Посмотрим, что будет дальше

***

      Больно.       Вот сейчас — действительно больно. Да так, что не могу удержать слез. И обидно до жути — почти как в детстве, когда в очередной раз что-то не получилось. Поэтому не сдерживаюсь и вою, обхватив ушибленные об тумбочку пальцы другой рукой и прижимая к животу.       — Ты чего? — Миха наконец отрывается от своей гребаной книжки и смотрит на меня. Поверх, блядь, смотрит — серые глаза над толстыми линзами очков сощурены и кажутся еще меньше. — Ушибся?       Киваю сквозь слезы, стряхивая капли на свои же руки. Я не плакса, но в этот раз действительно очень больно — попробуйте сами со всей дури двинуть кистью по выступающему углу проклятой деревяшки. Ногтями попробуйте, свеженаманикюренными, два дня всего, ногтями.       — А то ты не слышал, — шиплю не сдерживаясь.       Хотя, может и не слышал — когда Миха читает, весь мир вокруг перестает существовать. И я в первую очередь.       — Слышал какое-то клацанье, — признает Миха нехотя. — Но не думал, что это ты. Обычно ты издаешь совсем другие звуки.       — Иди ты, — огрызаюсь, торопливо вытирая лицо рукавом домашней кофты и продолжая нянчить ушиб. — Тоже мне, альфа. А еще друг, блин.       — А это тут причем? — Миха вопросительно поднимает брови. — Типичный омега, кстати. Ни логики, ни информации.       Становится совсем уж обидно.       Я, конечно, привык к его равнодушию, но все равно обидно. Ничего бы от него не отвалилось, если бы хоть на пять минут оторвался от своего чтива и посочувствовал. Не помог — помогать тут не в чем, а просто посочувствовал. Но это же, блядь, Миха — равнодушный до отвращения и бесчувственный, как кусок скалы в Антарктике. Всегда делает только то, что ему хочется, и никто не указ. Поэтому с ним никто и ужиться не может — хотя, казалось бы. На первом курсе к нему в комнату кого только не подселяли — и альф, и бет, и даже омег, но все сбежали через пару недель, не выдержав гробового молчания и ледяного равнодушия.       Никто в кампусе не захотел с ним жить, но по правилам общаги свободное место не должно пустовать. И поэтому его занял я, а мне до своего корпуса, на минуточку, отсюда полчаса топать, не меньше. И хотя я знаю Миху еще с детсадовской группы, не скажу, что жить с ним такое уж удовольствие. Даже комендант, ожидавший, что мы устроим тут гнездо разврата, убедился в абсолютной Михиной незаинтересованности в ком бы то ни было.       — Для информации, — показываю ушибленные пальцы. А чтобы было еще понятнее — вытягиваю пульсирующий болью средний. С сорванным слоем геля, прихватившим с собой часть сточенной ногтевой пластины. До самого мяса рвануло — потому и больно. — И для логики, блядь!       — Ахуеть, — кивает Миха, наконец проникнувшись, и откладывает гребаную книгу. — А я говорил, нафига они тебе, все равно сломаешь.       Шмыгаю носом, но молчу — говорил, да. Немного не так, как хотелось бы, но говорил. Констатировал факт, что совсем не лучше, а я не послушал — наивно решил, что все обойдется. Пашка же вон ходит с такими, раза в три длиннее, и ничего. Так наловчился, что и не мешают. Да и красиво, если честно — аккуратно-овальные, с белым френчем. Не то что мои прежние — под самую кожу остриженные, с сухими, царапающими заусенцами по углам.       Выпендрился, называется.       — Давай сюда, — Миха возвращается из ванной с аптечной коробкой, у которой едва закрывается крышка. — Ну?       Протягиваю ему руку и прикусываю губу в нетерпении — у Михи свои понятия об оказании первой помощи пострадавшему, и порой эта самая помощь причиняет еще больше боли. Но в этот раз мне везет — он не старается спилить торчащий кусок геля, а просто протирает спиртом, убирая обломанный конец кусачками и стирая кровь. Прощупывает распухшие суставы и не реагирует, когда шиплю от усилившейся боли.       — Вызывай такси, — приказывает, пока заматывает пальцы вместе с ладонью эластичным бинтом, и протягивает таблетку обезболивающего. — В травмпункт поедем, пусть снимок сделают.       — Рентген ногтя? — едва сдерживаюсь, чтобы не покрутить пальцем у виска. Да нас же пошлют еще в регистратуре.       — Не смешно, — Миха хмурится и я понимаю, что он на полном серьезе. — Мне, конечно, похуй, если ты там все себе сломал. Но ночью ведь достанешь.       Набираю воздуха, чтобы возмутиться, но согласно выдыхаю — достану. У меня низкий болевой порог и никакого терпения. После летних каникул я сломал мизинец на левой ноге — несся с пачкой чипсов на кровать, пока Миха не нажал на ноуте кнопку воспроизведения. Да еще босой, вот и впечатался прямо в кроватную ножку, как раз между пальцами. Хруст и мой вопль, наверное, на Луне слышали. И вместо того, чтобы посмотреть новый сезон «Новобранца», мы поехали в травматологию.       Кстати, когда мы там появляемся, все почему-то начинают улыбаться, хотя это не смешно от слова совсем.       — Сам попробуй походить в гипсе, — огрызаюсь, но виновато — погонял я его тогда знатно. Попить, поправить сползшее одеяло, подложить подушку, помочь допрыгать до туалета, включить кондиционер, выключить кондиционер, почесать пятку. Все это отвлекало и немного притупляло боль. Но на его месте я бы сам себя придушил подушкой после первой ночи.       — Спасибо, но не хочу, — Миха вытаскивает из ящика стола мою больничную карту и вопросительно поднимает брови: — Вызвал?       — Кого? — на всякий случай уточняю вопрос — чтобы не раздражать и не облажаться еще больше.       — Стриптизера.       — Зачем? — пытаюсь почесать засвербивший нос забинтованной рукой и только потом догоняю. — Прости, сейчас позвоню. Только не злись, ладно?       Добавляю для проформы — Миха вообще никогда не злится. Просто смотрит — молча, как на последнего в мире придурка. Смотрит — и так же молча собирает мои манатки — паспорт, карточку дмс и листок обычного полиса. Пока я вызваниваю такси — а в дождливый вечер пятницы это оказывается довольно проблематичным занятием, вытаскивает из шкафа свою зимнюю парку и кидает ее мне на колени.       В этот раз сдерживаюсь и не спрашиваю сразу, зачем мне его куртка, если у меня есть своя — новая, подбитая мягчайшей белоснежной овчиной джинсовка с капюшоном, расшитая шелком и с шикарной модной шнуровкой на узких рукавах. Пытаюсь включить логику и минут пять пялюсь на серо-зеленую плащевку, пока не доходит.       Рукава.       Все дело в рукавах — я за зимними вещами еще не ездил, и из теплого у меня только пресловутая джинсовка, куда я свою распухшую лапу не втисну даже сейчас. А что говорить про более чем вероятный гипс.       Миха складывает все к себе в сумку-планшет и снова берется за книгу. И спокойно читает, не обращая на меня никакого внимания до тех пор, пока на сотовый не приходит сообщение с номером машины. Так же спокойно помогает обуться и одеться, и даже предупреждает коменданта, куда мы так поздно собрались — вот уж о ком я бы и не вспомнил.       И как он только меня терпит?

***

      — Сломал? — Пашка смотрит на мою загипсованную руку вопросительно. Словно я сейчас с видом фокусника сорву все это нелепое и тяжелое сооружение и посмеюсь над его страхами.       — Ага, — киваю и неловко пытаюсь придвинуть к себе кружку с недопитым чаем.       — Жесть, — жалостливо выдыхает Пашка и подпирает щеку ладонью. — И как ты теперь… Курсовую же чертить…       — А я знаю? — путаюсь кончиками пальцев в прилипшей веревочке от чайного пакетика и в итоге отрываю ярлычок. Нитка тут же опускается на дно кружки, а я понимаю, что при первом же глотке эта хрень обязательно попадет мне в рот. — Вот в душе не ебу, как я буду все делать.       Молчим какое-то время — Пашка выжидательно, я — старательно пытаясь включить так расхваленный Михой логический процесс. Курсовую делать за меня Миха точно не будет, хотя и может. Ему все эти схемы и чертежи — раз плюнуть, но я с самого начала дал понять, что могу все сам. Без его участия.       Пусть дольше и не так аккуратно, но сам.       Всегда мог, хотя почему-то мой папа с самого начала решил, что без Михи и его помощи мне никак не обойтись. Что помру я, выйдя из дома и сделав первый шаг с крыльца. Да, в тот раз я действительно навернулся со ступенек, разбив нос и выбив зуб, но, извините, мне тогда было четыре и я увидел очень красивую бабочку. Но папа решил, что это навсегда. И я даже помню радость и облегчение на его лице, когда в детском саду меня поставили в пару к молчаливому и хмурому мальчику, который отравлял мне все последующие дцать лет фактом своего существования.       Уверен, что если бы до сих пор омег можно было насильно выдавать замуж, только по желанию родителей, папа бы непременно воспользовался этой возможностью еще в старшей школе.       — И на вечеринку пойдешь? — спрашивает Пашка, так, словно мне не кисть загипсовали, а как минимум до локтя руку отчекрыжили. — Макс же придет.       Морщусь от этого имени, как и всегда, впрочем.       Не знаю, чего себе там Пашка напридумывал, но во внезапный интерес со стороны этого альфы я не очень верю. До третьего курса для него и не существовал вообще, хотя на лекциях сталкивались постоянно. Макс на задних рядах обитается, в компании себе подобных. А мы с Пашкой обычно в середине держимся, чтобы не особо на глаза преподам светиться.       Макс сзади фигней страдает, лекции и не слушает, наверное. Вечно торчит в соцсетях, отсвечивая последней моделью айфона. Омеги его не только вживую достают, но и написывают постоянно — Макс в запасе университетской сборной по плаванию. Наверное, ему обидно, что не в основном составе, но свою толпу поклонников он имеет. Вижу регулярно эту толпу своими глазами, когда наши группы в бассейне сталкиваются. Да и бесконечные, пусть и тихие, звуки входящих сообщений, слышны не только мне.       Поэтому и не верю — обычный я, ничем не выделяюсь. Ни умом, ни внешностью, ни вообще. Даже представить себя рядом с таким альфой не могу. Вот и не понимаю, чего ему от меня вдруг понадобилось.       — Пойду, — отвечаю уклончиво.       С какого-то хрена пообещал этому самому Максу, что приду.       