Признания в любви кровью написаны

      Рассвело — через прорези в жалюзи наконец прорвались солнечные лучи, тонкими полупрозрачными ступенями осветив палату от пола до потолка. С улицы даже доносилось пение птиц, хотя его заглушали периодические крики из коридора. В отделении, куда его положили, далеко не всем пациентам счастливилось выживать. И плач их близких доносился до ушей Ксавье даже через стенку.       В остальном утро выдалось тихим и спокойным — после перформанса, устроенного родителями и Аддамсами по пробуждении, его никто не тревожил. Но произошедшее поселило в душе тревогу: хотелось уже разобраться в происходящем, найти все ответы и наконец зажить спокойно. Главное — не умереть заранее. Одного покушения с головой хватило.       У него сильно болела голова — так, что виски, казалось, проткнули стрелой, а затылок раз за разом ударяли кувалдой. Видения отца и Мортиши всё больше начинали пугать. Особенно после разногласий в их видениях. Какого ребёнка видел отец, а какого видела миссис Аддамс? Могли ли оба видеть то, что действительно произойдёт, но, например, в разные отрезки времени? Являлись ли те дети одним существом, или это два разных ребёнка? И почему у отца в видениях было столько разных вариаций будущего?       И последний глобальный вопрос, который царапал острейшими когтями душу — почему они заявляли об усилении его сил, если в последнее время видения почти никогда не приходили? Единственное, что произошло — его общий сон с Уэнсдей. И тот рисунок, вовремя указавший ему на скорую смерть от ядовитого газа. Видение о прошлом Тайлера он не учитывал — то лишь результат ритуала.       Последним его полноценным видением во сне, что он досконально помнил, хотя после всего произошедшего хотел бы забыть — образ повзрослевшей Уэнсдей с улыбкой на лице и букетом разноцветных роз. То, что он запечатлел на холсте несколько раз, но так и не успел оживить и показать Уэнсдей. А ныне и не хотел бы — потому что осознал, насколько его увиденное будущее перекликалось с тем, что видели взрослые и к чему они хотели прийти из прихоти и мыслей о своей выгоде. Даже если эта выгода была связана со спасением мира — во что Ксавье не очень верил.       В том сне с повзрослевшей Уэнсдей всегда стоял ребёнок. Маленький настолько, что и пол не определить, но его или её лицо очерчивали чёрные кудри, а из-под нахмуренных век выглядывали зелёные глаза. На маленьком тельце — чёрный комбинезон в белый горошек.       Ксавье хотел такого будущего. Но чтоб оно настало само по себе, без вмешательства планов взрослых, которые могли утаить тысячи маленьких, но значительных деталей. И могли извратить увиденное в видении. Вполне возможно, что то была вовсе не счастливая Уэнсдей, а наоборот: либо сломанная так, что улыбалась от боли, либо сведённая с ума песней сирены. А Ксавье хотел по-настоящему счастливую Уэнсдей. В некой её особой манере, но счастливую.       Он совсем растерялся. Убийства, покушения, похищения, секты, семейные тайны, разносторонние видения, общие сны… и где-то в этой мешанине затерялась иголка, на которой микроскопическим шрифтом написали ответы. Но куда бы он ни опускал руку, пытаясь её нащупать — лишь увязал в липком и противном болоте.       Кто-то постучал — и сердце вновь преисполнилось надеждой на приход кого-то из друзей. Но в палату заглянула мама. Ксавье нахмурился и разрешил ей войти. Совесть не позволила оставить родительницу за порогом. Зайдя в помещение, она улыбнулась, подошла к нему и фамильярно села на край койки.       — Зачем ты пришла? — спросил наконец он, а мама же сначала безмолвно погладила его по руке — её тонкие пальцы отвердели от обилия мозолей.       Минуту спустя она ответила:       — Потому что, mon petit, tu seras toujours dans mon coeur. Je t’aime. , — мама взглянула ему прямо в глаза.       — Я тебя даже почти не знаю, maman, — Ксавье отвернулся, но руку отдёргивать не стал.       Её вторая рука вдруг скользнула к его щеке и с нежностью погладила, и Ксавье вернул на неё взгляд: оказалось, на её очах замелькали слёзы. И, как обычно, непонятно, искренние они или нет.       — A messager de loin contez vos nouvelles , — произнёс неуверенно Ксавье, а мама поджала губы, но не убирала ладони с его щеки.       — Ты ничего не знаешь, Ксавье, — она печально усмехнулась. — Я бы забрала тебя с собой в Европу ещё ребёнком. Но твоё место тут, когда моё — там.       — Так просвети меня, мама. Расскажи, почему я почти всегда жил только с отцом? Почему ты лишь обучала меня французскому, дарила подарки из Европы, а потом исчезала? — он совсем не знал, что чувствовать по отношению к матери, как вести себя с ней и что она из себя представляла. Ему было ведомо о ней не больше, чем какому-нибудь их знакомому. Хотя ребёнком он искренне её любил и помечал дни до её приезда карандашом в календаре.       — Винсент рассказал тебе, в чём мой дар? — спросила мама, всё не отнимая пальцев от его кожи.       Ксавье вспомнил, что мама никогда не имела с ним такого долгого прямого контакта. Даже когда обнимала его ребёнком, всегда осторожно, не касаясь кожи. Словно её пугали прикосновения, а вдруг перестали…       — Говорил, ты людей читаешь. Ничего больше.       — Я тоже экстрасенс. Мой дар — это проклятие. Мои умения чем-то схожи с умениями Уэнсдей Аддамс. Я вижу, когда касаюсь. Но только кого-то. И вижу всегда, — он в ужасе округлил от осознания глаза, попробовав спихнуть с себя руки матери, но не удалось. — Я сейчас читаю тебя, Ксавье. Я вижу всё… твоё прошлое и будущее. Я вижу твои мысли, — она хмыкнула и убрала руки.       Всё её тело задрожало и покрылось мурашками.       — Ты уезжала, чтоб не касаться нас, да? — он нахмурился.       — Касаться других экстрасенсов — это кошмар, Ксавье. Я хотела бы быть хорошей матерью… но какое горе, когда касаешься новорождённого, а видишь, как он умрёт. Или видишь его мысли из будущего.       — Так зачем тебе сейчас было меня касаться?       — Чтоб удостовериться, Ксавье. Что я увидела иное. Не то, что было, когда ты был младенцем. Твоё будущее изменилось. Как изменилось будущее твоего отца, когда ты родился, — мама склонила голову, сочувственно улыбнувшись.       — Ты не расскажешь, что увидела?       Она хохотнула.       — Конечно, не расскажу.       — S’il te plaît , мама, — Ксавье постарался взглянуть на неё с мольбой, надеясь, что она сдастся.       Но мама осталась непреклонной:       — Ma puce, я буду нема, как могила. И всё же… теперь я знаю всё, что надо. И я приду к тебе на помощь, когда она понадобится, — её губы дрогнули в ласковой улыбке. — Но одно я тебе скажу… твоя идея о песни сирены — не более чем домысел. Твои чувства настоящие. Honnêtement .       Ксавье хотел ей что-то ответить, но пока раздумывал, она встала.       — Salut, ma puce. À la prochaine , — и мама, не оборачиваясь, ушла.       Ксавье хотел пойти за ней, даже выскользнул из палаты, но в ярком свете белёсого коридора её следы затерялись. Он оглянулся — вокруг сновали только пациенты, да мелькали наряды медиков. Матери нигде в обозримых окрестностях не наблюдалось. Приняв поражение, парень вздохнул и вернулся в постель — большего предпринять ничего не мог.

