Изнутри

      Москва. Красивый город, как и большинство поселений России. Калининграду нравилось в столице, даже тот факт, что если города и люди тихо ненавидели его, то всё равно относились с каким-то теплом. Московский на время предоставил небольшую квартирку недалеко от центра, давал деньги на еду, немного, но для жизни хватало. Люди вокруг помотанные, усталые от суеты послевоенного времени, но всё равно добрые — такова уж русская душа. Он признателен в том, что его не пытают и не допрашивают, хотя, ему всё равно нечего сказать. Он как будто даже рад, что теперь принадлежит этой стране. Ему действительно нравится. Но Вильгельм очень хочет домой. Он сам не понимает, что же теперь есть дом для него. Первым делом хочется вернуться в свой город. Пусть он разрушен, пусть одни руины красуются на улицах, пусть. Он просто хочет поскорее уехать. Но Московский явно пытается держать его в своём поле зрения. Здесь Вильгельм противиться не может. Признают врагом, — если с него сняли это клеймо вообще — если увидят хоть малейшее сопротивление. Интересно, зачем на этот раз Москва вызывает его к себе? Опять какой-то пустяк? Может быть.       Ранее утро. Твангсте сидит на небольшой кровати, смотря куда-то в стену и готовый уснуть прямо сейчас. Он так-то ранняя пташка, но погода сегодня не настроена на ранние подъемы. На улице пасмурно и влажно, небо серое, солнца не видно. Иногда появляется моросящий дождик и тихо бьёт в окошко. Вся обстановка давит со всех сторон, даже душит. Хочется залезть под тёплый плед и не вставать до самого вечера, а то и до утра следующего дня. Но Вильгельма что-то заставляет лениво встать, широко зевнуть во время попытки вытянутся и отделаться ото сна. Но спать всё ещё хочется. Калининград издаёт скрипящий стон, чувствуя, как в теле отзывается плохой сон на жёстком матраце. В комнате мрачно, свет везде выключен, поэтому всё такое же серое, как и на улице. Вильгельм тянется к костылям, что стоят у комода. В ванной комнате свет тёплый и приглушённый, всё вокруг кажется желтоватым из-за него. Кран, слегка покрывшийся ржавчиной, душевая лейка, еле прикреплённая над головой, и пустота. Именно пустота. Здесь было так, словно никто не живёт. Вода постепенно смачивает блондинистые волосы и еле-еле охватывает всё тело. Вильгельм стоит, обняв себя руками, вновь задумавшись и находясь где-то в своём мирке. Часы в соседней комнате громко тикают, так, что даже сквозь шум воды слышно. Так некомфортно. Так тихо. Несмотря на все фоновые шумы. Ощущение слежки. Словно вся страна за Калининградом наблюдает, глаза каждого жителя устремлены на него и сверлят своими взглядами, полными укоризны. Это и есть одиночество? Когда тебя все бросили, когда никто не хочет помочь. Когда знал, что всё так и закончилось бы. Пустота съедает. Вильгельм и не замечает, что уже стоит перед зеркалом с расчёской в руках. Он даже вздрагивает, раскрыв глаза. За его спиной темно, он и сам как будто потускневший. Глаза, обычно ярко-янтарного цвета, сейчас кажутся бледными, а лицо будто не ему принадлежит. Это словно больше не он. Расчёску кладут на место. На кухне свет такой же тёплый, и Вильгельм решает его не включать. Чайник закипает крайне медленно, Калининград вновь окунулся в дремоту, положив голову на сложенные на столе руки. Но чайник свистит, напоминая об утреннем кофе. Его Вильгельм бережно хранил ещё с довоенного времени. Во время войны зёрна были надёжно им спрятаны вместе с небольшим пайком, который впоследствии спас его от голодного обморока, когда брали Кёнигсберг. Остался только кофе, который теперь был в дефиците и на полках магазинов почти не появлялся. Чайная ложка размолотых зёрен летит на дно кружки. Сахара, к сожалению, нет, в прошлый раз его в наличии не было, да и Вильгельм не знал, хватило ли бы на него денег. Хорошо, что молоко есть и Калининград, неожиданный любитель сладкого, спокойно пьёт кофе с ним, хоть и без сахара. Он, садясь на старый стул около окна, равномерно помешивал бодрящий напиток. Хотелось сказать, что солнце только-только поднимается, но, к