Признания в любви кровью написаны

      Осыпалась штукатурка — там, где она ещё осталась. Пустые оконные рамы колыхались на ветру, лаская слух невыносимым скрипом. Меж многочисленных проплешин в полуразрушенных кирпичах выглядывал тёмный мох, а где-то вдалеке, среди обломков, хлопотали над чем-то крысы. В кровавых лучах закатного солнца на стенах заиграли мрачные тени, отбрасываемые многочисленными голыми зимними деревьями. Иногда в них мелькали крылья возмущённых ворон. Запахи заброшенного здания до носа не долетали, но казалось, что вокруг пахнет смертью — такой же пустынный и безнадёжный запах, как на кладбище.       Хороший запах.       В лицо ударил усилившийся порыв ветра. От холода по коже пробежали приятные мурашки, а края жёлтого шарфа подняло ввысь, вместе с одинокими засохшими или полусгнившими листьями с земли, пролежавшими там всю зиму.       — Завяжи шарф потуже. Замёрзнешь же, — голос Ксавье прозвучал слишком мягко. Как и всегда.       И, как всегда, Уэнсдей не раздражал его голос.       — Ты забыл, что я не замерзаю? — в ответ — тишина.       И лишь его всегда горячие руки резко развернули её к себе и стали перевязывать на ней шарф. Без спроса, без разрешения… ему оно не требовалось. Она позволяла его пальцам орудовать полосой ткани и иногда задевать своими тёплыми кончиками её шею.       Дурацкие мурашки пробегались вдоль тела при каждом его касании.       — Мне всё равно. У тебя тоже, бывает, болит горло, — он безобидно улыбнулся, затягивая шарф туже.       Уэнсдей не шелохнулась. Хотя кожу шеи приятно засаднило. Постепенно приток воздуха прекращался.       — У нас дома пятилетний ребёнок. Душить шарфом ты можешь меня и в спальне, — едва-едва удалось вымолвить ей, когда он несколько ослабил хватку.       Ксавье заулыбался и несильно склонил голову набок. Судя по подрагивающим уголкам губ — он что-то замышлял. Это у них с Мартером черта общая. Кажется, Ксавье заразился ею от сына. Или наоборот. Уэнсдей уже и не помнила.       Иногда она думала, а точно ли у неё только один ребёнок. Его отец походил на шаловливое дитя поболее, чем Мартер. Но Уэнсдей не жаловалась — хотя бы сын у неё благоразумный. В меру. Не такой, как она, несколько черт отца он унаследовал, но в основном Мартер напоминал её.       — Я хочу провести тебе экскурсию по заброшенной лечебнице, — он кивнул на саморазрушающееся здание и отпустил шарф.       Уэнсдей нахмурилась.       — Ты что-то недоговариваешь. А если я ошибаюсь, то ты меня разочаровал. Это самая унылая заброшенная психбольница из всех, что мы посещали, — отчеканила она скороговоркой.       — Второй этаж, левое крыло. Кабинет без двери, — произнёс Ксавье и прытко, словно подражая какому-то оленю, развёл покрытые шипами ветки и прыгнул в кусты.       Уэнсдей кинула ему вслед лютый взгляд, но не пошла вдогонку. До противного наивное дурачество, но иногда она ему это позволяла.       Сложив руки на груди, она подошла к наполовину выбитой входной двери. Бесстрашно толкнув её, Уэнсдей прошла в разрушенный холл. Таких она видела множество.       Не удостоив эту картину даже взглядом, Уэнсдей почти интуитивно нашла лестницу наверх — они с Ксавье в стольких лечебницах побывали, что Уэнсдей на интуитивном уровне знала, где и что искать в каждой новой.       Штукатурка, рассыпанная по полу, с хрустом разбивалась под подошвами её ботинок, а от стен отражалось гулкое и унылое эхо. Уэнсдей его даже не слушала — просто шла к назначенному месту.       Кабинет, не скрытый за дверью, она отыскала быстро.       Оказалось, что Ксавье уже сидел там. На полу, в окружении полок, где сохранились старые медикаменты и устройства для сомнительных — в понимании других современных людей, — методов лечения. Удивительно, как за столько лет никто не вынес ничего из кабинета.       Уэнсдей ощутила, как её губы тронула улыбка. Ксавье показал ей кое-что очень и очень интересное. Она уже предвкушала будущие дни, проведённые за изучением богатств маленькой комнатки.       Ксавье поднял на неё взгляд и кивком пригласил сесть напротив. Уэнсдей не стала возражать. Едва успев присесть, она увидела, что правая рука, которую он сжал в кулак, обильно кровоточила. А в паре шагов от парня лежала старая склянка от лекарства, разбитая на осколки. На одном из них застывала кровь.       — Как ты порезал руку? Дай обработаю, — тут же произнесла она и уже начала искать взглядом среди многочисленных колб то, что могло сойти за антисептик.       Но Ксавье, хотя и заметно хотел поморщиться от боли, лишь хмыкнул.       — Знаешь, какое сегодня число? — спросил он уверенно.       — Четырнадцатое февраля, — отозвалась Уэнсдей буднично.       — И какой это день? — Ксавье склонил голову, расплываясь в ехидной ухмылке.       Уэнсдей тотчас ощутила, как к горлу накатила тошнота. Она даже не стала отвечать, вперив на парня такой взгляд, чтоб он мгновенно понял — вскоре его ожидает мучительная гибель.       — А вот не о том ты думаешь, — он прищурился. — Tag der Geisteskranken, — произнёс Ксавье не с первой попытки.       — День психически больных, — кивнула Уэнсдей. Что ж, ему удалось её удивить. Она и не подумала, что ему известно о таком празднике. — И что с того?       — Мы с тобой два психически нездоровых человека… — произнёс он, раскрывая ладонь.       В крови плавало чёрно-белое кольцо.       — Ты точно псих, — тотчас фыркнула Уэнсдей.       — Ты не лучше, — голос совсем беззаботный, полный почти детской радости. — Может, двум психам пора уже совершить самый безрассудный поступок в их жизни? — Ксавье склонил голову, улыбаясь ещё шире.       — И как я допустила, что у тебя есть рычаги давления на меня…       Уэнсдей не удивилась. Её скорее удивляло, как Ксавье не пригласил её к себе в жёны сразу, как только вернул себе место среди добропорядочных граждан. Он продержался целых полтора года.       Неплохо.       — Это означает «да»? — спросил он, протягивая окровавленную руку ещё ближе к ней.       — Мы определённо сошли с ума, — Уэнсдей кивнула и без всякого отвращения подняла кольцо с его ладони.