Синий Эмалевый Крест

История, рассказаная в вагоне Сразу оговорюсь: я до сей поры не знаю кто именно принимал окончательные решения в том деле. Сам я просто поплавок. Клюнуло, невидимый рыбак подсёк удилище и поплавок заплясал. Тогда я был поручиком жандармерии, по-флотски — лейтенант, каковые погоны и носил. Впрочем, никого астрофлотским мундиром не обманешь. На лёгком крейсере, будь он хоть трижды авианесущий, лишнего места нет. Движок занимает ¼ корпуса, ангары ½. Что осталось для погребов, трюмов, постов и кают? То-то же. Был я однажды в гостях у сокурсника на линкоре. Ух! Кораблище! Не проходы — проспекты. Не каюты — апартаменты класса люкс. У него там отдельно секретка, отдельно спальня, отдельно кабинет/гостиная. И эта самая гостиная мне всерьёз напомнила бальную залу в папином хаусе. Нас туда набилось рыл двадцать. Так вот — два десятка — и никакой тесноты. Подволок, правда, низкий, два десять. Но там он везде такой. В каютах, я имею в виду. В экипажных кубриках пять, но там и спят в два яруса. Не знаю как на линейном, а у нас так. Сокурсник до кучи показал нам свое заведование — орудийную башню № 21Л. Ёлки-палки! Там тоже комфорт полный. Два кресла, есть куда ноги вытянуть, есть где развернуться. Писсуар стоит вакуумный — прикинул? А у нас? Узкая щель с откидной сидушкой. Впихивается туда канонир по тревоге, за собой сидушку опустил, сел. Впереди пульт, сзади спинка. Ещё дальше гермолюк. Всё, крысиная ловушка. Одна пробоина — девяносто процентов труп. Ибо в скафе оттуда фиг вылезешь, а без него в вакууме живут на три вздоха. Специфика гермокорпуса такова, что секретиться особисту без мазы. Невозможно скрыть свою основную специальность — оборудованная каюта одна. Раньше их делали три, просто в двух секретки запирали. Но мореманы и космоволки всех времён — народ ушлый, технически грамотный. Подламывали секретки, копались где не надо, невзирая на угрозу тюрьмы. А как реагировать секретчику, если у него прошёл сигнал «Вскрытие спецпомещения литера В»? Пресекать — он себя тут же и раскроет. Смолчать — невозможно. Посадить охальника — так мало ли что в вакууме бывает? Трещина в скафе и привет, высылайте венки. Потому лет через двадцать после выхода за систему эти дела похерили и особиста на борту знают все. Но чисто особистов мало. Мы совмещаем две должности, поскольку возить балласт может только транспорт или лайнер. Упомянутый выше сокурсник выучился на рогатого, сиречь артиллериста. А я — пилот. Если быть точным — пилот штурмовика-торпедоносца. Но и на управление крейсером допуск имеется. Я даже сажал нашего «Баяна» один раз. Так вышло, что домой пришли с хорошей пробоиной и два оставшихся на ногах пилота с тех ног валились. Командир вызвал, посадил на левую чашку, сам хлопнулся справа и контролировал. Один раз подправил курс, а по РУД-ноль сказал одно по трансляции: — Особист — не балласт. Вот оно простое счастье: не балласт! С того момента народ ко мне стал помягче. А когда взяли в эскадрилью, то и вообще. Как мне кап-три Шевелев пояснил: — Ну есть ты и есть. Адекват. Ветками шевелишь неплохо. И по своим шурам-мурам не суёшься. А пришлют взамен урода, как на «Врангеле», повесимся. Ветки — это штурвал любого летательного аппарата. Вернёмся, однако, к этой самой истории. Всё случилось во время Маахатской войны, между Обороной Алеймы и Освобождением Тируана. Над Алеймой вражеский штурмовик «Пача» вставил нам в нижнюю маневровую хороший залп. Пришлось ковылять в ордере таких же калек на Стрею и там чиниться. На Стрее прогнали регламент и нашим машинам — штурмовикам «Ворон-М9» и истребителям «Кречет-11». На ЛКР их немного, 6 на 18. Вот тяжёлый крейсер поднимает целую дивизию. 