Изнутри

      Калининград сидит в кабинете Москвы. Наконец соизволили провести собрание. Вильгельм вздыхает. Он уже на русском свободно заговорил, а собрание устроили только сейчас, но всех понять можно — спустя пару лет после войны не все в силах. Хотя как тут не научиться: население стало русскоговорящее, по большей части, и он, в одно прекрасное утро стал прекрасно владеть великим и могучим языком. Вильгельм очень боялся, что совсем позабыл немецкий, но позже понял, что в свободном, расслабленном разговоре, он мешает языки, ведь немецкое население всё ещё оставалось у него, как никак.       Сегодня была довольно ветреная погода, моросило с самого утра. Деревья, с уже опавшей листвой, гнулись с хрустом, подвластные ветру. Собрание разделено на несколько заходов. В первую половину дня проходил разговор с городами, которым требовалась реставрация. В случае Твангсте — это полная перестройка города. Как бы грустно не было, городов было много. Все до начала свободно разговаривали, выражали сочувствие, а некоторые и вовсе впервые за долгое время встретились. Вильгельм был один. Нет, он не переживал, он понимал, что никто и не захочет составить ему компанию. Он и сам этого не хотел. Ему нравилось наблюдать со стороны за городами. Они все такие разные. У каждого свой характер, своя история и судьба, и это так интересно. Столько разных городов принадлежат одной стране, а это ещё нет тех (и слава богу, что нет), кто с Урала и за ним. Вильгельм не перестаёт удивляться этой стране. Как он мог раньше думать, что всех русских людей можно описать одинаково, и ведь ничего подобного.       К примеру, вот, Московский — столица, он действительно заслужил это звание, пусть сейчас он сам не свой, утерявший свою настоящую личность, он продолжает делать всё возможное во благо Родине. Около него крутится ребёнок, уж сильно похожий на самого Москву, вероятно, кто-то из городов Московской области. Калининград невольно слышит название дитя: Химки. Сначала Твангсте задумывается, а потом вспоминает, что что-то о нём читал. Ещё пару лет и парню сотня стукнет, м-да, неблагополучное детство вышло (прямо как у отца, хотя сравнивать разные времена не очень тактично). Мальчишка настолько восхищался отцом, что даже бинты повязал так же, как и старший. Жаль мальчика, Москва его не воспринимает и даже не собирается подпускать близко, он к нему, как и ко всем другим городам, относится хладнокровно. Мальчишка выбегает из кабинета, когда Михаил Юрьевич жестом приказывает — именно приказывает — выйти.       Ну, если посмотреть севернее, то вот он — Мурманск. Он на коленках у Архангельска сидит (который здесь только из-за ребёнка), Рома в бинтах чуть ли не весь, немного постанывает от боли, утыкаясь в плечо старшего. Его, конечно, уже начали восстанавливать, но ему всё ещё не лучше. Рафаил готов здесь всех убить, если кто-то на ребенка неровно подышит. Он с Москвой ещё на прошлой неделе яростно спорил о том, что мог бы присутствовать вместо Романа, но тот сказал, что должны быть именно те, кому нужно восстановление, а Мурманск уж точно быть должен, он один из первых в списке на «возвращение к жизни». Калининград думал, что Архангельск Москву на месте задушит. Вильгельм невольно стал свидетелем, потому что вновь сидел в столице и разбирался с документами. Но ребёнка действительно жалко — ему пятидесяти нет, а уже в таком плачевном состоянии.       И даже он уступает Сталинграду. Вильгельм рассматривает южный город, но долго не вышло — он поймал на себе недовольный взгляд Григория и тут же отвернулся. Взгляд у Сталинграда действительно тяжёлый, под ним становиться некомфортно, хочется сжаться и спрятаться, когда алые глаза впиваются в немца. Вильгельм поджимает губы. Он расслабленно выдыхает, когда Волжский направляет свой взгляд на своего собеседника. Твангсте смотрит в окно, за ним ветер всё ещё бушует. Москва собрание начинает, с кем-то что-то обсуждает, после вновь ведёт монолог, рассказывая о распределении бюджета, о планах на ближайшее время, по поводу продуктов питания и всё, о чём стояли вопросы. Вильгельма почти не упоминали, он решил уже все вопросы тет-а-тет, но всё равно сидел здесь, ибо «обязан».       