***

      К нему больше не приходили посетители. Только врачи иногда заглядывали и проводили всевозможные тесты. Под вечер он от скуки заснул, и только с утра ему рассказали, что его хотел навестить Аякс. Но, узнав, что он спит, друг ушёл.       Также поутру Ксавье обнаружил на тумбочке свой телефон. Разблокировав его, он изумлённо поднял брови: мессенджеры оказались преисполнены тысячами сообщений от друзей и даже преподавателей из Невермора. Среди списка сотен чатов с встревоженными друзьями Ксавье обнаружил и короткое послание от Донована Галпина: «Тайлер мёртв. Спасибо, Торп. И поправляйся». Прочитанное вызвало смешанные эмоции.       Больше всего сообщений отослала Энид — более сотни. Частично они состояли из пожеланий скорейшего выздоровления, а другая половина — из рассказов о её буднях в больнице. Она пожаловалась, что её прооперировали, но в будущем её ждала ещё одна операция. Также упомянула, что лечение будет долгим. Вплоть до полугода. Хотя она надеялась, что её принадлежность к оборотням позволит быстрее реабилитироваться.       Ксавье потратил половину дня, отвечая на сообщения. Это вызвало даже боль и рябь в глазах — пришлось отложить телефон, оставив часть чатов не просмотренными, и просто обессиленно лечь и глядеть в потолок.       — Как самочувствие? — спросила пришедшая медсестра.       — Хорошо. Но глаза устали от телефона, — признался Ксавье.       — Больше жалоб нет?       — Нет, всё хорошо, — медсестра кивнула и, кажется, собралась уйти, но он её окликнул: — Извините, а могу я проведать свою подругу? Уэнсдей Аддамс. Она лежит в коме.       Медработница остановилась у выхода, пожав плечами.       — Я спрошу и вернусь, — заверила она и ушла.       Ксавье просто закрыл глаза — сомневался, что ему позволят уйти далеко от своей палаты и проведать девочку в коме. Но не спросить он не мог — так на душе стало немного легче. И он почти провалился в сон, когда дверь в палату вновь распахнулась.       — Пошли, — донёсся голос медсестры.       Сон мгновенно ушёл, и Ксавье едва не вскочил с кровати от нахлынувших эмоций и энергии. Только внезапное головокружение и тлеющие в душе угольки страха замедляли движения.       Медсестра помогла ему сесть в коляску — идти самостоятельно наотрез запретила, — а после куда-то увезла.

