What’s the hell

      Ночь кажется бездонной. У дня есть ограничение — тени. У ночи теней нет, она словно расширяет пространство. Дышится свободнее, легче, и любой шорох отдается взрывом под ухом. У ночи свой шарм, гнетущий, тянущийся по лесным развилкам сыростью, ржаным полям — шепотом ветра, верхушкам домов из черепицы — легким касанием блеска луны. Ночью застывает время, только стрелки противоречиво трясутся под стеклом часов, нервно, судорожно, словно играют в догонялки с неподвижной горой. И она тянется только вверх, к пушистым облакам и градиентному небу.       Небеса — самый удивительный оплот несовершенной действительности.       Юноша тянет спутницу вглубь мрака комнаты, в которой ночь смешалась с красками времени, не включая свет, придерживает её стан, тонкий, прямой, как ювелирное изделие искусного мастера, и осыпает пылко поцелуями пунцовое лицо, слегка встревоженное, беззащитное. Прятаться некуда, он везде, в каждой крупице воздуха. Она задыхается, прогибается в спине, запрокинув голову, ищет глотки кислорода без него — без запаха, без горячих вдохов, — а Торп хитрит, пользуется этой уязвимостью, прикусывает кожу над сосцевидной мышцей, втягивает её, посасывает до светло-розовых соцветий дельфиниума. Издевается, хотя самого штормит от слияния возбуждения и вынужденной сдержанности.       Ксавье повело ещё на парковой дорожке после сорвавшейся просьбы, будто случайно, будто её не должно было быть. Он свел брови к переносице, чуть дернув подбородком, словно хотел что-то сказать, спросить. Но его поцеловали, уверенно, решительно, с нажимом, отвечая на все возникшие вопросы и закапывая их всех в промозглую землю. Он не помнит, как ветер резал лицо при беге, не помнит, как ладонь Уэнсдей вечно выскальзывала из хватки, не помнит, как промелькнул перед вахтером незаметно и протащил за собой Аддамс. Помнит только вкус её губ и тихую просьбу.       — Сделай это.       Как приговор к смертной казни в быке Фаларида. Жарко, что кожа пузырится, душно, невероятно больно от беспомощности, сидящей под селезенкой и отравляющей ещё здравые мысли, потому что выжить нет возможности: вокруг нагревающиеся костром медные стенки. И только она рядом, маленькая, дышащая рвано на уровне груди, хрупкая — бокал из хрусталя на длинной ножке, — и пышущая эфирной истомой, затаившейся за легкими. Те болят, трещат от холодного воздуха, коим они надышались, и заледеневшие трахеи трясутся со звоном. Дыхание вновь перехватывает, не доходит, застревает ещё за гландами, режет. Он собирается погибнуть.       Их пальцы путаются в попытках стянуть мешающие пиджаки, цепляются друг за друга у круглых пуговичках, что отказываются проталкиваться в тугие петельки. Они отстукивают по полу, когда Ксавье нетерпеливо распахивает полы рубашек: сперва — её, затем свою. Ткань шуршит, опускаясь на блестящие кругляши, оседает на поспешно оставленной обуви, наблюдает за руками, ласкающими выпирающие позвонки, за женскими губами, раскрытые в приятной неге. Аддамс обхватывает его шею, оставляя полумесяцы на загривке, и тянет. Не хватает тепла. Оно жизненно необходимо. Согрей меня.       Торп накрывает её своим телом, трогает плечи и ведет к лопаткам, преследуя мурашки. Её кожа, полупрозрачная, бледно-жемчужная, мнется под подушечками, прогибается. Он оставляет поцелуи на ключицах, трепетно выпирающих, и мычит несдержанно, чувствуя её пальчики, запутанные в своих волосах. Его накрывает безумие, а ночь только играет на руку: прячет в себе все злодеяния, от которых избавится на рассвете.       Матрас бесшумно ловит Уэнс, а после гнется под весом юноши, что примостился у разведенных ног. Он ведет ладонью по бедру, проникая под юбку, собравшуюся гармошкой, и цепляет пальцем резинку капроновых колготок в безмолвной просьбе. Девушка приподнимается, опираясь на лопатки, а после свежий холодок пронизывает обнаженную гладкую кожу, будоража тот самый тугой узелок вожделения. Вульва намокает, сочится, и Аддамс отводит смущенный взгляд, утыкаясь кончиком носа в запястье, где волнуется глубокая река в синеватых венках.       — Всё хорошо, — лоснящимся бархатом ложится шепот на внутреннюю сторону бедра, и робкий поцелуй припечатывает его, внедряет в кожу, отзываемую мелкой дрожью. Чуть позже от юбки и нижнего белья тоже избавляются.       