Признания в любви кровью написаны

      Ксавье осмотрелся — в палате он лежал в одиночестве. Вместо людей ему компанию составлял странный букет, возвышающийся на столике подле койки: из чёрной вазы выглядывали усеянные шипами стебли роз, но все — без бутонов. Издалека могло вовсе показаться, что кто-то собрал одинаковые ветви с аккуратно обрезанными концами. Странный подарок.       Он скосил глаза в другую сторону — там, оказалось, тянулось длинное окно, хоть обзор на панораму снаружи скрывали закрытые жалюзи. Кажется, стояла тёмная ночь — через узкие прорези в жалюзи не прорывалось ни единого лучика света. А на матовом белом подоконнике воздвигнулось обилие других, более стандартных гостинцев: различные пышные букеты цветов, несколько книг в красивых обложках, школьные фотографии в рамках и открытки. И всё окружала медленно мигающая жёлтым свечением гирлянда. Невольно Ксавье улыбнулся: не ожидал узреть столько украшений у себя в палате. По обилию ярких и пёстрых акцентов быстро удалось вычислить умелую руку Энид.       Тотчас он попробовал присесть — это удалось без особых затруднений. Мышцы истощились за время без занятий бегом, фехтованием и индивидуальных попыток тренировок на турнике, но в остальном он ощущал себя сносно. До любого физического труда телу ещё требовалась реабилитация, но радость доставила и возможность присесть без боли.       Вокруг продолжали мерцать экраны всевозможных аппаратов, но хотя бы из шеи больше не торчала трубка. На её месте — лишь бинт, закрывающий рану. Также отсутствовал и назогастральный зонд — что логично, ведь Ксавье смутно припоминал, что иногда ел и без помощи извне, несмотря на пребывание в спутанном сознании. Но ныне вместо зонда, щекочущего одну ноздрю, ему обе раздражала назальная канюля. Воздух, поступающий из неё, оказался чересчур чистым, до дурмана.       Ксавье проследил, куда тянулась трубка — и обнаружил довольно небольшой кислородный концентратор почти под койкой. Он предположил, что мог бы с ним даже передвигаться по больнице, если найти тележку или нечто вроде неё. Но идея просто вынуть канюли из носа показалась привлекательнее — ему в организм поступало слишком много кислорода.       Он опустил босые ноги с койки на тёплый пол палаты и решился: оторвал все датчики, — аппараты недовольно запищали, — сорвал с лица проклятые трубки и подумал даже выдернуть из вены на руке иглу, через которую поступал препарат из капельницы. Но вовремя остановил себя: мешок с лекарством оказался прикреплён к штативу на колёсиках.       Дышать без канюль сложнее не стало — наоборот, легче. Изобилие кислорода прекратило путать сознание.       Волоча за собой конструкцию с капельницей, Ксавье двинулся к выходу из палаты. Ему хотелось найти хоть кого-то. Врачей, друзей, пусть даже отца — неважно. Больше всего он жаждал добраться до палаты Уэнсдей, наконец взглянуть на неё вживую за долгое время, но даже слегка затуманенного рассудка хватало для осознания — его никто мгновенно к ней не допустит, даже если он начнёт унижаться, умоляя об этом. А угрожать, как отец, он так и не научился.       Выйдя из палаты с приглушённым светом в преяркий коридор, Ксавье не поморщился — зажмурился, и ещё долго не мог открыть глаз. А когда смог их разлепить — увидел пред собой несколько медиков.       Зато далеко идти не пришлось.       — О, ты очнулся? Ты куда решил пойти? — с улыбкой спросила какая-то молодая врач.       — Сообщить, что я очнулся… — неуверенно пожал плечами Ксавье.       — Ну, замечательно, — улыбнулся другой врач, натягивая на лицо маску. — Только вставать с постели не стоило. Давай, возвращайся, — и его повели обратно, игнорируя все возражения, словно не верили, что он себя чувствовал нормально.       Посадив его на койку, медики прикрепили временно датчики обратно, привезли какие-то новые аппараты и иное оборудование. Потом сказали выставить руку — и тотчас взяли из пальца кровь на анализ. Потом светили фонариком в глаза, стучали молоточками по частям тела, просили показать какие-то движения или эмоции. Холодной поверхностью стетоскопа касались то груди, то спины. Потом ощупали лимфоузлы и заставили показать горло. Иногда интересовались о его ощущениях.       Под конец всех манипуляций, которые до жути его смутили — он ощущал себя не больным, а какой-то подопытной обезьянкой, — врачи сделали какие-то заключения, что-то записали и обговорили между собой. И только тогда, словно опомнившись, спросили, не голоден ли он.       