Наверное, родимчик схватил ненароком. Иначе с какого перепугу мне вообще с ним было разговаривать.       Я тогда больше растерялся, чем удивился — когда тот подошел на большом перерыве и прямо в лоб спросил, планирую ли пойти на расхваленную всеми вечеринку, о которой трындели все последние три месяца на каждом углу.       Зачем ляпнул, что да — вопрос, конечно, интересный.       Но интерес тут вообще в другом.       Почему именно я и почему так внезапно на третьем году перманентного знакомства.       Сначала думал, что опять папа постарался, и даже удачно провел разведку допросом, на котором папа ухом не дернул, с чего меня вдруг заинтересовал этот альфа. Но ни он, ни отец не подтвердили мои подозрения, и потому я почти что впал в ступор.       Самое противное в этой ситуации было то, что я почти никогда не даю никаких обещаний. А если и даю, то всегда их выполняю.       И в этот раз никак не отвертеться — слишком много свидетелей.       Пашка от меня месяц не отлипал, все допытывался, какие я тут шуры-муры за его спиной прокручиваю. Что лучший друг — и не знал ничего. Миха на такое только выразительно хмыкал и поднимал брови, глядя на Пашку поверх очков.       А у меня задница подгорала от приближающегося дня икс.       Да еще вот палец сломал.       — А он? — Пашка указывает глазами на сидящего за соседним столом Миху с кофе и неизменной книгой в руках. — Тоже пойдет?       — А я откуда знаю? — огрызаюсь, чувствуя непонятное раздражение. — Даже если и спрошу в лоб — все равно не ответит.       «Он» и бровью не повел, когда сказал о том, кто и куда меня позвал. Только одарил уже знакомым взглядом дядюшки Полли поверх очков и снова вернулся к чтению.       — Что, совсем никак не отреагировал? — не унимается Пашка.       — Нет, — отрицательно качаю головой.       Я надеялся, что хотя бы вопрос какой задаст — с чего вдруг, или хочу ли пойти. Но, видимо, эмоции Михе природа еще в утробе отключила, щедро наградив прямо-таки вселенским равнодушием.       Вот же повезло мне, так повезло.       — Странно, я почему-то думал, что он разозлится, — Пашка понижает голос, хотя, когда Миха читает, у него над головой можно петарды запускать — не шелохнется.       Не зря этими, как их там, восточными единоборствами занимается. У них подобное спокойствие сильно ценится, не то что моя болтовня.       Правда, по Михе и не скажешь — в отличие от того же Макса, которого можно сразу же на обложку пикантного журнала для омег, выглядит обычным парнем, да еще в очках. Жилистый правда, рельефный, но под его любимыми клетчатыми рубашками и не видно. Если с Максом рядом поставить, то и сравнивать не с чем — внешне Миха проигрывает однозначно.       Только плевать, кто как выглядит — идти на вроде как навязанную вечеринку мне совсем не хочется. Вот и маюсь дурью, загружая мозг всякой фигней, чтобы не думать лишнее.       — …согласится? — ловлю обрывок фразы и смотрю на Пашку непонимающе.       — Ты о чем? — стыдно, что не слушал, но прошу повторить.       И когда Пашка повторяет, застываю с открытым ртом.

***

      — Разбирайте, и чтобы я вас до пятого числа не видел вообще, — командует староста группы и демонстративно закатывает глаза, потирая виски.       Забираю свою зачетку одним из последних, стараясь не обращать внимания на почти танцующего в нетерпении Пашку неподалеку.       Внутрь можно не заглядывать — и так в курсе, что ни одной тройки, а это значит, что пусть и не повышенная, но стипендия мне полагается. Тем более что экзамены сдам на раз-два — уверен на все сто процентов, а вот в зачетах все же сомневался. Копейки, конечно, в сравнении с той суммой, что папа ежемесячно мне на карту закидывает, но это как бы свое. Собственной, не такой уж и бестолковой, головой заработано.       — Ну что, все норм? — спрашивает Пашка, когда все расходятся, хотя и так знает, что норм.       А ведь я и вправду боялся завалить инженерку из-за сломанного пальца. Но препод, обычно придирающийся ко мне из-за неидеальных в его понимании стрелок, в этот раз смилостивился и поставил зачет, ни к чему не цепляясь.       Хоть какая-то польза от дурацкого гипса — один создатель знает, чего мне стоило удерживать гребаный карандаш в руке, пока я чертил все эти чертовы проекции в трех плоскостях… Создатель и Миха, который даже не предложил помощь, на которую я, впрочем, и не надеялся.       Хорошо, что свалил домой, получив все свои автоматы задолго до начавшейся сессии, иначе бы я его за две недели точно прибил.       — Нормально, — прячу зачетку в сумку и поправляю длинный ремень, передвигая поудобнее.       По давней традиции мы с Пашкой сразу после зачетов идем в местную кофейню и заказываем все, на что упадет глаз. Иногда к нам присоединяется и Миха со своим неизменным кофе и намозолившей глаза книжкой. Но сейчас Михи нет, зачеты сданы, рука почти не болит, а достающий последние дни дебильными вопросами Пашка не кажется таким раздражающим.       