несчастью Вильгельма, даже в момент времени, когда он должен был увидеть красивый рассвет, яркой звезды все не было, даже птиц не слышно, только курлыканье голубей, прячущихся под крышами домов. Утро действительно жестоко ко всем. Желание закрыть лицо руками и просто закричать становится наравне с желанием спать. Любое утро прекрасно, но не это. Точно не это. От этого как-то тошно, будто вселенная сама ему говорит о том, что день будет отвратный. В любом случае, на встречу с Москвой всё равно нужно идти. На кухне остаётся пустая кружка и открытая форточка. Вильгельм вновь сверлит кровать взглядом. Удастся ли сегодня поспать днём? Вильгельм вздыхает, да так, словно всё тело дышит. Кожа покрывается мурашками, Калининград ёжится.       Он надевает обычную белую рубашку, классические брюки, натягивает на стопы туфли и надевает чёрное пальто, после чего, наконец, покидает тесную квартиру. Дышать всё равно легче не становится. Калининград лишь лениво плетётся до остановки трамвая. Люди все, как кисель вокруг, им на работу, трудиться. Во благо своей страны. Нет, Калининграду не нравится это словосочетание, Берлин так же говорил, и он ему доверился. Вильгельм крутит головой, отбрасывая плохие мысли, и делает странное движение, словно вытер лоб об воротник пальто. Вильгельм не выражал ничего. Обычный человек, такой же, как и все, и ничем не выделяющийся. Народу набирается много, от престарелых и молодых обычных, работающих людей, до школьников и молодых мам с детьми. Утро понедельника оно всегда такое. Калининград старается одним из первых залететь в новоприбывший транспорт и оплатить проезд, проговаривая каждую букву, стараясь скрыть акцент и спрятаться от пристального взгляда кондукторши. Он прокручивает у себя в голове: когда надо выйти, и на какой троллейбус пересесть, а там до Красной площади пешком. Вильгельм сидит у окна, смотрит на улицу. Большинство людей куда-то едут, единицы, работающие или учащиеся недалеко от дома, идут по тротуару вдоль дороги. Калининград зевает и на пару минут опускается в дремоту. Но, услышав название улицы, на которой надо выходить глаза расширяются, а он подскакивает с места и, случайно растолкав несколько людей, вылетает из транспорта. Он возмущённо фыркает на какое-то замечание от девушки, на которую налетел, демонстративно отряхивая свою одежду. Он переходит на другую остановку, убирая руки в карманы. В любом случае, неизвестно, сколько ещё ждать. Но Вильгельм предпочитает остаться на ногах. Влажный воздух бил в нос, хотелось спрятаться. Внезапно он почувствовал, будто что-то трётся о его ноги. Этим «чем-то» оказалась пушистая кошка. Бедняжка, мокрая и грязная, пыталась найти спасение в Вильгельме и глухо мяукала, и мяуканье это больше напоминало хрип. Животное имело белый окрас, но с такой погодой и условиями жизни — скорее серовато-коричневый. Обычное создание, потерявшееся на улицах большого города. Но что, же она делает здесь? В оживлённом месте, так близко к дороге… В голове всплывает образ его грациозной Преголи, такой же пушистой и белой, с рыженькими кисточками ушей и хвостом, а также с небольшим пятнышком на носу, напоминающим сердечко. Как же она там одна. Наверное, такая же грязная и запуганная, гуляет в развалинах какого-либо дома. Питается тем, что найдёт и ждёт, когда Калининград придёт за ней. А она чувствует себя преданной? А вдруг, она не ждёт. Вдруг, она уже и не помнит, как выглядит её хозяин. Вдруг, она больше не нуждается в нём. Она точно уже у какого-нибудь города его области. А если её подобрал какой-то человек, и теперь она останется у него, до его смерти? А если она погибла под завалом? Это ведь возможно при сильных увечьях. Нет, Вильгельм поджимает губы и сводит брови. Он наклоняется и легко подхватывает исхудалую кошку. Животное не вырывается, а наоборот, больше жмётся к теплу, когда Вильгельм засовывает её под пальто, оставляя снаружи только голову. Идея пришла спонтанно, и Вильгельм надеется только на чистую удачу, чтобы он не опоздал на встречу. Сейчас же Калининград торопится найти