Отказываться Ксавье не стал. Вскоре ему медсестра привезла поднос со стаканом чистой воды, миской бульона и тарелкой с овощным салатом. В углу подноса лежали яблоко и банан. Он с радостью, отстранившись от всех дум, приступил к пище и опомнился только, когда от всего его то ли завтрака, то ли ужина остались лишь яблочный огрызок да банановая кожура.       Кто-то постучал. Ксавье отложил пустые тарелки и настороженно разрешил кому-то войти, надеясь, что его одиночество нарушит кто-то из друзей. Хотя и к беседе с отцом он ощущал себя морально готовым. Но в палату зашли совершенно другие люди, которых он даже не сразу смог узнать. И всё же в статной фигуре вычурной женщины в чёрном платье и её низкорослом экстравагантном спутнике легко узнавалась эксцентричная пара Аддамсов. Они шли под руку и удручёнными комой родной дочери не выглядели, хотя веки Мортиши были опущены в неопределённой эмоции, а Гомес водил взглядом из стороны в сторону.       — Добрый… вечер… — неуверенно поздоровался Ксавье, обнаружив, что его голос оставался хриплым.       — Ох, какой вежливый юноша… — протянула миссис Аддамс, театрально приложив руку к сердцу. — Только сейчас не вечер и никак не добрый. Хотя, это было бы ужасно, будь это утро добрым.       — Так и знал, что Невермор остался волшебным местом с лучшими людьми на планете, — улыбнулся во все зубы Гомес и подошёл к дивану в углу палаты.       Ксавье подумал, что он просто присядет, но ошибся — мужчина сдвинул диван к центру и помог жене красиво присесть. Потом и сам присел, с нежностью погладив её по руке. Удивительно, как у этой демонстративно любящей друг друга пары родилась чуждая всем эмоциям Уэнсдей. А возможно, у девочки просто психологическая травма с детства. Не все дети принимают родителей, чересчур активно друг друга любящих даже на людях.       Возможно, Ксавье бы мог обрадоваться приходу этого необычного семейства, но никак не после того, что узнал от отца. Ему в упор не нравилось, что взрослые хотели за него решить его судьбу. Пускай и его желания, — возможно, мнимые, — совпадали с их. Но чего уж ему точно не хотелось — насильно волочить Уэнсдей под венец. И в столь юном возрасте. Ему женитьба казалась чем-то нормальным после лет двадцати пяти.       — Как тебе мои розы, дорогой? — Ксавье с удивлением отметил, что обращались к нему.       Вероятно, уже считают за члена своей семейки.       — Эти? — он недоумённо покосился на обрезанные стебли.       — Ох, ну не те же, — женщина брезгливо кивнула на букеты, заполонившие подоконник. — Впрочем, может, для тебя такое ещё непривычно, я понимаю, — она снисходительно улыбнулась.       — Моя дорогая всегда срезает бутоны и оставляет их гнить в земле. После их, как моё сердце любовь к ней, поедают черви, — произнёс Гомес, и Мортиша расплылась в улыбке.       Ксавье предпочёл просто отвести взгляд. Он решил, что недостаточно хорошо рассмотрел гостинцы на подоконнике.       — Гомес, мы смущаем мальчика. Не хочу портить отношения с будущим мужем нашей тучки, — Ксавье тотчас же поморщился.       — Нам известно, что твой отец уже рассказал тебе об этом. Мы были против. Но что уж поделаешь… возможно, держать секреты от детей и вправду не стоит. Уэнсдей только не скажи одно слово правды, и её буйный молодой нрав придумает историю страшнее подростковой комедии, — задумчиво протянул мистер Аддамс.       — Почему вы сейчас со мной, а не с ней? — не выдержал Ксавье, пронзительно взглянув на чудную семейную пару.       — Мы с самого её попадания сюда не отходим ни на шаг, — Мортиша склонила голову и опустила взгляд в пол. — Я пыталась связаться с её духом, чтоб понять, как она могла так нас разочаровать. Весь смысл приключений — быть на волосок от смерти, но убегать от неё. Игра со смертью — лучшая детская забава. Но Уэнсдей, моя крошка, умудрилась заснуть долгим сном. Таким, что даже родной матери не позволила с ней поговорить…       Ксавье едва не рассказал о своей беседе с Уэнсдей во сне, но одёрнул себя: побоялся, что это откровение чревато тем, что его поженят на ней ещё до совершеннолетия. И первая брачная ночь закончится его мучительной смертью. Ну или его длительными пытками. Интересно, можно ли их отнести к особо извращённому виду БДСМ-а? И какое вообще отношение к этой практике у Уэнсдей? Наверно, если она его и принимает, то только когда наказывает она.       Он затряс головой — присутствие Аддамсов на него сильно плохо влияло.       — Ты о чём-то задумался? — спросил кто-то из них.       — О, нет, никак нет… — оправдался Ксавье и сглотнул слюну. — Разве только о том, зачем вам брак между мной и вашей дочерью?       — Так правильно, — сказал Гомес, и Мортиша закивала.       — Мои видения касаются чего-то хорошего, дорогой. Я знаю лучше всех на свете, что твоя связь с моей дочерью — это благо.       — Благо в нормальном понимании, или в вашем?       Аддамсы усмехнулись.       — Какой ты забавный… ладно, я зайду с другой стороны. С той, с какой это видит твоя семья.       — Не утруждай себя, Мортиша, я это сделаю повторно, — в палату бесцеремонно ворвался отец, а за ним следовала утончённая женщина его роста.       — А я объясню более доходчиво, — вмешалась она, и через почти каждое слово разило французским акцентом. — Salut, ma puce! Je suis content de te voir!       Ксавье быстро узнал свою маму, Патрисию Торп, уроженку Лиона — города во Франции, близкого к границе со Швейцарией. Кажется, она с рождения росла в окружении богатств и Альп, но последние оказали на неё куда больше влияния. Патрисия — худая женщина с каштановыми волосами по плечи и фонарями зелёных глаз, но её телосложение скрывали в обычной жизни наряды на размер больше, а на досуге — экипировка альпиниста. Ныне волосы мамы были собраны в высокий пучок на затылке, а тело скрывалось до колен под воздушным платьем и клетчатым жакетом поверх.       — Ça va, мама? — Ксавье искренне удивился приходу матери. Обычно она исчезала на месяцы, уходя покорять новые вершины. Однажды такой её уход закончился рождением Сольейт.       — Если бы тебя не пытались через день убить, всё было бы намного лучше, ma puce, — отметила она и подошла поближе к нему, легко улыбаясь. — Как видишь, тебя пытаются убить, чтоб не допустить твоей связи с Уэнсдей Аддамс. Так понятнее, чего это так важно?       — Так может, лучше не настаивать на этой связи, и тогда от нас обоих отстанут? — фыркнул Ксавье, а Мортиша Аддамс вдруг засмеялась.       — Винсент, ты не сообщал, какой твой сын забавный.       — Есть у него такая позорная черта, — кивнул отец. — Ксавье, вы увеличиваете силу друг друга. Напомню, ты стал видеть видения о хайде примерно с момента приезда Уэнсдей в Невермор. Быть вместе — такая ваша судьба. От неё вас спасёт только смерть.       — И какой же толк от этой судьбы, кроме якобы прославления нашего рода?       — Иначе миру конец, — сказала ласково мама и взяла его за руку.       — А, и мой брак с Уэнсдей остановит конец света? Мы не в романтической сказке! — возмутился Ксавье, выдернув ладонь.       — Не остановит он конец света, конечно. Просто вы очень сильные экстрасенсы, и ваши силы помогут в поимке всех, кто хочет этот мир уничтожить.       — А, то есть, у убийц цель — уничтожить мир? И почему я об этом узнаю только сейчас?!       Тут захохотал Гомес Аддамс.       — Не надо столько шума, малыш. Мы не знаем, кто хочет мир уничтожить.       — А я изрядно сомневаюсь, что убийства в Неверморе с этим связаны. Скорее, это что-то другое, — отец поскрёб бороду.       — А, значит, есть те, кто хочет мир уничтожить, но чёрт знает, где они и кто они, а есть убийцы, которые к этому не причастны? — Ксавье хотелось, чтоб эта вся ситуация оказалась всего лишь до крайности бредовым сном.       — Сын, пойми ты наконец! — вдруг вскипел отец. — Мы не знаем, что происходит! Есть только мои видения, видения Мортиши и постоянные покушения и убийства. Из чего, чисто логически, понятно, что ты и Уэнсдей как-то и кому-то, вероятно, какому-то кицунэ, мешаете.       — Великолепно… — буркнул Ксавье, ощущая, как дышать стало тяжелее — не от воздействия сил извне, а от боли в душе.       — Тут никто этому не рад. Но мы не можем идти против правил этого мира. Можем только перехитрить наших врагов.       — А позвольте ещё спросить, — он вырвал из головы первое, что пришло на ум, — какую роль во всём этом играет способность Уэнсдей к деторождению?       Отец переглянулся с миссис Аддамс, но ответила мама:       — Двоякую, ma puce.       — Я вижу видения о чудовище. О ребёнке, в котором нет ничего человеческого, — буркнул отец.       — А я вижу прекрасного ребёнка. И счастливую семейную жизнь, — рассказала мечтательно Мортиша.       — И что из этого вероятнее?       — Никто не знает, — хмыкнул Гомес.       — Надеюсь, я смогу во всём разобраться без всяких браков с Уэнсдей, — заключил минуту спустя Ксавье.       — Ты её разве не любишь? — удивилась Мортиша.       Ксавье ей не ответил.       И едва не улыбнулся от искреннего счастья, когда в палату ворвался медик и сказал, что время приёма посетителей окончено.       Появилось время обдумать всё в одиночестве.