Хорошо, Миха согласился заглянуть к моим и забрать кое какие вещи — сам бы я после того, как проболтался папе по телефону, что сломал палец, домой и не сунулся. Но Миху папа любит и никогда не достает его дурацкими вопросами, от которых я готов на стену лезть.       Подозреваю, что после сессии, а у нас с папой договоренность не грузить друг другу мозг во время сессии, мне предстоит грандиозная головомойка. И за то, что снова поломался, и за то, что малодушно отправил Миху вместо себя, как последнее трусло. Но сейчас я пока свободен, и это мнимая свобода радует.       Радовала бы, если бы не предстоящее событие, которое нельзя предотвратить.       Я даже, грешным делом, пытался придумать, как его сорвать, но в голову не лезло ничего умнее, чем звонок в полицию о заложенной бомбе и прочей подобной чухне, за которую потом оторвут эту самую голову без разговоров.       И если бы так не боялся боли, то постарался бы сломать себе ногу или еще что-то, что приковало бы меня к больничной койке и дало важную причину никуда не ходить.       Но о подобных вещах я даже Пашке не заикался.       Только не ему — загоревшемуся не на шутку, словно эта дурацкая вечеринка стала смыслом всей его жизни.       Будто не знает, что это обычная попойка с кучей народа и развратом, после которой долго шушукаются по углам, рассказывая неприличные истории.       И что ему так туда приспичило?       Если бы не Макс со своим приглашением, то он бы туда и носа не сунул, как и предыдущие два года.       — А Миша еще не вернулся?       Вздрагиваю, забыв, что Пашка топает рядом.       И как смелости хватило позвать того с собой?       У меня челюсть отвисла, когда он спросил Миху в лоб и тот сразу ответил согласием.       Я свой чай чуть не выплюнул от удивления.       Думал, что тот и бровью не поведет, по обыкновению проигнорировав вопрос, но, блядь, ответил!       Еще и улыбнулся, сука такая.       — Сегодня вечером приедет, — дергаю замок на Михиной парке, освобождая передавленное из-за съехавшего ремня сумки горло. — А что?       — Так просто, — Пашка пожимает плечами и улыбается.       Хорошо, что не продолжает расспросы, иначе бы я не знаю, что сделал — нарастающее в последние дни раздражение так и норовит выплеснуться наружу.       То есть, меня, значит, проигнорировали, а ему сразу сказали «да».       Это и бесит больше всего.       Мне Михино согласие никуда не уперлось, но вот так, на ровном месте…       Я, значит, вынужден почти по принуждению идти, а мой лучший друг и сосед по комнате вместо того, чтобы выручить меня, подложил такую свинью.       Вот уж не ожидал так не ожидал!       Я так еще никогда не бесился, даже в выпускном классе, когда Миха вроде как начал встречаться с омегой из параллельного, почти забыв о моем существовании. Но там все быстро заглохло без всякого продолжения. Как и на первом курсе, когда он снюхался со второкурсником со своего архитектурного.       Уверен, что дело даже не в Пашке — любой другой на его месте вызвал бы те же самые чувства. Потому что Миха всегда помогал мне по мелочи, зачастую больше мешая и раздражая, но когда действительно понадобилась помощь, в ней демонстративно отказали.       — Но если ты против, то я скажу ему, что не пойду, — добавляет Пашка, выдергивая меня из засасывающей трясины раздражения.       — Еще чего, — пялюсь на него возмущенно и толкаю стеклянную дверь кофейни. — Даже не вздумай.       С одной стороны, я жутко раздражен сложившейся ситуацией, так как держал Миху в запасном варианте на крайний случай, с другой же до одури хочу посмотреть, как он станет выкручиваться. То, что Пашка его не интересует в том самом плане, в котором омеги интересуют альф, уверен на все сто — иначе бы давно с ним замутил. Миха, при всем своем равнодушии, никогда не тянет кота за хвост, а прямо озвучивает свои желания, это я уже знаю, за столько то лет.       — Я только за, — добавляю и прикидываю мысленно, какой из десертов слопаю первым. — Только мне надеть нечего.       — В смысле? — Пашка пристраивается рядом и тыкает пальцем в стекло витрины, указывая на выбранную вкусняшку.       — В прямом, — наконец определяюсь с выбором и останавливаюсь на яблочном штруделе — Миха его постоянно заказывает, смеша своим занудным постоянством. Но штрудель реально вкусный. — Ты что, не видел, какие там омеги тусят? Мне до них как до Луны пешком. Я в своих манатках буду выглядеть чучелом. Макс, конечно, вряд ли разозлится, но мне и самому будет стремно.       — Это да, — Пашка согласно кивает и в довесок к кофейному чизкейку добавляет большой латте. — У меня есть кое-что, что на тебя бы налезло. Если ты не против, могу дать поносить.       — Кружева? — притворно ужасаюсь. Нет, я конечно не против всяких ажурчиков и тем более настоящих дорогих кружев, но не настолько открыто и не в таком количестве. — Я лучше спортивный костюм надену, чем одну из твоих рубашек!       Пашка хмыкает и смотрит на меня как на полного дебила, повторяя знаменитый Михин взгляд.       — Успокойся, у меня есть то, что тебе понравится.

