Признания в любви кровью написаны

Беглецы

      Все испуганно жались к непальским прилавкам, преисполненным всего — от дурманящих пряностей до предметов для кровавых ритуалов, — и даже назойливые мопеды и рикши находили, как на узкой улочке объехать её стороной на почтительном расстоянии. Но вовсе не от почтения — они её боялись. Бледная американка, ходящая всегда в монохромной одежде, но с одним ярким атрибутом — неизменным жёлтым шарфом, который прошёл все невзгоды и очень хорошие моменты, оставшись без единого катышка. Даже в жару девушка его не снимала. Её звали по-разному: живым призраком, демоном запада, самой смертью, пришедшей, чтоб задушить всех своим шарфом… и ей это нравилось.       Подошвы её элегантных босоножек стучали по плитке, отбивая некий страшный для непальцев ритм. Вообще Уэнсдей не понимала, чего они её боялись — в пользу комфорта она отказалась от винтажных платьев, перейдя на более обычные образы. Но даже в чёрной майке с белыми узорами, чёрных шортах и с жёлтым шарфом она их пугала. Ксавье говорил, всё дело в их национальности и в её выражении лица. Но, впрочем, её это не волновало.       Главное — в Непале их никто не искал, и страна была преисполнена интересных мистических мест. Хорошее убежище. И интересно, и не надо думать, а не найдут ли Ксавье и не увезут ли отбывать срок за преступления, в которых он не виновен.       Она развернулась на каблуках около одного прилавка. Иногда ей заметно не хватало Вещи. Тот бы что-то стащил незаметно и всё. А ей приходилось как-то объясняться с напуганными до полуобморока непальцами, пытаясь донести до них, что ей просто нужна еда.       Торговка фруктами и овощами припадочно всплеснула руками, когда она к ней подошла. От этого Уэнсдей только сильнее нахмурилась. Женщина ещё больше испугалась, что-то закричала и стала сгребать в пакеты фрукты и овощи с прилавков. И всё издалека толкнула к Уэнсдей, жестами умоляя, чтоб она убралась восвояси.       — Спасибо, — просто сказала девушка по-английски, надела ручки от пакетов на предплечья и ушла.       В какой-то момент Уэнсдей привыкла говорить «спасибо». Оказалось, от этих слов её нутро не пыталось вылезти наружу, чтоб освободить место для бабочек и других насекомых. Это просто слово. Приятное слово. Которое могло растопить лёд между разными людьми. Ни в коем случае не слащавое, не милое и не слабое слово. Очень сильный набор звуков.       Беспрепятственно покинув рынок — за «спасибо» торговке народ не прекратил её сторониться, — девушка попыталась остановить какую-нибудь рикшу.       — Говоришь по-английски? — спросила она у какого-то непальца, но тот мгновенно скрылся из поля зрения, едва не обрызгав её водой из лужи.       — Тебе надо научиться воровать всё подряд, моя ученица, — к ней подъехал дядя Фестер на мопеде.       Где-то вдалеке за ним бежал разъярённый гражданин.       Она мгновенно села за дядей, и мопед поехал вдоль города.       — Где вы сейчас живёте?       Уэнсдей назвала адрес.       — На самой окраине города? Так, почему ещё не на чердаке самого богатого и охраняемого дома?       — Не то положение, — уклончиво отозвалась она.       — Четыре года прошло, как вы уехали из штатов, — напомнил дядя, умело объезжая заторы из никак не регулируемого транспорта.       — За это время я успела побывать в плену у сатанистов, откуда украла все книги; Ксавье нашёл последнего живого Йети в горах. Тогда живого. Сейчас у нас ковёр из его шкуры. Пару раз Ксавье едва не арестовали. А ещё я нашла заброшенные храмы.       — Поэтому я вас двоих и обожаю, — заявил дядя. — Но всё-таки, лучше жить на чердаке самого богатого дома тут. Напугаешь его обитателей до смерти под покровом ночи!       — Я подумаю над этим предложением, — Уэнсдей даже улыбнулась.       Вскоре дядя остановился у покатого деревянного двухкомнатного дома в отдалении от города, где Уэнсдей с Ксавье жили уже полгода. Это было одно из лучших их жилищ за последние года — там даже был водопровод. А электричество периодически подавали. До них там жила какая-то бабушка, которая на момент их знакомства была на грани смерти.       Уэнсдей лишь слегка ускорила процесс.       — Будет что-то нужно — сообщай! — бросил напоследок Фестер, прежде чем уехал.       