the world is yours

Невермор был удушающе приветлив к новичкам: Тайлер понял это по глазам своих нынешних одноклассников, по шепоткам, которые витали вокруг его персоны — а теперь и вокруг Уэнсдей, потому что она была рядом с ним и была с ним. Это же ты тот сумасшедший убийца?

Приятно было отправить в ко́му моего соседа по комнате?

Его уродливая рожа будет преследовать меня в кошмарах…

Новый директор чокнулся?

Блять, а вдруг он обернётся в монстра посреди урока?

Эй, Аддамс, держи своего зверя на привязи!

— Игнорируй. Эта школа — единственное безопасное место для таких изгоев, как они. Им не хочется вторжения в их маленькие иллюзорные мирки, где так приятно самоутверждаться и делать вид, что они нормальные. Таких можно лишь пожалеть. Но не нужно. Не заслужили. Кончики накрашенных ногтей едва касаются косточки на мужском запястье: жест «иди за мной.» Тайлер привыкает к интимным прикосновениям быстрее, чем Уэнсдей, и тянется к ним жадно: тут же сцепляет их пальцы в замок, наслаждается миниатюрностью женской ладони и поглубже вздыхает, покорно ныряя следом за своей девушкой в бездонную глубину ветвистых коридоров и немых упрёков: он здесь не впервые, его многие знают ещё как бариста из городской кофейни, но тем хуже — сравнивают с прошлым образом нормиса и то скалятся в отвращении, то хмыкают, мол, я так и думал, ты был слишком подозрительным, слишком сахарным, но когда я узнал, что тебе по вкусу драть людей до неузнаваемости, всё вдруг встало на свои места. Уэнсдей чужие нападки никак не комментирует: она молча повторяет своё любимое наказание с пираньями в бассейне и её отстраняют от уроков на две недели. Галпин не знает, что чувствует в тот момент сильнее: щемящую сердце нежность или безумное возбуждение. Он бесконечно очарован. Он бесконечно благодарен. Не примите за хвастовство, но он также бесконечно счастлив — настолько, что, кажется, никто такого до него ещё не испытывал. Галпина ничуть не беспокоит клеймо изгоя среди изгоев, как и не волнуют бестолковые попытки шерифа заговорить — раньше надо было, раньше, столько шансов — лет — уже упустил. Когда его сын приходил домой в окровавленной одежде, когда его сын ночевал не дома, а в проклятой холодной пещере, прикованный к потолку цепями, а после прятал синяки под длинными рукавами и неловко отнекивался, мол, был у друга, потом подрался, почему отец ему верил? Может, правда была ему не нужна? Пусть так. Зато семья Аддамс за короткое время стала Тайлеру родной. Семья Аддамс тоже знала, кто он такой, а ещё — сколько тел он разорвал и по чьей воле, но она не игнорировала его как явление и находила для него, чужого, время точно также, как и для своей родной дочери. Они могли просто поговорить об искусстве убийств или любимых художниках за ужином и даже обсудить будущую учёбу в Неверморе. Мнением Тайлера интересовались — вау, такое возможно? Поэтому… что плохого могло с ним случиться? — Я служу тебе, — говорит Тайлер, склоняя кудрявую голову к груди, пряча зажмуренные глаза. Возможно, в нём сейчас говорил его хайд, его тёмная частичка, которая любит быть на цепи и срываться по первому «фас», потому что потом приятно получить в награду ласковые поглаживания по голове. Тайлер думает ещё чуть-чуть и добавляет, уже от себя: — Я люблю тебя. Прямо здесь и сейчас он с ней — абсолютно и целиком принятый, осмелевший, открытый, обнажённый. Уэнсдей смотрит на него с опасливым любопытством, слушает — с восторгом, позабыв уже о незапертой на ключ двери и том факте, что новый вездесущий директор мог исключить из школы и Галпина, пробравшегося к ней ночью через окно, и Уэнсдей, впустившую его, и даже Инид, зажимающую своего парня в этот момент в закрытой оранжерее, где подсмотреть их непоцелуи могут только мухоловки и мутировавшие кактусы с уродскими цветочками в форме глаз. Тайлер не ждёт ответа, потому что помнит, что Аддамс говорила ещё давно: она — не для любви, она всегда ставит свои интересы выше, с этим надо либо смириться, либо уходить. Тайлер не уходит, ведь всё ещё помнит, что нравится ей как человек и как хайд, — это Уэнсдей сказала ещё на каникулах, целуя Тайлера в лоб, когда тот во второй раз обратился в фехтовальном зале. Умудрился оставить на её щеке царапину и чуть не укусил, срываясь от запаха сладкой крови: для хайда она вся была вкусной, от макушки до пяток, во всех смыслах; её хотелось вылизать, вжать в себя, залапать осиную талию и бёдра до синяков, а после взять её, грубо и быстро, так, как хотелось уже очень давно и так, как он был уверен, она ему не позволит. Тогда он опрокинул Уэнсдей на пол, почти что обернувшись, заполошно и испуганно — от самого себя, опять — дыша, а она поцеловала его в лоб, чёрт возьми, потом в нос, через секунду — поймала своими губами его нижнюю губу, так непривычно ласково, что он сперва не поверил, что это та Уэнсдей, которая утром показывала ему детскую паровую гильотину для кукол и игрушечный электрический стул в собственной комнате для пыток. Галпину не нужен ответ. Его девушка учит его жить сегодняшним днём и сегодня — он всё ещё ей нравится. Юная Аддамс сканирует его обнажённое тело взглядом, непривычно шумно вздохнув, отчего туго заплетённые косички вздымаются вместе с её грудью. Она живая, не такая по-кукольному мрачная, какой кажется благодаря своей серовато-мраморной коже. На её щеках, как при горячке, вскипает отчётливый