***

      Кто первый парень на деревне? Ну конечно же я.       Наверное.       По крайней мере выданные Пашкой тонкие, обтягивающие ноги словно вторая кожа, кожаные, простите за тавтологию, штанцы настолько сильно сковывают движения, что лишний раз не рискую двигаться. А уж о том, чтобы приземлить задницу на одной из расставленных заботливо скамеек, и речи быть не может.       Уверен, что треск разрываемой кожи перекроет даже звуки уже взрываемых кое-где феерверков.       Чтобы опозориться в первые же пять минут — да я лучше руку себе отгрызу, или еще какую часть тела.       — Выглядишь супер, — делает Миха мне комплимент, и это звучит так же ужасно, как и гипотетический треск лопающихся швов.       Он что, волчьей ягоды объелся?       Ее зимой и не найдешь сейчас, даже при желании.       Хотя, на полном серьезе говорит, без этого своего фирменного прищура, от которого чувствуешь себя последним придурком.       Так, как говорит это и Пашке, цепляющемуся за его локоть.       — Спасибо, — отмираю и киваю подмигивающему мне другу.       Обалдеть, короче.       — Вот, безалкогольный, как ты и просил, — вернувшийся Макс протягивает мне бокал с переливающимся перламутром коктейлем. — Не замерз?       — Не, — мотаю головой и демонстративно нюхаю принесенное пойло, пытаясь вычленить посторонний запах. Хотя, вместо алкашки туда можно много чего подмешать.       Только с чего я решил, будто Макс всенепременно хочет меня опоить?       Повода вроде не давал.       И вообще оказался не таким уж и придурком.       Очень даже не придурком, в чем я успел убедиться за последние полтора часа.       Мы довольно мило поговорили о непривычно теплой погоде, о возможном снегопаде в канун рождества, перешли на последние кинофильмы, перескочили на первоисточники и обсудили несколько книг. Минут через двадцать я перестал обращать внимания на чужие любопытные взгляды, и на то, что выданная Пашкой в пару к кожаным штанам то ли футболка, то ли еще какая хрень больше открывает, чем скрывает, а в глаза то и дело попадают осыпающиеся с накрашенных впервые в жизни ресниц блестяшки.       Макс смеялся и шутил, и эти шутки не были пошлыми, а даже смешными.       Даже Миха улыбнулся пару раз, что вкупе с выданным нам с Пашкой комплиментом было верхом чудес.       Поэтому я решил, что ничего страшного не случится, если вместо приторно-сладкого коктейля выпью что-нибудь покрепче, хотя бы пива.       Макс тут же притащил из темноты сумку-холодильник, в которой поблескивали кольцами с десяток пивных банок.       Мне, конечно, одной хватит за глаза, но делаю вид, что вполне готов если не к грандиозной попойке, то как минимум приятному вечеру. Банки звякают, Макс пшикает кольцом, протягивая мне моментально запотевшую жестянку, а я, поймав вопросительный Пашкин взгляд, показываю большой палец за Максовой спиной.       Не думаю, что пришедшая мне в голову безумная идея, выглядит адекватной, но почему бы и нет?       — Пойдем вон туда, — осторожно подталкивая альфу локтем, сворачиваю с утоптанной дорожки на пожелтевший от недавних морозов газон. — Там не так шумно.       Вранье, конечно, просто темнее и от болтающего с Пашкой Михи подальше.       Организаторы вечеринки, надо сказать, действительно постарались — развесили на стволах гирлянды и небольшие фонарики, украсили фонарные столбы вдоль аллеи, расставили скамьи со столиками. Даже сцену организовали, на которой пока еще было пусто. В общем, почти как на обычной летней тусовке с разрешения администрации, только с алкашкой.       — Пойдем, — Макс смеется и прижимает мою руку к своему боку.       Горячему даже через рубашку.       Я уже заметил, что все сегодня вырядились по-дурацки — омеги едва ли не разделись как в солнечный летний день, а альфы наоборот, упаковались в рубашки, а кто-то и легкие ветровки. И Миха в кои то веки не выбивался из толпы в своей любимой клетчатой.       — Что ты хочешь мне рассказать, — смеется Макс, когда оступаюсь и едва не падаю, цепляясь уже не только за его руку.       — Думаю, ничего интересного, — ляпаю первое, что приходит в голову.       И плевать, что уже накрыло после первой банки.       Сам же позвал, так пусть слушает.       Тем более ему не привыкать — омеги на него сами вешаются, даже усилия прилагать не надо. А чем я хуже остальных?       Пора уже, и давно.       Пусть уж это случится с таким, как Макс — парнем популярным, хоть и с сомнительной по части омег репутацией. Не Миху же мне просить, в конце концов?       Стыдно признаться, но об этом я давно думал, и задолго до чертовой вечеринки. Думал, перебирая возможные кандидатуры и тут же их отбрасывая.       Ведь подойти я к альфе и попроси меня поцеловать, неизвестно, что получу в ответ.       Могу и огрести от неожиданной просьбы. А тут такой подходящий случай, да и банка пива мне как море по колено — напрочь убивает остатки страха, я давно заметил эту свою особенность.       Даже если об этом и начнут болтать по всему универу — поцелуй это еще не секс, в конце концов.       А Макс опытный, и наверняка умеет делать это в совершенстве.       — Например?       — Например, ты можешь меня поцеловать, — иду напролом. — Если хочешь, конечно.       Ляпаю и тут же холодею от внезапно накатившего страха — а вдруг все не так, как я себе надумал? До этого момента в тяге к подобным вещам замечен не был, репутацию имею почти безупречную. Парни ко мне с такими вопросами и не подходили — даже к Пашке кто-то подкатывал, еще на первом курсе.       Еще подумает, что хочу его как-то подставить.       — Вот как, — темные брови удивленно ползут вверх. — Я думал, ты не из таких.       Нет вроде, не подумал…       — Из каких? — глупо хихикаю и, чтобы в очередной раз не завалится, закидываю ему руки на плечи.       Довольно такие широкие и удобные плечи, надо сказать.       И по росту мы подходим — не приходится ни наклоняться, ни тянуться вверх, как с Михой.       — Из этих самых, — Макс снова усмехается и смотрит мне за спину.       — Тогда давай это проверим? — не знаю, что на меня нашло, но действительно говорю это вслух.       Чего мне терять? Ничего же не отвалится.       Да и до жути интересно, как это на самом деле, когда тебя целуют.       Даже для храбрости глаза закрываю и тянусь вперед, чувствуя легкий запах алкоголя и аромат Максового парфюма.       Приятно. Не так терпко и чуть слаще, чем у Михи, но тоже вкусно и не вызывает резкого отторжения.       А может это его собственный запах — я то постоянно обливаюсь блокаторами и всякими антивонючками и откуда мне знать, как пахнут другие альфы.       Да и не нюхал еще никого вот так — в опасной близости.       — Не думаю, что это хорошая идея, — слышу голос Макса, почти утыкаясь губами в его щеку. — Эй, слышишь?       Макс встряхивает меня, но держусь крепко, сцепив пальцы в замок за его головой.       — Дим, да тебя совсем развезло, — меня встряхивают еще и еще.       А потом сильный рывок тянет меня назад и я открываю рот, пялясь на то, как Михин кулак летит мне прямиком в лицо.