240 машин. Нужны мы, в основном, для защиты самого крейсера. Но не станем растекаться мыслию по древу. Говорила мне мама — учись на аудитора! Не послушал. Славы деда возжелал. Дедушка по мамкиной линии служил в КОРе. Его портрет дома в галерее на почётной стене висит. Взгляд усталый, виски седые и рука на эфесе парадной шашки, как львиная лапа лежит. Мама говорит, что снимали деда где-то лет в сорок, а погиб он перед самой пенсией в сорок девять. Меня на втором курсе распределили всё же в жандармы. И рапорт не помог, обидно было. Уже по выпуску рапорт повторил и через два часа летел в Иркутское высшее училище РВАФ. Резолюция на рапорте была «Достал! Пусть послужит особистом! Отправить в ИВУ!» Начальник учёбки в выражениях никогда не стеснялся. Так что я не только «воробей», но и «ивняк», о чём не жалею. На Стрее летуны рассосались по барам, кто не в госпиталь, а я два дня носился, как с торпедой в заднице. Отчёты, сдача дисков в местный особый отдел, инструктажи. Ой вэй! Не ходил бы ты, сынок, в особяры! И вот 27 декабря прошлого уже года совершаю посадку в кресле напротив подполковника Сёмы Самочкина. Сёма мой однокашник, но карьеру сделал — азохен вей. Лапа у него, понимаешь — лапа. Да и стратегию он выбрал верную. В колонии чины идут поживей — мало желающих там париться. Врезали мы с ним по рюмашке, похохотали, повспоминали бабоходы с проказами. Сёма разлил по третьей, бутылку спрятал и говорит: — Алик, я так понимаю, ты в курсах, что в шесть-сто пять нашим вставили от такую клизму. — и руки развёл на два метра. — Ну так вот, кроме РВАФа там были пару лоханок Япкитая и англовские крейсера. Я киваю и тянусь за рюмкой, но Сёма накрывают стаканчик ладонью: — Не гони — сожжёшь движки. В общем дело такое, сам понимаешь, уже то, что узкоглазые с наглами вписались за матушку–Землю, само по себе в белой книге красным писать надо. Я опять киваю и откидываюсь на спинку кресла, следя за сёмкиной лапой. А он и не думает её убирать. Ситуация-то действительно не так чтобы обычная. Не въехал? Поясняю: яки и англы не великие любители подставлять своих под снаряды. В основном на защите Сан-Систэм работают три астрофлота — наш, скандов и германский. Прочие — североафры, Американская Южная Конфедерация, Славяния, Амазония, Бразилия, Японо-Китай и т. д., и т. п. отделываются в лучшем случае участием в транспортных и гуманитарных операциях. Привезти снаряды, увезти раненых и всё в таком духе. Боевые корабли у них есть. Но они их вешают в конвой транспортов обычно. И то, что японы с наглами кинули в сектор 06-10-05 хотя бы по два — три корабля — чудо из чудес! — Авианосные крейсера «Нагасаки» и «Кунашир» — поясняет меж тем Сёма. — «Кунашир» лежит в одиннадцатом доке, можешь полюбоваться. «Нага» — отлетался напрочь. Из трёхсот сняли живьём двадцать девять и то, говорят, сильно свезло. Японец раскрылся, как кувшинка по весне. И англичанин ещё, «Кристофер Марло», тоже скопытился. И с него спасли рыл семьдесят. Так вот, из этих спасенных семнадцать — пилоты истребителей. Рвутся в бой и всё такое. — Сёма, друже и командире, — говорю, глядя на него снизу вверх — Не мути ты компот пшёнкой и не мажь это дело на галстук! — К тебе пойдёт пилот. Со своей — ну, ихней, новой, конечно — машиной. Командир «Баяна» в курсе уже. — и убрал лапу, дабы я мог обвалить в желудок сто пятьдесят азорского и придти в себя. Что Японо-Китаем, что с Британией у нас не так чтобы очень, но и не совсем уж. Претензии имеются. Стычки бывают. Пустить на крейсер потенциального противника — ммм-да. Не от хорошей жизни, конечно. Алейму надо отстоять, там склады ингридия, нашего топлива. Причём склады до