румянец. — Из нас двоих одежды нет на тебе, но чувствую себя уязвимой всё равно я. В чём же дело? — она задаёт вопрос не парню, но себе, пытаясь оперативно разгадать такое любопытное наблюдение, но не получается. Тайлер с тихим смешком опускается перед ней на колени, чинно сложив руки на коленях, словно даёт выбор: подойти или нет. Уже не жмурится опасливо, — слова уже не вернуть, пути назад нет, да и не хочется никуда сворачивать, хочется прирасти к полу в её комнате и остаться рядом — и смотрит из-под вьющейся чёлки как-то особенно нагло, а ещё раздражающе уверенно улыбается — да уж, сейчас он действительно не уязвлён. Он чертовски спокоен. Даже когда она подходит и касается холодными ладонями его шрамов на плече и груди: их не так много, на самом деле, и великолепная регенерация окончательно устранит их через пару недель, но пока что — кожа под ними тонкая, ребристая, чувствительная и почти такая же красная, как его прикушенные пухлые губы. Галпин чуть ли не узор на отпечатках её пальцев считывает, так он вдумчив к её прикосновениям; Уэнсдей молча сверлит его чёрными глазами — сейчас она выше, поскольку Тайлер сидит на коленях, и ощущать себя загипнотизированным этими глубокими глазами, но в то же время свободным, с чистыми мозгами и кровью без примесей, невероятно. — Прикоснись ко мне, — уверенно произносит она, проводя ладонями дорожку от его плеч до шеи. — Так, как хочешь не только ты, но и хайд. Ей не нужны нежности. Вернее, не так: Уэнсдей привыкла к ним и её злит понимание того, что это не то, чего хочет сам Галпин. Он постоянно одёргивает себя, его тело рядом с ней — сплошной комок нервов, особенно когда Аддамс порывалась расстегнуть его ремень или скользнуть пальцами под футболку. Он лишь аккуратно улыбался и переводил всё в одни поцелуи — да, страстные, да, глубокие, но не те. Он искренен в своей любви, но неискренен в желаниях. Аддамс считывает это и бесится. Она не скрывает от него абсолютно ничего и не хочет, и он не должен, раз уж теперь служит ей и любит её. — Ho paura di farti del male, — голос Тайлера сипит от возбуждения, и ему откровенно тяжело собирать слова в предложения. Тем не менее, он рывком спускает с неё чёрные пижамные штаны вместе с бельём и припадает губами к плоскому животу, большими пальцами с нажимом оглаживая тазовые косточки. От его больших тёплых рук кожа Уэнсдей покрывается крупными мурашками. Она охает, прежде чем шёпотом замечает: — Vedo che impari velocemente… Она позволяет его рукам жёстко сминать её бока, ягодицы и развести нетвёрдо стоящие ноги в стороны. Ей интересно наблюдать, как странно одинаково их тела реагируют на прикосновения, причём неважно, насколько они интимны: Уэнсдей могла лишь поглаживать его по голове (хотя по правде говоря, это была её единственная опора, потому что колени удивительно быстро подкосило, но так всегда бывает, когда она рядом с ним, так что это перестаёт удивлять), как ласкового кота, но это уже вызывало в нём какие-то хриплые вздохи, напоминающие волчий вой. Он сбивается с дорожки поцелуев на её бедре и бросает короткий взгляд на зажмуренное, ещё не знающее, что ей предстоит, лицо. Улыбается. Аддамс едва сдерживает громкий стон, когда язык Тайлера напористо оглаживает её половые губы. Один раз, второй, третий, чтобы скользнуть после в гладкую глубину, лаская стенки изнутри не просто уверенно, но быстро и размашисто, до отчëтливого и постоянного «а-а-ах-х-х» — и забившегося в агонии дыхания. Когда он касается клитора и слегка оттягивает его губами, в наглую играется, Уэнсдей шипит, словно кошка, стискивая его кудряшки в кулаке и крупно вздрагивая; тело не знает, то ли отстраниться, то ли податься навстречу добавившимся к языку пальцам, не дающим и секунды передышки. Сердце Тайлера стучит, как безумное. Кровь циркулирует, греется, пламенеет прямо в венах, утекает из мозга и концентрируется в ноющем от желания паху. Его буквально выламывает от того, как дрожит под ним девичье тело. Как оно поддаётся его ласкам, разрешая быть собой. Сейчас Галпин такой, каким он хочет быть. Хайд внутри не против, потому что они синхронизируются в желаниях. Они хотят разложить Уэнсдей на полу, прямо на её одежде — и делают это. Уэнсдей покорно стаскивает с себя ночную рубашку, прогибается в спине, насаживаясь на его пальцы и не сводя глаз с его движущейся руки. Она словно бы не может понять, почему он так быстро умудрился сделать её постыдно мокрой; почему это так приятно; почему она не хочет ничего контролировать, вверяясь ему. Тайлер облизывает губы и шумно сглатывает — она тут же переводит на него взгляд. — Я бы съел тебя, если бы не знал, что захочу потом ещё и ещё, — протягивает Галпин вместо стона, на выдохе, добавляя третий палец и ускоряясь; у него стоит крепко, хочется так, что страшно теперь начинать — заканчивать такими темпами придëтся через минуту-две. Он говорит словами хайда, хочет добавить что-то от себя, но вдруг понимает — добавлять нечего, эта мысль тоже получилась одна на двоих. Он тянется за поцелуем, горячим как кипяток, потому что его мрачная барби уже не такая холодная, как обычно — её дыхание тёплое-тёплое, и кожа щёк, плеч и груди краснеет, как на морозе. Впрочем, это же неважно — она нравится Тайлеру любой: укутанной в сто слоёв чёрно-белой одежды и обнажённой, маленькой и хрупкой, как бабочка. Ради неё он не только выучит итальянский, он...