***

      — Нет, я не буду подавать заявление, это случайность — повторяю в который раз, и недовольный здоровенный бета из полиции кампуса наконец уходит, заполнив нужные бумаги.       Шиплю от боли и дергаюсь, когда несколько капель перекиси капают с излишне смоченного ватного диска и скатываются в закрытый глаз.       Если бы не Михина реакция, сидеть бы мне уже без глаза и с сотрясением. А так отделался рассеченной бровью. Хотя, именно из-за этого придурка я тут и оказался — в дежурной больничке кампуса в тот самый момент, когда взрывают петарды и ночное небо окрашивается во все цвета радуги.       Красиво, наверное.       Благодарю старшекурсника омегу, зашившего мне бровь и налепившего поверх медицинский пластырь, и выслушиваю уже знакомые рекомендации. Из-за обтягивающих штанов и выпитого пива хочется немедленно встать, но омега меня не отпускает, говорит и говорит, пока не начинаю недвусмысленно ерзать в надежде, что наконец поймет.       — Посторонись, — рычу, распахивая рывком дверь и вылетая из медкабинета, едва не засветив ею в торчащего почти вплотную Миху. — Отвали, блин!       — Дим, — слышу вдогонку, но когда у меня есть цель, я не вижу препятствий.       Успеваю добежать до туалета и с облегчением сделать свои дела, не опозорившись вконец. И когда выхожу оттуда, то ожидаемо вижу всю компанию в полном составе — виновато шмыгающего носом и цепляющегося за Максову руку Пашку и не менее виновато хмурого Миху.       — Дима, это я виноват, — открывает Пашка рот, не давая мне начать великолепный скандал. — Это я подговорил Макса, чтобы он тебя пригласил. Не сердись, пожалуйста.       Что-то подобное я и предполагал, обдумывал, пока мне накладывали швы и кололи обезбол.       Михин удар по касательной не причинил особого вреда, но здорово встряхнул мозги.       Мог бы и сам догадаться, если бы не бесился и не пытался разгадать загадку, которой и не было вовсе.       — Я не сержусь, — отвечаю, и Пашкино лицо светлеет. — Потом поговорим. Отойдем на минуту?       Киваю Михе и иду в сторону, не дожидаясь его ответа.       Останавливаюсь лишь в конце недлинного коридора у окна, за котором ночь, а в стекле только белые стены и наши с Михой отражения.       — Ты знал? — спрашиваю, не поворачиваясь, и отражение медленно качает головой. — Ладно, он омега, фантазии всякие в башке. Но ты то как повелся.       У Пашки с фантазией всегда было в порядке, но какого хрена ему взбрело в голову подобное — даже думать не хочу. Почему именно сейчас, на третьем курсе, когда я еще на первом четко дал понять, что мы с Михой друзья детства, а не это вот все омеговое ванильное.       — Я не думал, что все именно так получится.       А как он думал?       Что по Пашкиному щелчку пальцев я повернусь на сто восемьдесят градусов и воспылаю к Михе неземной страстью, что ли?       — Не думал, что полезу на чужого альфу после банки пива? — чувствую легкое недоумение и обиду. Или это от обезбола. — Ты ведь знаешь, как на меня алкашка действует.       — Раньше ты себе такого не позволял, — звучит обвиняюще, заставляя резко обернуться и оказаться к Михе носом к носу. Но он тут же уточняет, увидев мое выражение лица. — С другими.       Ну да, все мои редкие эксперименты с алкоголем я проводил под его чутким руководством. И хвала богам, что не с кем-то еще, потому что все могло закончиться довольно плачевно.       Наверное, папа был в чем-то прав, приставив меня к нему с самого детства.              — И вообще, я целился не в тебя, а в него, — Миха морщится и потирает переносицу — наверняка в новых линзах не так комфортно, как в очках. Но так ему и надо, в наказание. — Я не думал…       — Правда что ли? — удивляюсь. — Чтобы ты и не думал, надо же. Да скорее Луна на Землю рухнет, чем ты перестанешь думать.       — Дим, только не начинай…       — Пойдем домой, а? — перебиваю его и не давая сказать то, что пока не готов услышать. — У меня башка болит дико. Не сломанный палец, но приятного мало.       — Конечно пойдем, — кивает Миха.       И когда только успел стать таким покладистым?       Хех, если бы я знал, то вытворил бы подобное давным давно — только чтобы посмотреть на его виноватое лицо.       Хотя удар у него пиздец конечно. А что почувствует противник, если он влупит со всей силы?       — Только надень, кажется, там снег пошел, — Миха стягивает свою рубашку и протягивает ее мне. И если бы под ней не было футболки с длинным рукавом, я бы точно отказался.       Возвращаемся в холл и прощаемся с Максом и Пашкой.       Правда, последний все еще пытается мне что-то втолковать, но Макс благоразумно гасит снова вспыхнувшее раздражение. Все-таки, кажется, он не такое уж и мудло.       Всю дорогу до общаги молчим.       Миха топает рядом, засунув руки в карманы тесных джинсов — только что заметил, что не в набивших оскомину камуфляжках. Уже прогресс.       Глядишь, к защите диплома и в костюм влезет.       Обещанный снег так и не пошел, но заметно похолодало и его рубашка очень кстати.       Поднимаю воротник и закутываюсь до самого носа — Миха заметно шире в плечах и любит свободные вещи. Но не замерзну — до общаги от больнички всего ничего, за три года я этот путь настолько выучил, что могу пройти с закрытыми глазами и глухой ночью.       