В какой-то момент ударяет гроза и гремит раскатистый гром, его отчетливо слышно, и тут же начинает шуметь ливень. Калининград замечает, как многие напряглись. Конечно, от такого звука ожидаешь уже всего самого худшего. Баренцев со страхом вжался в отца, Ленинград передёрнул плечами, Смоленск нахмурился и обнял себя руками. Только Сталинград виду не подал, но почему-то, Вильгельм почувствовал, что ему тоже стало страшно. Еле заметные морщинки на лице дернулись, один глаз на пару секунд прикрыл, будто готовясь чувствовать на себе обвал здания. До этого у Григория руки на столе были, теперь он их убрал и слегка вжался в спинку стула. Судя по горлу, он очень нервно сглотнул слюну, а после чуть приоткрыл рот, значит, воздуха не хватает — волнуется. А в какой-то момент взгляд помутнел, Сталинград просто застыл и смотрел в никуда. Вильгельм даже сначала с непониманием пытался ещё уловить мелких деталей, но Волжский словно статуя стал. Прозвучал ещё один раскат грома, атмосфера накалилась ещё сильнее. Калининграду стало не по себе, видя напряжённые лица, и пока Михаил Юрьевич что-то говорил, он громко выдвинул стул и встал изо стола, чтобы закрыть окно. Да, с костылями это сделать было довольно трудно, но все ещё возможно. — Вильгельм, вы страх потеряли? — возмущённо спрашивает Москва, когда Калининград с гордостью закрывает окно. Теперь капли дождя агрессивно стучат в окно, а следующий гром слышен максимально приглушённо. — Я вас прекрасно слышал и слушал, — оказывается, было открыто не только одно окно, их два. Калининград закрывает второе и то захлопывается довольно громко. Со звуком стыка оконной рамы приходит в себя Сталинград и так же вопросительно смотрит на Твангсте. Он почему-то только сейчас слышит свой акцент, который так элегантно звучал во времена Российской империи, в веке так девятнадцатом. — Однако, открытые окна мешают многим сосредоточится на нужной информации, — Вильгельм окидывает зал взглядом. Многие перестали на него смотреть и, кажется, успокоились. Рафаил даже благодарно кивнул. Москва недовольно закатил глаза, но больше ничего не сказал, видя, как Александр Невский слегка улыбнулся такому действию Калининграда. Вильгельм останавливает свой взгляд на Волжском Григории, который смотрит проницательно, но уже не тяжело, а так, будто Калининград узнал что-то, что знать ему было не положено. Твангсте улыбку позволить себе не смог, но лёгкая ухмылка проскользнула. Вильгельм вернулся на место. — Извиняюсь, что потревожил.       Собрание продолжилось. Но вот Сталинград и Калининград принялись играть в какую-то игру и постоянно переглядывались друг с другом. В какой-то момент Вильгельм поймал некий блеск в глазах города-героя, но он пропал так же быстро, как и появился. После этого собрания сделали перерыв, и все разошлись по своим делам. Вильгельм знал, что он свободен, и его больше не задержат. Можно уходить, ехать домой, но он почему-то задерживается, ища глазами Сталинград в толпе городов. Что-то в нём было цепляющее и разжигающее интерес. Калининград ведь не трус, он не будет переживать из-за этих алых, прожигающих тело глаз. Наверное, а может и будет. Это ведь всего лишь защитный механизм — где-то внутри его мозг чувствует угрозу. А как её не чувствовать? Город-герой восстал из руин, а из-за кого он там оказался? Всем известно. Именно поэтому Вильгельм так неловко подходит к окну, напротив которого стоял Григорий. В коридоре простиралась ковровая дорожка, так что стука от костылей словно и не было, Волжский и не сразу заметил нежданного собеседника. — Добрый день, Gregor, — внезапно начинает диалог Твангсте и Григорий откликается. Он слегка изогнул бровь, задавая немой вопрос. — Хотел поинтересоваться, в порядке ли вы? Может, другие и не заметили, но вы выглядели весьма тревожно, — а это вообще нормально говорить с чётким акцентом с городом, который вероятно на дух не переносил культуру грёбанной Германии? — Добрый. Я в порядке, нет повода беспокоиться, — Гриша смотрит на оппонента, ожидая ещё чего-то, но Вильгельм, кажется, медленно плавился под тяжёлым взглядом. — Это ausgezeichnet… das heißt… В смысле, это хорошо. Я пойду. Auf Wiedersehen, — Калининград разворачивается и пытается уйти побыстрее. Чувство паники не было ему присуще, но сейчас почему-то стало невероятно некомфортно. Он нервозно дёргает ручку двери, ведущую на лестничную клетку, и никак не может открыть эту чёртову дверь. Сталинград идёт позади, и из-за этого он ещё больше беспокоится, но дверь в итоге поддается и он, наконец, уходит. Что о нём Гриша подумал? Что он больно запуганный, Московский что ли постарался? Надо будет спросить.