...сделает всё, что угодно.

Тайлер в последний момент тянется назад, к её кровати — за подушкой под спину и за презервативами, и, достав нужное, широко разводит девичьи ноги в стороны, наглаживая бархатную кожу бëдер как одержимый — его заводит, как она раскрыта и обнажена перед ним, он хочет много, быстро, так, как давно хотел и часто видел во снах: на полу, на столе, на кровати, в её ванной, у её стены, у окна, у её двери в коридоре, на улице, за переулком, в кафе, в бассейне, на полигоне, в своей комнате, в машине, на колесе обозрения, в кинотеатре, на своей кровати, в своей… О господи… Он входит в неё чуть ли не со всхлипом, зажимая его зубами как можно крепче, и теряется от ощущения влажной тесноты и экстаза — это горит в отражениях чёрных-чёрных зрачков Уэнсдей, на которую он смотрит, как на божество, не иначе. Она не просит его остановиться, не просит двигаться, не ждёт поцелуя — замирает, покорно принимая боль от резкого толчка, вдумчиво вникая в непонятное, не такое приятное чувство наполненности, какое раньше приносили длинные гибкие пальцы и горячий язык. В какой-то момент Тайлер пугается, когда нежные руки Уэнсдей, только-только осваивающей ласку, сжимают его плечи до хруста, хоть это и совсем не больно: кажется, если бы ему оторвали голову, он бы и то не почувствовал, так сильно его глушит собственное возбуждение. Прежде чем он спросит Уэнсдей о том, не больно ли ей, она выгибается, обхватывая его взмокшее туловище тонкими ногами, и хрипит, откидывая чуть встрёпанные косички за спину: — Не скромничай. Покажи мне, как ты хочешь. Она знает, какие хайды на самом деле ведомые, и хочет лишь одного: узнать, чего они на самом деле хотят. Она не заставляет, она просит — ей интересно; её горло приятно вибрирует от стонов, а спину холодит деревянный пол, и это такой контраст, от которого вместе с каждым толчком выламывает судорогой, как под ударами электрошокера. Она знает, как это больно: удары словно приходятся по одной части тела, а всё «чувствует» мозг. Мозг говорит «продолжай». Каждый толчок внутри, перемешанный с болью, словно импульс. Глаза Тайлера, тёмно-серые и глубокие, словно яд, притупляющий эту боль осознанием проклятой влюблённости, дающей Уэнсдей понять: вот, что чувствуют её родители уже шестнадцать лет, вот как это бывает. В его глазах то самое голодное безумие, как при убийстве психотерапевта в видении. То самое болезненное наслаждение — ядовитое, как любовь, пускающая корни в её маленькое скользкое сердечко. Аддамс думает, что она чёртова извращенка, когда кончает от этой мысли. Аддамс интересно: можно ли считать успехом то, что теперь хайд зависим не от крови и убийств, а от секса? Галпину интересно другое: сколько ещё они смогут продержаться за эту ночь. Он обхватывает её под бёдра и усаживает на стол, оттеснив в сторону пишущую машинку и новую главу романа, где девочка-детектив приручает дикого зверя и спускает его на своего врага. Ему настолько её мало, — и это обратно пропорционально тому, насколько он сейчас чувствует себя живым и сильным. Таким сильным, словно мир принадлежит ему.