the world is yours

Тайлер медленно умирал внутри. Тайлер нуждался в помощи, которую ему оказывала доктор Кинботт, потому что разговоры с ней давали надежду на то, что мать ушла из семьи по вине отца, а не из-за того, что её сын плохо учится, балуется, толкает травку в школьном туалете и макает в унитазы визгливых одноклассников. Да, до того, как мать пропала, он был совсем другим. Более того, ему всё прощалось: учителя, видя его невинную и сахарную улыбку, ругали лишь его соучастников, отец вообще всю жизнь делал вид, что не знает своего сына. Мама пыталась разговаривать с ним, просила помочь в воспитании, посидеть на семейном ужине хотя бы в выходной, а он что? У него — дела, расследования, «извини, дорогая, меня ждут, я должен идти», как будто саму маму не ждала рутинная работа в банке и какая-то другая жизнь, подруги, например, летние отпуски, которые она не могла себе позволить с замужеством и рождением ребёнка. А когда она пропала, отец сделался ещё хуже и отстранённее, и не говорил о ней ни слова — как будто Тайлеру всё приснилось и её единственная оставшаяся фотография в рамке на стене была лишь фотошопом, шуткой, которой улыбался лишь тот, кому больше всего хотелось плакать. Отец Тайлера откровенно нервировал. Внутри себя молодой Галпин твердил, что семью не выбирают, он его всё равно любит, но чем чаще шериф клал член на их совместный досуг, — да хотя бы на разговоры по утрам! — тем сильнее хотелось ему врезать. Тайлера, которому в школе для трудных подростков оказали хорошую психологическую помощь и убрали агрессию, испугался. Попросил у шерифа денег «на нужды» и тот дал, даже не спрашивая, а теперь регулярно интересовался, что это они там обсуждают за закрытой дверью. Тебя-тебя, ублюдок, а ещё с тебя по пятьсот долларов каждую неделю. Галпин не желал никому смерти — он желал лишь вылечиться и жить нормально, не думая, что мама, покинув отца и этот проклятый город, наконец-то счастлива, но могла бы сделать счастливым и его. А потом Тайлеру «повезло» познакомиться с Мерилин Торнхилл, узнать, какой кофе она любит и какие колдовские наркотики держит в своих клоунских красных сапогах. То, что происходило внутри подростка отныне, не поддавалось никакому цензурному описанию. Рыжая ведьма подкупила его внимание сведениями о матери, рассказала о том, что та была Хайдом и когда Галпин, нервно посмеиваясь, предположил, что и он тогда мог бы учиться в Неверморе, — он бы однозначно влился в коллектив, другого такого изгоя нужно ещё было поискать, — она всадила в него две иглы, и очнулся юноша абсолютно обнажённый и прикованный к потолку пещеры. Чем больше она разговаривала с ним, тем больше юноша ей доверял, но иногда его отпускало, и он часами отмокал в ванной, смывая с себя кровь и крича в пустоту, что ему, на самом деле, не нравилась роль цепного пса. Торнхилл убивала его руками всех, кто вставал на пути к её цели, и изо дня в день твердила, как мантру, Галпину прямо в глаза: — Ты помогаешь мне добровольно, тебе нравится убивать. Тебе самому это доставляет удовольствие, верно? Скоро таких как ты не станет, цени моменты своего существования, зверь, — она ласково гладила его по вьющимся волосам, хлопала по щеке, а потом набрасывала поводок на тонкую шею и затягивала петлю до синяков, шипя вдогонку: — Храни наш секрет, Хайд! Иначе умрёшь первым. И Тайлер, запуганный и потерянный, хранил. Сеансы с доктором Кинботт стали идти тяжелее: женщина стала спрашивать, что с ним происходит, а у Галпина при виде участия и заботы на глазах появлялись слёзы. Его душили слова, которые он не мог произнести. Он медленно умирал внутри. Он ощущал себя полным дерьмом, когда тянулся к Уэнсдей, которую ему было сказано оберегать до тех пор, пока не придёт нужное время. Ему нужно было обманывать эту пронырливую, умную, настойчивую девчонку, которая решила помериться мозгами с его, чтоб её черти к