А Уэнсдей скользнула в дом, где она путём долгих стараний навела идеальный порядок. Даже старая и полуполоманая мебель стала приглядной. Мрачной, но аккуратной.       Она оставила пакеты с продуктами в ящике на кухне и зашла в спальню.       Когда сильные руки подхватили её за ноги и подняли в воздух, она едва сдержала порыв ударить наотмашь. Но улыбающееся лицо Ксавье Торпа, — с нормальными туго затянутыми волосами, — её остановило. И вместо того, чтоб его ударить, Уэнсдей положила руки ему на плечи и прижалась к тёплой груди, без которой уже не могла представить свою жизнь. Её холодное тело без горячего тела Ксавье Торпа могло в один момент дойти до абсолютного нуля.       — Ты сегодня должен был вернуться позже меня.       — Так получилось, — ответил он и поцеловал её в губы.       С каждым годом Уэнсдей всё больше нравилось целоваться с Ксавье Торпом. Его иногда шершавые и искусанные, но всегда мягкие губы вдыхали в неё жизнь. Их касания заставляли чувствовать себя человеком. И это не казалось ей чем-то низким.       С каждым годом Уэнсдей всё больше любила Ксавье.       — Что ты сегодня продал? — спросила она, когда парень положил её на кровать.       — Да так, по мелочи. Несколько статуэток, ножей и платьев.       — Если твой бизнес будет идти в гору, нам придётся снова переезжать. Пойдут же слухи о товарах, которые исчезают таинственным образом.       — А ты не хочешь сбегать? — хохотнул он.       — За тебя беспокоюсь.       — Я уже привык жить в бегах, — он улыбнулся шире и снова накрыл её губы.       Она обхватила его плечи и долго не позволяла отстраниться. Долгий поцелуй добавлял уверенности. Стоило наконец признаться… она несколько дней сбегала от него, боясь озвучить один сущий кошмар наяву. От которого почему-то избавляться не хотелось.       Она оттолкнула его и резко присела, поправляя спавшую лямку майки.       — Что не так? — он вновь приблизился к ней, но трогать не стал.       — Как думаешь, Мартер — это хорошее имя для мальчика или для девочки? — спросила она, нахмурившись сильнее обычного.       Ксавье икнул и выпучил глаза. Его челюсть несколько секунд безвольно колыхалась, прежде чем он собрался с силами.       — Ты беременна? — спросил тихо он, присев ещё ближе.       — К нашему несчастью.       — К нашему счастью, Уэнсдей, — шепнул он ей на ухо и нежно поцеловал. — И это имя замечательное. Что-то означает?..       — Нет. Я сама придумала, — соврала мгновенно Уэнсдей.       Где-то зазвонил телефон.       — Да кто?.. — Ксавье покачал головой и взял это устройство деградации. Но через мгновение его лицо просияло. — Молчи, — наказал он.       — Чего это? — она нахмурилась.       — Вещь, ты не поверишь! Я стану отцом! — радостные вопли по ту сторону долетели и до Уэнсдей.       Ничего не говоря, она поднялась с постели и направилась на кухню за ножом.

Уважаемые в обществе граждане

      — Мамуля, посмотри, что я нарисовал! — радостно кричал Мартер, демонстрируя замечательный рисунок с палачом, который отсекал голову свинье в тюремной одежде. Но то, как он к ней обратился, совсем не порадовало Уэнсдей.       — Назовёшь ещё раз «мамулей» — и можешь считать, что матери у тебя больше нет, Мартер Торп-Аддамс, — холодно отчеканила она отпрыску и встала с кресла. — Но твой рисунок — хорошая работа. Правда, твой отец в этом понимает больше, — и она подошла к зеркалу, собираясь приступить к созданию макияжа на выход.       — Папа занят, — пожаловался сын.       — Чем? — Уэнсдей обернулась к улыбающемуся Мартеру и про себя отметила, как же быстро этот ребёнок рос.       Только недавно родился буквально в полевых условиях, под присмотром только какой-то неадекватной целительницы, а уже он разгуливал в смокинге по случаю своего восьмого дня рождения. Высокий для своего возраста, несколько пухлый, с тёмно-зелёными глазами и чёрными, всегда уложенными волосами. Если Ксавье мог ходить как угодно, Уэнсдей привыкла, что так и не научила мужа делать нормальные причёски, то сына она с пелёнок приучила к уходу за собой.       — Я нашёл крысу и пустил её бегать по дому. Папа в ярости! Он так забавно ругается, рисуя котов, чтоб те поймали зверёныша, — похвастался сын.       — Крыса хоть с бешенством, я надеюсь? — Уэнсдей обернулась к зеркалу и стала затемнять веки.       — Так это ты запустил крысу? — дверь в комнату открылась, и на пороге показался запыхавшийся и взлохмаченный Ксавье, держащий за хвост огромную чёрную крысу.       — Тебе понравилось, папа? — сын улыбнулся.       Уэнсдей же припала лицом почти вплотную к стеклу, чтоб скрыть, что тоже улыбнулась. Ей нравилось, как сын объединял в себе обворожительную улыбку Ксавье, несколько шаловливый характер и её любовь к жестокости.       — Да-а-а-а… кажется, через год-другой только я стану полностью седым, — протянул Ксавье, вздыхая.       — Но на тебе ни одного седого волоска, папа! Не ври!       — А ты хочешь видеть отца седым?       — Изменения — это ведь хорошо, да? — Мартер хохотнул.       — Вполне возможно, — отозвался муж рассеянно. — Ладно, я пойду сожгу это чудовище… — добавил он, кажется, давясь от надвигающейся рвоты от мёртвой крысы.       — Я с тобой!       — А после приведи себя в порядок. Подаёшь Мартеру дурной пример, — вмешалась Уэнсдей, когда красила ресницы.       — Терри, я подаю тебе плохой пример? — вполне серьёзно спросил Ксавье.       — Ты очень стильный, папа!       — Ещё вопросы, Уэнс? — спросил муж с насмешкой.       Она ничего не ответила, продолжив заниматься собой. Когда же отвернулась от зеркала — в комнате уже никого не было. Только она и её отражение. В роскошном чёрном платье, нарисованном мужем, с жёлтым поясом на талии и улыбкой на вишнёвых губах, посаженных на строгом и несколько уставшем лице. Чёртовы Ксавье Торп и Мартер Торп-Аддамс научили её улыбаться.       — Ты ж моя красавица! — дверь распахнулась, и на проходе показалась Энид Синклер.       Волосы собраны в высокий хвост, на веках разноцветные тени, а вместо платья — какая-то пижама, идущая градиентом от голубого до фиолетового, которая, кажется, называлась комбинезоном.       — Ты когда в дом зашла? — спросила Уэнсдей вместо приветствий.       — Да только что. Вещь замок взломал. А мы с Аяксом и Фрайдей уже и зашли, — улыбнулась подруга.       — Во-первых: где Вещь, я хочу его мучительно убить. А во-вторых… объяснишь, почему именно Фрайдей?       Энид подошла к ней и для начала обняла. Больше не колебаясь, Уэнсдей обняла её в ответ.       — Я разве не говорила?       — Мы очень редко видимся.       — Ох, ну… ты ж родилась в пятницу тринадцатого, а назвали тебя Уэнсдей. А Фрайдей, вот, родилась в среду тринадцатого. Вот я и подумала…       — Хорошее имя, — прервала её Уэнсдей, и Энид расплылась в благодарной улыбке.       — Мама, а можно с Терри посмотреть, как мистер Торп будет сжигать крысу? — в комнату заглянула миниатюрная семилетняя девочка, у которой на фоне смуглой кожи выделялись голубые глаза, соломенные волосы, заплетённые в две косички, и белое платье до колен. — О, здравствуйте, мисс Аддамс, — тихо добавила Фрайдей.       У Энид брови взлетели вверх, но, вздохнув, она лишь развела руками.       — Только будь аккуратна… — попросила волчица дочь.       — Ты лучшая, мама! — крикнула девочка, оставив дверь открытой.       — Я согласен с ней. Только тут две лучшие мамы одновременно, — в комнату зашёл Вещь, и Уэнсдей наградила его хмурым взором.       — Зачем ты взломал дверь?       — И я очень рад тебя видеть, моя бывшая злая-злая хозяйка, — Вещь прыснул и подошёл к ней, раскинув руки для объятий.       — Я сломаю тебе все десять пальцев.       — У меня ещё столько же на ногах, — он улыбнулся и внаглую обнял Уэнсдей. — И да, вы тут ещё долго? Мне Пьюберт звонил, Аддамсы и Торпы уже заждались! Так внука и племянника увидеть хотят.       — Поедем сразу, как Ксавье соберётся.       — Надеюсь, наш малыш Терри запомнит этот День Рождения! — с надеждой воскликнула Энид.       — Самый запоминающийся у него День Рождения был, когда он в три года на руках у Ксавье сбегал от аборигенов, — отметила Уэнсдей. — После реабилитации Ксавье в обществе — все дни рождения унылые.       — Да брось ты! Они там каких-то крыс сжигают. Чем не шикарное занятие на празднике у восьмилетнего мальчика? — рассудил Вещь.       — Какой побег от аборигенов? — вдруг спросил мальчишеский голосок.       — Это точно твой сын, Уэнсдей, — хмыкнула задумчиво Энид.       А она улыбнулась. Больше детей она не хотела, но тот ребёнок, который соизволил явиться на свет, всё-таки самый лучший человечек в мире. А его отец — лучший мужчина в мире. Уэнсдей не сомневалась в этих утверждениях.