***

      Ему дали пятнадцать минут. Но три из них Ксавье потратил, топчась на пороге и боясь поднять взгляд на девочку, лежащую в одиночной палате в реанимации. Не глядя, прожигая зрачками лишь пол, он медленно стал приближаться. И смог поднять голову, только когда едва не врезался в койку.       Она была сама на себя не похожа — чересчур маленькая, едва больше половины постели. Из зеленоватой кожи, укрытой больничной одеждой — и даже не чёрной, — выглядывали разнообразные трубки, проводки и бинты. Почти всё тело оказалось перебинтовано. Под глазами и вокруг ноздрей пролегли болезненные фиолетовые, где-то почти чёрные, полосы. Безвольно приоткрытые губы казались синюшными, потеряли привычный насыщенный и живой оттенок, так раньше выделяющийся на фоне остальной бледности лица.       Единственное, что радовало — дышала Уэнсдей самостоятельно. Грудь медленно вздымалась и опускалась. Больше её с живым человеком ничего не объединяло. Даже ногти, обычно всегда окрашенные в чёрный, оказались нагими и обнажали нездоровые где-то жёлтые, а где-то чернюшные прореди.       — Ну вот зачем ты так? — спросил у неё Ксавье и обессиленно присел на стул, кем-то заранее приставленный к постели.       В голове скользнула мысль, что он и сам, вероятно, выглядел не намного лучше. Но в зеркало он уже давно не смотрел.       Вместо ответа — тихий стук какого-то прибора.       — Тебе бы уже очнуться… сильно долго спишь, — он облокотился о колени, а дрожащие пальцы соединил в замке. — Это уже начинает меня пугать, — продолжал Ксавье.       Но общаться с девушкой в коме оказалось слишком больно. Говорить ей что-то, а в ответ получать лишь странные звуки аппаратов жизнеобеспечения и полное отсутствие реакции на безжизненном лице. Хотя пару раз ему показалось, что её зрачки двигались под веками. А, может, и не показалось — тогда это было хорошим признаком, означающим, что вскоре у неё присутствовали шансы очнуться.       — Мне бы хотелось, чтоб ты снова была живой, Уэнсдей. Чтоб я мог видеть тебя не только во сне, — он обречённо закрыл глаза, прикусив губу. Боль за неё изъедала сердце изнутри. — Было бы хорошо, если бы я мог тебя разбудить так, как пообещал во сне, — он хрустнул костяшками, надеясь переломать себе пальцы — это не сравнилось бы с мукой видеть ту, кого он любил, полумёртвой.       И всё же он расцепил руки, оглянувшись — камер видеонаблюдения в палате не было.       — Но попробовать ведь можно? — спросил Ксавье сам у себя, вставая.       Ни на что не рассчитывая, парень вспомнил, как пообещал ей её пробудить. Неуверенно дотронулся пальцами до ледяной щеки и чуть увереннее провёл ими по коже, вложив в этот жест всё тепло и ласку, таившиеся в его душе.       Ничего не произошло — чуда не свершилось. Только мурашки защекотали его тело от кончиков пальцев рук до ногтей на ногах. А Уэнсдей спала дальше, никак не реагируя на его глупые попытки пробудить её сказочным методом.       Прикусив губу, он вновь погладил её по скуле, но уже всей ладонью. Ксавье невольно задрожал — от нездорового холода, страха и детской надежды. Уэнсдей же продолжала спать. Только единожды её зрачки скользнули вбок, а в левой руке дрогнула какая-то мышца, но она не открыла глаза.       — М-да, это было глупо, — заключил Ксавье и убрал руку, не в силах больше выдерживать мороз, сочащийся сквозь её кожу.       Он едва сдержал истерический смех, но совладал с эмоциями, сосредоточившись на звуках, издаваемых приборами. Но среди них донёсся едва уловимый знакомый стук пальцев. Прислушавшись, Ксавье, совершенно не доверяя своим чувствам, взглянул под койку.       Из её тени неуверенно выползла покрытая шрамами со швами одинокая рука.       — Вещь?! — Ксавье едва не упал со стула, но удержался.       Он несколько раз моргнул, думая, что сбрендил совсем, но живая конечность не исчезла.       — Вещь?.. — минуту спустя вторил ему очень тихий голос Уэнсдей.