Лишь бы комендант не затупил спросонок и не начал допрос с пристрастием.       В других корпусах уже давно ввели пропускную систему и только в нашем почему-то с этим тянут.       Но обходится — хоть в чем-то мне сегодня должно повезти!       Показываем студкарты и комендант пропускает нас без лишних вопросов, игнорируя и позднее время, и мою морду с пластырем.       Черт, утром наверняка будет синяк.       Пока Миха отогревается в ванной, стягиваю осточертевшие штаны и Пашкино тряпье и заваливаюсь в кровать. Сил нет ни принимать душ, ни на что-то еще — плевать, наша прачечная работает более чем хорошо. Да и встречаться с виноватым Михиным взглядом не очень то и хочется. Поэтому отворачиваюсь к стене и делаю вид, что сплю.       Только уснуть никак не удается — Миха в душе подозрительно долго. Да и вода льется непрерывным потоком, словно он забыл закрыть кран.       Но когда уже готов подняться и пойти проверить — выходит. Бесшумно, словно крадучись, но выдает себя щелчком выключателя и погасшим светом.       Останавливается у моей кровати и стоит, распространяя запах геля для душа.       Спине становится горячо, будто ее сверлят настойчивым взглядом.       И когда уже открываю рот, чтобы на него рявкнуть, опережает.       — Дим, можешь сказать?       Ну да, блядь, самое подходящее время для вселенски важных вопросов.       — Ты хочешь поговорить прямо сейчас? — интересуюсь, не оборачиваясь.       Пятно на стене, которое я периодически ковыряю от скуки, хорошо царапается пальцем. Каждый раз собираюсь купить краску и стереть следы своего преступления, и каждый раз забываю.       — Да. Просто ответь да или нет.       О как, краткость — сестра таланта.       У Михи вообще много талантов, в отличие от меня.       — Хорошо, — киваю, словно он может это увидеть.       Жду вопроса, но Миха снова замолкает.       Уснул там, что ли?       — Я тебе хоть немного нравлюсь?       От неожиданности дергаюсь, ударяясь рукой об край кровати, не защищенный матрасом.       Он это вообще серьезно?       Именно сейчас?       Видимо да, так как слышу его дыхание.       Пиздец, блядь.       — Ты мой лучший друг с детства, конечно, ты мне нравишься.       Ну а что я еще должен был сказать?       Да, нравишься, и я готов придушить тебя только за то, что так долго тянул с этим вопросом?       — Хорошо, — и это звучит вообще никак не хорошо.       Вздыхаю. Я, конечно, не Пашка с его хитровыебанными планами, но прекрасно знаю, как подтолкнуть Миху к действиям.       Особенно если он сам этого хочет.       Слышу, как отходит к своей кровати и тоже ложится.       Было бы намного удобней сдвинуть их вместе, но не среди ночи же.       Утром обязательно подниму этот вопрос, а пока…       — Ничего хорошего, — повторяюсь вслух. — Комендант нас убьет, когда узнает.       Зацепившись за брошенные мною же штаны, почти падаю позади Михи, надеясь не сломать вторую руку или не дай бог ногу. Вытягиваюсь на самом краю, пристраивая тяжелую в гипсе ладонь на напрягшемся от задержки дыхания Михином животе.       — Ты только дыши, ладно? — бормочу в горячий мокрый затылок. — И не ерзай башкой, а то швы разойдутся. Залью тебе тут все кровищей.       — Дим, я… — Миха пытается развернуться, но придерживаю его за плечо.       — Да. Только давай уже спать, ладно?       По движению понимаю, что хочет что-то сказать, но, видимо, до него наконец доходит — замирает, а потом шумно, прерывисто выдыхает.       — Хорошо, давай спать.       И это наверное один из его самых лучших талантов — уметь вовремя заткнуться.

***

      — Больно? — Пашка само участие, но я все еще чувствую легкое раздражение и потому лишь коротко киваю.       К грызущим под гипсом кость невидимым мышам добавляется тяжеля пульсация над левым глазом — главное, резко не двигать башкой и тогда терпимо.       Хорошо, что Миха с утра намазал мне морду притащенным откуда-то тональником, почти полностью умудрившись скрыть расцветший на всю скулу синяк. Иначе бы я был зол, а не просто раздражен.       — Слушай, правда, извини пожалуйста, я не думал, что так получится, — повторяет Пашка Михины слова.       — Действительно, зачем думать, — бурчу в плотную пенку халявного латте — о, одной чашкой он точно не отделается.       Пашка и без того красный и потный, беспокойно ерзает на пластиковом стуле, скребя ножками по полу.       Знаю, что пережимаю, но для профилактики пусть помучается немного. Иначе ему взбредет в голову еще что-нибудь, и кто знает, как легко я отделаюсь.       И чего ему спокойно не живется?       Кстати…       — И давно вы встречаетесь? — спрашиваю невзначай, и он давится своим кофе, да так, что приходится хлопать его по спине.       Промакиваю кофейную лужу салфетками и жду, когда наконец прокашляется.       — С кем? — сипит Пашка, словно не понял вопроса. — Мы не встречаемся, Дим, мы…       — Да не с Михой, — вздыхаю. — С Максом этим.       Я, конечно, невнимательный, но от меня не ускользнуло, как эти двое перешептывались в больничке, и как этот Макс держал Пашку за руки, успокаивая.       Никто не подпустит чужого альфу к себе настолько близко, да еще после того, как один из твоих друзей засветил другому другу на ровном месте.       — Я не… — Пашка снова кашляет, но от меня не отвертишься, и сдается. — Еще с летней сессии.       — Охренеть, — констатирую факт.       — Понимаешь… Просто я думал, что тебе станет скучно и одиноко, если мы с Максом будет проводить время чаще, — путается Пашка в объяснениях, но мне и так все давно уже понятно. — Я и подумал… Ты и Миша… Вы же давно вместе. И он тебе нравится, ты же говорил…       — Я такого никогда не говорил, — прячу взгляд в остатках кофе, но потом все же уточняю. — Не в том контексте, как ты думаешь. Он мне друг в первую очередь. И мы с детства рядом, со всеми сопутствующими.       Да, он за меня дрался с альфами из другой школы, а я дрался за него с другими омегами. Это же вполне обычная история, когда столько времени проводишь вместе. Больше братья, а не это вот все, что Пашка себе понапридумывал.       И плевать, что в выпускном я приревновал Миху к тому омеге — все равно у них ничего не вышло. Омега оказался не в Михином вкусе и они так и не смогли найти точки соприкосновения.       Та же история повторилась и на первом курсе.       Миха тогда так переживал — напился вхламину и всю ночь просидел в душевой. А когда я пытался дотащить его до кровати, жаловался, что он какой-то неправильный, омег не понимает и никогда не найдет свою половину с таким характером. Я даже пообещал ему, что если вдруг такое случится, то сам стану его омегой.       Было бы забавно, да.       — Но ты ему нравишься, — Пашка ерзает и упрямо гнет свою линию. — Это же видно. Всем видно и всем понятно. Только ты, кажется, не замечаешь.       — И поэтому твоя светлая голова придумала весь этот дерьмовый, честно говоря план? — скептически хмыкаю.       Эта махинация белыми нитками шита и уши торчат наружу, на такое только полный идиот поведется. И если бы я не был расстроен сломанным пальцем и не раздражен данным Максу согласием, то через какое-то время тоже сообразил. Но вот на что надеялся Миха?       Что явится, весь из себя такой защитник, и я сразу упаду к его ногам? Ведь про то, что мне приспичит засосаться никто не мог подумать.       Только если…       — Привет.       Помяни черта и он тут как тут.       Миха падает на жалобно скрипнувший стул и замолкает.       — Привет, — здоровается Пашка и тоже затихает.       Едва сдерживаю смех — эти двое выглядят как нашкодившая малышня.       — Так и будем в молчанку играть? — спрашиваю, замечая длинную царапину на Михиной руке, которой вчера еще не было.       Когда я уходил, то оставил его в полном здравии. Неужели с Максом подрался?       — Ободрался, — Миха замечает мой взгляд и натягивает рукав на ранку. — Пока кровать передвигал, там край острый, под матрасом не заметно было.       — А зачем ты кровать передвигал? — спрашивает Пашка, и теперь давлюсь кофе уже я.       — Так, — Миха пожимает плечами и смотрит на Пашку своим фирменным взглядом. — Надо было достать кое-что.       Надо же, как быстро оклемался.       — Миш, ты извини меня, — начинает Пашка, но я решаю, что на сегодня мне уже хватит.       — Он тебя извиняет, и я тебя извиняю, — перебиваю невежливо. Но сейчас у меня совсем другие планы. — Мы пойдем, ладно? Потом поговорим, обязательно.       Тяну Миху за рукав и он подчиняется без слов. Вот бы всегда так.       Хотя, это довольно скучно.       Самый вкус это сделать что-то и ждать его реакции, которая всегда бывает непредсказуемой.       Это только на первый взгляд кажется, что он никак не реагирует, но нифига. Миха умеет злиться, да еще как. Просто это заметно тем, кто так давно и хорошо его знает, как я.       Он не реагирует моментально, как это обычно бывает у альф, но все же реагирует — его прорывает постепенно, в обрывках фраз или случайных словах. И пусть внешне сдержан и холоден, на самом деле его можно достать, и я прекрасно знаю как.       — Ты сдвинул кровати? — интересуюсь на подходе к общаге.       Стыдно признаться, но сам я об этом забыл напрочь — хватило насыщенного событиями вечера. А утром вообще вылетело из головы — был настолько впечатлен, пока Миха обрабатывал шов антисептиком и замазывал синяк, что забыл про все на свете.       — Да, но не думаю, что это хорошая идея.       Чего, блядь?       Останавливаюсь и пялюсь на него во все глаза.       Я, конечно, омега, но за такое могу и врезать.       — Там дыра посередине, — кажется, по моему взгляду до Михи доходит. — Из-за бортиков. Но если затолкать свернутое одеяло, то должно выровнять плоскость.       Выдыхаю и снова цепляю его за рукав.       Знаю же, что нужно подождать, пока он закончит свою мысль, но всегда реагирую раньше.       Не очень удобно, если наши отношения переходят в эту самую новую плоскость — чувствую, что буду беситься и дальше.       Но… Может быть, стоит попробовать так не торопиться?       — Думаю, если взять у коменданта еще две штуки, то получится почти идеально, — добавляет Миха, заканчивая мысль. И тут же удивляет донельзя: — Только не вздумай рассказывать об этом своему папе.       — Не собираюсь, — отвечаю на автомате.       Если папочка узнает, мне домой вообще можно не возвращаться.       Хотя бы только из-за Михиных родителей, которые наверняка охренеют, когда он явится к ним с поздравлениями.       — Хорошо, — Миха кивает и осторожно выдергивает рукав из моих пальцев — только чтобы обхватить их уже своей ладонью. — Я что-нибудь придумаю.       И, кажется, это уже не про сдвинутые кровати.