Ксавье поднимается выше, нависает густым туманом, беспросветным, и трогает вытянутую шею губами мягко, как водяные лилии гладь воды. Девушка же, прикрыв глаза, выдыхает горячо в чужое ухо, делает алым, и на пробу касается его груди, тянет пальцы по слабым мышцам, хвастающиеся минимальным рельефом, но все равно вздыхает удивленно, как-то рассеянно. Касаться Торпа без препятствий в виде футболки почти так же волшебно и элевато, как причинять людям страдания, упиваться их болью, видя как судорожно дергаются расширенные зрачки в поисках спасения, и загонять в отчаянный тупик. Уэнсдей вкушает запретный плод, смакует сочную мякоть, надеясь, что в ней не окажется гнили.       Она перехватывает его ладонь, устраивает на ребрах, торчащих наружу под тонкой пленкой кожи, и сжимает узловатые длинные пальцы, цепляясь за последние крупицы собственных оков, что грозятся пасть. Внутри все чешется, зудит, и грудь рвется на лоскутки, растягивается под давлением смятения: она путается в собственных желаниях. «Пожалуйста, остановись, я больше не могу это терпеть» против «быстрее, сделай с этим что-нибудь, иначе я иссякну».       Ксавье оставляет влажные следы на угловатом плечике, кусает его, щекочет кончиками волос иссиня-белую кожицу, и читает шрифт Брайля на косточках ребер. Ведет подушечками, едва прикасаясь, к полоске белья и проталкивает нагло ладонь под чашечку бюстгальтера. Выдыхает и сглатывает, потому упругая грудь идеально ложится под пальцы, упирается набухшей горошинкой соска и веет прохладой, согреваясь под горячей хваткой. Аддамс сопит недовольно, поджав губы, но разрешает трогать и мять себя. Она скована, терпит импульсы сладостной гедонии закушенной губой, проглатывает рвущиеся стоны и только прогибается в пояснице. Торпа глушит эта тишина, его бесит эта невербальная речь.       Он стаскивает мешающую ткань и примыкает губами к соску, наконец упиваясь тихим скулежом, пока пальцы нащупывают клитор, набухший, требующий внимание. Аддамс мечется под ним, прячет лицо в подушке и покрывается крупной дрожью под собственные стоны, тихие, боязливые, режущие барабанные перепонки, потому что слышать их непривычно до безумия. И это безумие затягивает в воронку, крутит в водовороте, доводит до исступления. До края обрыва. Уэнсдей падает в безграничную пустоту черной дыры и последнее, что чувствует перед смертью, — его теплые руки и юркий язык.       Её приводит в себя только звон бляшки ремня. Она высматривает силуэт копошащегося Ксавье в темноте, ищет потерянным взглядом его образ и находит его руку на колене, выдыхая облегченно. Торп возвращается к ней, бережно прикрывая от взгляда луны за окном, целует в губы успокаивающе, вбирая в плен жаркого рта то нижнюю, то верхнюю, и подставляет головку члена, обтянутого резинкой, ко входу. Проникает с тихим шипением, болезненным, потому что эта узость выбивает почву из-под ног.       Аддамс стонет, жмется к нему, обхватив за плечи, и кусает в изгиб шеи. Фрикции размеренно быстрые, глубокие, чувственные. Они прижаты тесно друг к другу, словно обмотаны нитями, словно пришиты. Девушка раздвигает ноги шире, едва не примыкая острыми коленками к матрасу, оставляет красные полосы на чужой спине, крепкой, широкой. Ей так хорошо, что становится дурно. Чуждо. Привычно. С ним всегда так происходит. Он всегда ломает, перестраивает, но не напирает. Ксавье причина внутренних изменений Уэнс, а не орудие.       Торп ловит её изящную ладошку у подушки, сплетает пальцы и ускоряется. Вдалбливается до её полукриков, хриплых измученных стонов. Не может не терзать, не может довести до оргазма так просто. Мучает, надкусывая, не срывая мясо с кости. Толкается быстро, грубо, но на пике приостанавливается, скользя внутрь смертельно медленно, не торопясь, и вновь нагоняет темп. Сам рычит глухо, утробно, и выбивает душу из разморенного, уставшего тела, отвечающего на всякие ласки разрядами тока. Ксавье впервые наслаждается чьими-то страданиями.       — Я люблю тебя, — выдыхает ей в плечо, излившись в презерватив. Торп не спешит покидать её тело, целует во взмокшую шею и наслаждается мелкой дрожью девичьих бедер. Собственные мышцы тянут, приятно покалывают, как после тренировки.       — И я тебя, Ксавье, — на периферии сна и бодрствования лепечет Аддамс, получившая свою порцию оргазма минутами ранее, и проводит ладонью по чужому предплечью, прикрыв глаза.       Морфей призывает её к себе, а Ксавье остается в одиночестве с двумя вскользь прозвучавшими фразами.