищуренными глазами и вздернутым левым уголком губ.       — Какого, нахуй, черта, Уэнсдей?! — испуганно, злостно и даже разгневанно шепотом кричит Ксавье. Лишние проблемы ни к чему: и так сидит со спущенными штанами, членом в руке и спермой, оставшейся паутиной узоров на футболке.       — Вещь сказал, что ты хотел меня видеть по очень важному вопросу, — рука, умостившаяся у ног Аддамс, судорожно зашевелила пальцами: «Приятель, я хотел помочь! Не думал, что так выйдет».       Ксавье закатил глаза снова. Снова. По ощущениям они могли видеть мозг. Потеряв чувство стыда и желание жить, Торп, наконец, выпустил член из хватки, спрятал его за тканью брюк и принялся стягивать футболку. Но аккуратно, чтобы не испачкаться.       — Я думала, он будет больше, — слегка дернув головой, высказала предположения Аддамс и поспешила ретироваться. Важных вопросов, видимо, больше нет.       — Да он упал уже! Зашла бы ты минутой раньше, то…! Стоп, ты думала обо мне?! — уже вдогонку прямой осанке кричал Ксавье.       И плевать на лишние проблемы.