the world is yours

Шериф не знает, что делать. Вернувшись с очередного дежурства, он застаёт дома мёртвую тишину, слой пыли, который за две недели никто не убирал, тоскливо скулящего пса под дверью комнаты Тайлера — комнаты, единственной за сутки проветренной и чистой, даже слишком чистой: с вымытым полом, без пустых пачек из-под чипсов и вороха кружек с кофейным налётом. Из шкафа пропала добрая половина гардероба, на столе не было ноутбука, зато лежал, как на витрине, обрывок тетрадного листа с торопливо нацарапанными карандашом буквами. «уехал на каникулы вместе с уэнсдей» — очевидно, вместо того, чтобы долечиваться после выписки дома и обсудить с отцом произошедшее. Даже время возвращения не указал! Шериф хотел было набрать сына по телефону, потому что это ему не померещилось и на забавную шутку не походило, но оный обнаружился на заправленной кровати, куда тут же шмыгнул Элвис и где тревожно закрутился, не зная, куда умоститься — он давно отвык засыпать рядом с Тайлером и отчего-то сторонился его, но сейчас пса не узнать: вертлявый, неспокойный, ластится к остаткам хозяйского запаха и тычется носом в заблокированный экран смартфона. Галпин-старший сжимает собственный в руках, отводит взгляд в открытое на проветривание окно, из-за которого штору зажевало наружу. Холод гуляет по его ногам и сердцу. Будем откровенны, им необходимо было поговорить. Но получилось бы? Уже лет восемь как не получалось: Тайлеру стоило хоть раз вскользь упомянуть мать, — хоть непроизвольно, хоть намеренно, чтобы шерифа перемкнуло в беззвучный режим. Она была Хайдом. Она подарила своему сыну такие же страдания и одним осенним утром просто ушла из дома — может быть, животный зов, может быть, сумасшествие, а может быть — она своего мужа и сына не любила так же сильно, как они — её. Как давно его мальчик тоже стал… таким? Когда узнал правду о себе? Сколько на его сердце шрамов? Спрашивать бесполезно. Тайлер не расскажет — возьмёт с отца пример чисто из вредности. Тот смотрит на записку в своих руках, цепляется за женское имя, выведенное на листе более аккуратно и чисто, и сжимает челюсть. И выдыхает. Сын не вернётся домой, а если и вернётся, то не к нему.