себе забрали, хозяйкой. Он должен был влюбить её, переманив всё пристальное внимание на себя. Он должен был играть роль психически стабильного, читай: нормального, хорошего и обыкновенного паренька, которого просто очаровала мрачная барби с косой, и пропустил тот момент, когда перестал играть. То была вторая встреча, может третья… Уэнсдей смотрела на него с растущим интересом в своей причудливой манере: хищнически, неотрывно, снизу вверх, по-своему привлекательно, и ему понравилось, что он и делать-то ничего не вынужден. Он бы и не смог. Он бы облажался. Тайлеру повезло, что её, напротив, его неопытность и неловкость привлекли. Тайлер мог сколько угодно говорить себе, что не влюбился, но ещё на вороньем балу он поклялся себе, что продлит Уэнсдей жизнь, если получится. Может быть, он сможет сдержать своего внутреннего зверя перед ней и «по ошибке» откусит мисс Торнхилл голову. Он мечтал об этом иногда, когда действия препаратов проходили и убийства переставали приносить удовольствие. Он мечтал уехать из этого проклятого душащего города и забрать Уэнсдей с собой. Когда она поняла, что он Хайд, и призналась в этом в привычной ей прохладной манере, Тайлер чуть не умер на месте: его охватила и злоба на девушку, — слишком умная, слишком недосягаемая! — и разочарование от собственной духовной слабости, и тоска: ну вот, она сейчас уйдёт из кафе, из его жизни, и не обернётся, обвинит его в стольких убийствах и будет права, а потом гордо сдаст в руки отцу, который даже разочароваться толком не сможет — он вообще не проявит никаких эмоций! Убийца — мой сын, вот это да, вот это поворот. «Как же ты мог?» — будет всё его осуждение из-под нахмуренных бровей. И Тайлер уже знает, что ответит: «А может быть и не смог, не будь тебе так похуй на меня.» Шериф, в конце концов, должен почувствовать хоть какую-то вину — почувствовать хоть что-то, хоть любовь у него была только к матери и то — такая незаметная, как будто её и не было; тоскливый взгляд после её ухода не считается. — Мне пришло видение, в котором ты убил психотерапевта. — это — его будущее? Как мерзко — Тайлер действительно уважает эту женщину, но она, видимо, слишком близко подобралась к ведьме в красных сапогах. Да и вообще — он и школьника одного порвал, пчеловода, друга Уэнсдей, безобидного, как комара, но такого же, к счастью, живучего. Монстр. Как Аддамс может смотреть на него? Не противно было целовать такую мразь, впервые закрыв недоверчивые глаза? — О. И что дальше? — уголок его губы непроизвольно дёрнулся. Тайлер ощутил, как кончики пальцев похолодели. Он медленно умирал внутри — а теперь ещё и снаружи. — Мы обсудим это потом. Но только попробуй поднять на меня когти и ты пожалеешь, что связался с семьёй Аддамс, — говорит Уэнсдей, прежде чем обвить прохладными руками его шею и несмело толкнуться языком меж губ. Её близость была обезоруживающей, её бесстрашие пугало, её сердце едва билось, но она была живее всех живых. Мрачная барби была такой сильной внутри, как хотел бы быть сам Тайлер. Он же обманывал её! Он же… урод. Ей стоило схватить с ближайшего столика неубранную вилку и всадить ему в сонную артерию — и Тайлер бы пообещал себе не перехватывать её руки и стоять на месте. Он бы умер на её руках, если бы Аддамс так решила, если таково было бы её правосудие. Но Аддамс его не судила: она лишь констатировала факты и пыталась понять, действительно ли он был влюблён — значит, это правда волнует её. А теперь она снова целует его. Вау. Тайлеру почти смешно: «знала бы ты, мрачная барби, что я так хочу тебя, что удовлетворяю себя рукой по утрам и вечерам, вспоминая твои пронзительные глаза и осиную талию в бальном платьице. Когда с потолка полилась красная краска и окрасила твою молочную кожу убийственными мазками, а ты улыбнулась и положила себе палец в рот, слизывая алые капли, зверь внутри меня возбуждённо заурчал, шепча: «Моя.»