ближайший магазин, чтобы покормить маленькое напоминание его реки. Первое, что бросается в глаза — паштет. Его он и берёт в количестве двух штук. Калининград, по ощущению, долго мечется, думая, куда посадить кошку, чтобы ей никто не мешал. Так, около подъезда, на вид, сейчас никто ходить здесь не собирался, Вильгельм садит свою спутницу и открывает еду. Ещё несколько секунд он одаривает её ласками, после чего, поспешно уходит, сжимая костыли всё сильнее от горечи за ту, которую теперь оставил. Обида, не принадлежащая ему, подкатывает горлу. Он хочет согнуться и спрятаться. Ему кажется, что все в трамвае на него смотрят, и смотрят осуждающе. Кажется, что он сейчас не просто оставил кошку, кажется, что он бросил раненого товарища на поле боя. Но он не делал ничего подобного. Он никогда. Он не знает. Карманные часы показывают, что у Калининграда осталось около получаса, успевает. В этот раз выйти из транспорта получилось спокойнее, да и дальше Вильгельм не останавливался и старался ни на кого не смотреть. Прохожие сливались в одну большую серую массу. Дома и машины создавали такую давящую и гудящую атмосферу, словно всё-всё смешалось в одно большое облако, которое шумело, как визуально, так и буквально, и летало вслед за Вильгельмом. Он продолжал идти, когда всё внутри уже сжалось, а сам он зажмурился. Он понимал, что рано или поздно так во что-нибудь врежется, или споткнётся, но растущая тревога говорила, что уж лучше так. Твангсте шёл, пока лбом не упёрся во что-то тёплое и мягкое, словно рука. Калининград раскрыл глаза и увидел того, кто предотвратил столкновение с дверью. Сталинград. Вильгельм замер. — Что за мода у вас такая, ходить по улице с закрытыми глазами? — спросил Григорий своим бархатистым голосом. Вильгельм не знал, что сказать, мысли замерли. — Чего молчишь, язык проглотил? — Чего? — неосознанно тихо спросил Калининград, нахмурив брови. — Чего-чего, — с насмешкой передразнил Волжский. — К Москве идёшь? — А к кому ещё, — Вильгельм опустил глаза, пряча взгляд от собеседника. — Я тоже, — Гриша открыл дверь и небольшим движением головой пригласил войти. Калининград послушно зашёл внутрь. — Сам по лестнице поднимешься? — Сам, — Калининград так и не понял, что это мог быть вопрос о том, нужна ли ему помощь.       Они молчали весь путь до кабинета. Сталинград шёл всегда позади Вильгельма, хоть мог спокойно обойти и, не торопясь, дойти до кабинета первым. Но он шёл всегда ровно позади, не рядом и не спереди, а только сзади. Калининград уже забыл обо всём, что беспокоило его до этого; о том, что погода сегодня паршивая; о том, что деньги уже заканчиваются. Теперь его беспокоило только то, что его со спины легко убить можно. Если бы кто-то спускался по лестнице и встретил бы этих двоих, то он непременно бы подумал, что Вильгельм в заложниках у Гриши, посмотрев на встревоженное выражение лица первого. Но, с горем пополам, они доковыляли до кабинета. На табличке было красиво написано: «Михаил Юрьевич Московский», и номер кабинета: 1147. После того, как Сталинград сделал три быстрых постукивания в дверь, Московский пригласил войти только Волжского. Поэтому Калининград остался ждать в коридоре. — Здравия желаю, товарищ Московский. Чем готов служить? — было слышно за дверью, но чем ближе Григорий подходил к столу Москвы, тем меньше удавалось разобрать. — Встретил Калининград по пути? — вместо приветствия выдаёт Михаил. — Да, я как раз хотел спросить. — Дождись сначала моего слова, а после спрашивай, — строго перебил Московский. — У меня дело для тебя есть. Я за ним следить здесь пытался, да держать долго не могу. Твоя задача — доехать с ним до Калининграда и неделю провести вместе, чтобы точно убедиться в том, что он ничего не замышляет. Так же выбить из него извинения. Возражения? — приподнимает бровь Москва, замечая мерцающее в глазах Сталинграда возмущение. — Я, по-вашему — нянька? Мне было достаточно встречи с Берлином, а теперь вы садите мне на шею ещё одного немца? — Григорий сжал кулаки, а голос стал громче. — Я понимаю твою ненависть, но