the world is yours

Инид оказалась невероятно сильной волчицей. Тайлер не контролирует себя, глубоко впиваясь в её бок когтями и уже почти празднуя победу, прежде чем она с воем отталкивается от его морды задними лапами и, кувыркнувшись, смыкает узкую зубастую челюсть на плече, мотая головой, как разрывающий большую добычу крокодил. Уэнсдей смотрит на эту сцену с широко распахнутыми глазами, смотрит и смотрит, в своей привычной гипнотической — но в этот раз не она, а её — манере, и между тем бесшумно отступает в тень, чтобы чуть погодя сорваться на бег и заняться делом поважнее: спасением Невермора от воскрешённого Крэкстоуна; у неё нет времени, чтобы останавливать-спасать своего парня поцелуем, как в сказках, или давать отрезвляющие пощёчины, как в низкопробных мелодрамах. Сейчас это и невозможно: в нём послушно циркулирует медленно тлеющий — из-за боли и адреналина — наркотик. «Прости меня. Прости-прости-прости-прости-прости-» — думает юноша. Он ненавидит очередную игру, о которой его просит уже Уэнсдей: она просит его делать вид, что они чёртовы враги, просит ненавидеть, чтобы притупить внимание торжествующей Торнхилл, спонтанно хватает за руку, ощущая кончиками пальцев, как бешено пульсирует жилка на его запястье, и ядовито называет его «собачкой» на поводке своего «хозяина». Это обидно, но это правда, и Тайлер даже злится натурально, но после чуть не взвывает на красную луну, когда ведьма выходит из склепа с окровавленным ножом и улыбкой на губах. Галпин делает то, чего не должен делать: ломает свою сущность, обращаясь добровольно, но с благой целью — убить плохого человека, — но не учитывает, что его хозяйка оказалась пред своим питомцем неуязвима. Тайлер хотел бы обернуться обратно и помочь Уэнсдей, но она каким-то чудом выжила сама, плохо лишь, что в облике монстра это юношей едва ли осознаётся. У него перед глазами просто две мишени: живучая как таракан барби и проворная волчица, чья шерсть в сиянии луны отливает розовым. А в голове пульсирует: «Прости-прости-прости-прости-прости-» — лишь когда его бьют, царапают, грызут, — когда от непривычной тянущей боли он на доли секунды становится собой. Это отвратительная битва: поражающая своей бесполезностью, неотвратимая, но нужная каждому: так ведь распределились роли в этом мрачном сериале? Каждый должен быть при деле, даже шериф здесь — стоит, раззявив рот и направив пистолет на тварь, в чьих бездумных серо-зелёных глазах отчего-то видит сыновьи. Удивлён ли? Нет, не удивлён — правду о жене он знал. Скорее, разочарован — эта правда только что получила неопровержимые доказательства. От пули, застрявшей в некогда целом плече, Тайлера выламывает, выкидывает из монстроидного тела. Парень обнажён, залит своей и чужой кровью вперемешку; он тяжело, на мелких выдохах, шепчет: — Мне жаль, мне жаль, жаль… — и ему правда жаль — он Уэнсдей больше бы не соврал, не осмелился, будь она где-то там, в пылу смертельной схватки или здесь, склонённая к ему жалкому скрюченному туловищу. Он навредил уже которому близкому ей человеку, подруге — простит ли она его в который раз, даже если всё это произошло не по его желанию? Шериф зажимает несколько его рваных ран бинтами, подсовывает под грязные бёдра куски бывшей одежды. Молчит, на руках относя в машину. Колёса фургона увязают в мокрых листьях и подпрыгивают на муравейниках, когда он лавирует между исполинскими лесными деревьями и устремляется в больницу, не позаботившись о лежащей в таком же разбитом состоянии школьнице. Тайлер сидит, свернувшись в беззащитный калачик, отчаянно пытаясь держать глаза открытыми. — Ты бросил… Инид… там? — губам тяжело говорить. Вещества внутри него почти не осталось, но он отворачивается к холодному боковому стеклу, пытаясь проконтролировать лезущие из орбит глаза и растущие во рту клыки. — Её подберут одноклассники, — «а ты-то нужен только мне.» — Я д-должен помочь… Уэн… — Нет! — ладонь хлопает по рулю, задевая клаксон. — Сколько раз мне запрещать тебе видеться с ней? Может мне пора перейти к домашнему аресту? — Запасись с-стальными наруч…никами, транками и тер-рпением. Но я всё равно… уйду. Шериф заканчивает спор как обычно: просто переводит тему: — Не засыпай, сын, мы почти приехали, — но сын, как обычно, его не слушает. Спустя два дня Тайлер лежит в одиночной палате, удивительно живой и необъяснимо счастливый, и над ним нависает его любимая мрачная барби, пока Вещь обустраивает в вазе два чёрных пиона, пахнущих сырым кладбищем: у Аддамс своё понятие романтики. — Нам нужно поработать над твоей устойчивостью к ядам и прочим веществам. И извиниться перед Юджином и Инид. Обязательно, — только и говорит, суровая и вытянутая. Узкая ладошка с накрашенными в чёрный цвет ногтями неловко пристраивается у его забинтованной руки, скользит со скальпельной остротой по скрытым, уже заживающим царапинам. Её морозное дыхание ворошит его грязную чёлку: она чмокает его в центр лба, словно покойника, оставляя блестящий помадный след, и Вещь смущённо отворачивается к окну, будто увидел что-то непристойное. — Всё, что ты пожелаешь, Уэнсдей, — покорно протягивает Галпин, зачарованно заглядывая в бездонные омуты, обрамлённые угольными ресницами. А когда она уходит, сводит брови на переносице и нервно стискивает в руках покрывало: а вдруг и она будет им помыкать? «Простите, мисс Кинботт, ваша помощь была бы как никогда кстати, как же мне жаль…»