***

— Ma chérie, как же ты особенно ужасна сегодня, — Тайлер невольно вздрагивает, услышав подобный комплимент в сторону женщины, но быстро схватывает, что для членов семьи Аддамс свойственно особое выражение любви — и в этом было что-то притягательное. Изящная, похожая на вампиршу леди, в чьём образе нет места радужной палитре цветов, — её кожа — мел, её платье — кусочек бескрайней тьмы — принимает ласку мужа, обнимающего её ладонь, как что-то хрупкое, хрустальное, и улыбается тонкими накрашенными губами совсем не так, как Уэнсдей: умело, ласково, как мама с последней оставшейся фотографии у Тайлера в доме. Фотографии, которую он забрал с собой, как и все мало-мальски важные вещи — потом будет жить хоть на улице, но в отцовский дом больше не вернется. — Прекрати, mon chéri, не смущай нашего страшно милого гостя. Добро пожаловать в семью, Тайлер, тебе непременно понравится у нас, — голос Мортиши Аддамс обволакивающий, располагающий к себе, как песнь сирены. Её бледные руки спрятаны под вуалью матовых рукавов, её высокая грудь вообще не вздымается — она словно безупречно сохранившийся труп, или некая взрослая барби, сложенная из того же материала, что и её дочь. Юноша не может отвести от старшей Аддамс взгляд, такие они похожие и разные одновременно: те же глубокие чёрные глаза, шёлковые чёрные волосы и манера держать голову высоко, гордо, снисходительно ко всем окружающим. Мортиша Аддамс знает, как себя преподать, и производит точно тот эффект, на который рассчитывает: мальчик-Хайд невольно расплывается в скромной улыбке и вежливо благодарит за гостеприимство, осматриваясь в коридоре замка, больше напоминающем вход в бальную залу Дракулы с настенных картин, дочь же — складывает руки на груди и — незаметно для Галпина — раздражённо хлопает густыми ресницами: ярчайшее проявление недовольства, такое в последний раз было лишь тогда, когда её младший брат появился на свет! Ах, это ядовитое, откровенное чувство ревности, как оно отвратительно хорошо сидит на её стервозном личике!.. — Наконец-то наш изящный скорпиончик нашёл себе достойное увлечение, — Гомес едва ощутимо обнимает дочь за плечи, улыбается и краем глаза наблюдает за реакцией обоих: лицо юноши заметно каменеет, серо-зелёные глаза приковываются к макушке с идеально ровным пробором косичек, а Уэнсдей отвлекается на очередной скорпионий выпад и безэмоционально заявляет: — Какой холодный приём, я прямо обожглась. Надеюсь, это всё, что вы заготовили для нас на эту бесконечно долгую минуту, или кому-то тоже есть, что добавить? Пагсли показательно поднимает руки и делает шаг назад — сестре он рад, а шутить или провоцировать её отучился ещё в два года, когда, играясь, дёргал её за косички, а она вывихнула ему большой палец. Все молча проходят на кухню, минуя широкий коридор с мраморным полом, аутентичные картины старых художников и настенные бра в виде подсвечников-черепков. Атмосфера замка Аддамсов готическая, мрачная, отдающая кладбищенской прохладой, но в то же время… семейная? Тайлер с трудом держится уверенно и с каждым шагом всё твердит себе: страх пройдёт, неловкость пройдёт, но Уэнсдей — останется вместе с ним, стоит лишь немного потерпеть. В конце концов, ему оказано огромное доверие: его впустили в самое безопасное место в мире — дом, и статус его отношений с Уэнсдей не опровергается и не подвергается сомнениям — это факт, перед которым она честно ставит своих родителей. Семья Аддамс ничего друг от друга не прячет: жесты, мысли, желания. Но Уэнсдей всегда отличалась от них, стремилась вырасти особенной, выкорчевать из себя все схожести, обесчеловечить, как бы они все и без того не напоминали не-людей. Уэнсдей презирает любовь, дающую человеку лишь комплексы и слабости, но Мортиша всё видит и замечает: как она садится за стол рядом с мальчиком-Хайдом, касаясь его руки под столом, и едва слышно шепчет: — Мои увлечения — это написание детективов, совершенствование орудий пыток и танцы. Не ты. Всё верно, думает Мортиша: он — её слабость, это совсем другое — нечто глубже, серьёзнее. Подобная слабость заставляет чувствовать себя одновременно ребёнком и взрослым, поэтому это так пугает. Для адаптации нужно время. В какой-то момент беседы, льющейся, как симфония из-под смычка Уэнсдей, женщина нечаянно касается кончиками пальцев юношеского локтя. На обратной стороне её накрашенных век отпечатывается свежий образ: обращённый Хайд в фехтовальном зале их замка лежит на холодном полу, нависая над её хрупкой дочерью, лежит и сжимает её талию когтистой лапой — ощутимо, даже неприятно, как заигравшийся кот лапу своего хозяина, но всё же не по-настоящему. Чёрные глаза Уэнсдей широко распахнуты, поодаль валяется фехтовальная маска и погнутая рапира. Она смотрит прямо, неотрывно, бесстрашно, дышит ровно — читай, почти не дышит, это норма, — и наконец протягивает руку к морде монстра, царапая мякоть своей нежной кожи о его шершавую. Накрашенные пухлые губы протягивают монотонно: — Контроль. Помни о контроле. Да, вот так. Я здесь, вдох-выдох… А-ах! — в конце сбиваясь на растерянный стон. Мортиша смущённо отворачивается, поспешно смахивая с себя образы увлёкшихся подростков. В реальности же — даже не вздрагивает, не теряет сознание подобно ещё неопытной дочери: у неё был великолепный мёртвый учитель и много лет практики, чтобы отточить навык. Кажется, с её дочерью всё будет хорошо — сущность Мортиши пропускает через себя лишь хорошие сигналы от вселенной. Пора переписать книгу про монстров, где Хайды упомянуты как жестокие и кровожадные. Да, они чересчур легко поддаются любому — и хорошему, и плохому — влиянию, но именно гибкость их мозга позволяет быстро находить-перещёлкивать эти тумблеры, а сердце помогает зафиксировать этот результат. Сердце Тайлера и Хайда одно на двоих, и оно, вероятно, бьётся ради Уэнсдей — в противном случае она была бы давно разодрана на куски. — Не хотите обучиться фехтованию, Тайлер? Наша грозовая тучка великолепно управляется с рапирой, она могла бы подготовить вас для учёбы в Неверморе, — предлагает Мортиша Аддамс, непринуждённо улыбаясь. Юный Галпин чем-то напоминает ей Гомеса в молодости: он был таким же скромным, если не сказать, что нерешительным, но рядом с ней он стал лучшей своей версией: мужчиной-мечтой, который сделает ради своей жены всё — построит замок в дремучем лесу, убьёт любого недоброжелателя, будет смотреть каждый день и ночь, как на сокровище, так смотреть, что о ком-то другом и помыслить не захочется. Он сделает всё — даже будет помогать воспитывать детей и любить их любыми, уважая их личные границы, желания и вкусы. Звучит вроде бы просто, но для многих — вот незадача — практически непосильно. Она отдавала ему свою любовь, он — свою преданность. Безо всяких наркотиков и принуждения, без цепей и манипуляций. Тайлер Галпин нуждался в такой любви. Уэнсдей нуждалась в такой преданности. В следующем видении Мортиша увидит, как Хайд разрывает клыками молодого человека, который причинил вред его девушке. Мортиша стоит рядом с дочерью, сложившей руки на груди и с научным интересом наблюдающей за кровавой сценой: освежает знания в освежевании. Мортиша лишь свидетель, призванный хранить безмолвие, чтобы не спугнуть эти хорошие образы. Аддамсы должны быть счастливы — и будут счастливы — несмотря ни на что.