считай, что это приказ, — Московский выдвинул шкафчик и достал пару конвертов. — Раз в три месяца, на неделю будешь приезжать к нему, в течение этого года, после отчитываешься мне, и если в последний визит, ты признаёшь в нём примерного советского гражданина, то визиты сможешь прекратить. — Да вы понимаете, что вы говорите? Во мне нет столько ненависти, сколько недоверия. Вы знаете, что о нём Берлин рассказывал? — голос стал, будто ещё громче и прогремел, словно раскат грома. — Ты веришь Берлину? — Нет, — Фыркает Григорий и замолкает. — Вильгельм спокойный, угрозы не несёт. Легко идёт на контакт и может рассказать много чего и противиться не будет. Всё, что может настораживать, это то, что он заговаривает так, что под конец уже и не понимаешь о чём речь, — Михаил пожал плечами, вспоминая, как Ленинград увлечённо разговаривал с Вильгельмом. — Но не думаю, что тебе это грозит, кажется, он тебя побаивается, — на губах Москвы появилась ухмылка. — Он? Меня? Да я на него смотрю и страшно представить, что он творил за всю свою жизнь. Расслабленный его взгляд так и говорит о том, что, появись возможность, нож в спину всадит, — Гриша сложил руки на груди и поёжился. — Так, я всё сказал. Сейчас до тебя не всё доходит, но поверь, всё разъяснится, — говорил Михаил Юрьевич с каким-то поучительным тоном. Гришу раньше всё в возраст носом тыкали и на многие вопросы отвечали, что молодой он ещё. После войны все перестали это делать, но вопросы Сталинград задавать не перестал. И вот сейчас, в этом тоне Москвы проглядывались ноты того, что Михаил до сих пор держит у себя в голове, что Гриша юн. — Позови-ка Вильгельма.       Гриша вновь лишь махнул головой, без слов приглашая Вильгельма. Тот зашёл, слегка нервозно и торопливо. В кабинете пахло резкими духами, коими пользовался Московский. — Итак, Вильгельм. Григория я оповестил, так что вам говорю кратко. Вы отправляетесь в собственный город в сопровождении товарища Волжского. Он проведёт с вами семь дней, убедится в чистоте ваших мыслей и поможет устроиться в новом доме, — Гриша посмотрел на Москву, взглядом спрашивая: «чего?». — Допустим. Это всё? — с Москвой Вильгельм всегда говорил чётко и уверено, иногда даже не думая о том, что именно нужно говорить. Он спокойно выражал своё мнение. — В основном, да. Но вы можете упростить своему попутчику работу. Извинитесь, — Москва, говоря последнее слово, медленно постукивал ручкой по столу. — Вы о чём? — Калининград искренне задался вопросом, что заставило Гришу вновь измениться в лице, нахмурив брови и направив взгляд в затылок немца. — А вы не понимаете? Вильгельм, извинитесь за деяния, что вы совершали во времена войны, — Михаил смотрел исподлобья, грозно и тяжело. — Вы серьёзно? — Калининград чувствовал оба взгляда на своих внутренностях. Но было не страшно. Было обидно. Его обвиняют в том, чего он не делал. Чего он не хотел делать. Что его заставили делать. Гордость заиграла в груди, от чего кольнуло сердце. — Мне не за что. — Извиняйся. Сейчас же! — Подал голос Волжский. Вновь он был словно гром среди ясного неба. Он был готов оторвать немцу голову, одна лишь ошибка. — Григорий, держи себя в руках, — Москва говорил размерено и держался спокойно. — Нет, — Вильгельм даже не повернулся — Хорошо, — Москва натянул профессиональную улыбку. — Обсудите это позже с Григорием. Заберите конверт с билетами и деньгами. — Калининград подошёл. Но с таким лицом, будто его оскорбили. — Тут адрес вашего нового жилья. Ключи под ковриком. А ключи от моей квартиры отдадите соседке. Поезд сегодня вечером. На выход, — Москва кивнул, — Григорий.       Гриша подошёл, провожая мимо проходящего Вильгельма взглядом. До этого такой ненависти и не было вовсе, один небольшой разговор изменил всё. — В конверте деньги на билет обратно и на еду, мало ли что случится. У него жилище на одного, так что разберётесь как-нибудь. И ещё. Не убей его. Держи себя в руках, — Москва передаёт Волжскому конверт. Тот прощается и догоняет нового «друга». — Не смотрите так на меня, Gregor, нам ещё целую неделю жить вместе.