горизонта. Профукаем — всему крышка надолго. Тут каждый ствол в жилу. Да и велика ли беда? На мостик и в машину его не пустят. В радиорубку — ясен пень. Рацомат из столовки — пусть изучает, хоть сопрёт его. Всё равно старьё. — Джошуа Бэрри. — поясняет Сёма и суёт мне в карман флэшку. — Всё, свободен, читай. А мне ещё с Мелькашиным беседы вести. Посочувствовал я Сёме на прощание. Мелькашин в детстве с небоскрёба упал, башкой тормозил. Патриот тошнотный и доходчивость жирафья. От него тяжёлый крейсер «Генерал барон Врангель» стонет, воет и вешается. На «Баян» пришлось добираться два часа. Дорожки стоят по случаю попадания тяжёлой бомбы в энергостанцию. Попутки были, но такие, что я и руку задирать не стал — дерьмовозка и арсенальный трейлер с ракетами. Прочие машины и вовсе бы не подобрали. Кто в колонне, кто штабной. Дождина жуткий. Стрея дождями славится. Земля здесь — одна глина. Все остальное смывает и размывает. Заползаю в шлюз, с меня течёт. Вахтенный козыряет, но заставляет пройти в сушилку. Крутился там ещё минут пятнадцать. Наконец переоделся в каюте. В халат на голое тело. В кресло упал, флэшку вставил и читаю. Заодно махнул стаканчик контрабандой. Хех, у меня аппарат был. Исключительно для себя, ибо нервы и всё такое. Сухариком их не вылечишь. Ну и что ты у нас такое, мистер Бэрри? Во-первых, возраст — 19 лет. Совсем мальчик на фотках. Во-вторых, налёт 487 часов. Неплохо. Но когда же он начал пилотировать? В-третьих, странный он, слишком худой и тонкокостный. При росте 170 всего 52 кэгэ. Перегрузки в бою доходят до 10 — 15 джи, поэтому пилоты обычно мощные, кряжистые. Ну ладно, то бриттов дело, кого в бой слать. До того виденые евро обычно были стрижены накоротко, а у этого шевелюра до плеч. Хотя, последнее-то нормально. Истребителю под шлем самое то. Но всё одно непривычно. Так, листаем дальше. Бла-бла-бла, медаль за конвой YR-218, лично сбил 1 штурмовик, повредил 1 рейдер. Ей-богу без понятия что это за «юра-218» и что там было, если пацану в восемнадцать лет повесили медаль, знать бы ещё какую и за что её дают. Покрутил я ещё досье, но особо ничего не вычитал. Родители на острове Мэн, брат проживает в Харбине, врач Красного Креста. Не женат и прочая муть. Треск визика застал меня с голыми пятками на столе и стаканом в лапе. Вызов командирский, принудительный. — Ага. — говорит кап-два Бурцев — Сок пьём? — ехидно так спрашивает. Скинул я ноги со стола, вскочил. — Так точно, господин капитан второго ранга, берёзовый сок. — Тьфу на тебя! Ещё особист! На всей Стрее берёзового не сыскать. Ну-ка живо в мундир — в свой, свой мундир — и ко мне. Будем знакомиться. И зажуй, скотина! — и кулак показывает. Хороший у нас командир, — думаю — понятливый. Аппаратов по борту штук шесть, к бабке не ходи, зашкерено. У механиков в контур газа вделан, у радистов — в систему охлаждения. Это я уже просёк. Остальные так выявил, по косвенным приметам. Одно условие — чтобы всё тип-топ было. Облачился я в мундир жандарма. Лет пять не одевал. Ремень широкий, на рёбра давит. Кинжал нацепил, берет заломил по-воробьиному — чуть вперёд и влево. Являюсь, козыряю, рапортую. У папы уже сидит кап-три Полянцев, командир истребителей, и второй помощник кап-три Шелех. Дают мне посадку на правую чашку за дугообразным столом. Докладываю что вычитал. Вестовой подаёт мне чёрный кофе и два эклера на блюдечке с эмблемой РВАФ. — Угощайся, Альберт. — мило улыбается Бурцев, а в глазах желание схарчить живьём. Ну, я понял, это, значит, заедка. Шелех пил свой травяной отвар — у него не в порядке почки, а Полянцев с командиром дегустировали какой-то новомодный фруктовый чай. Матрос ставит на стол чайник под бабой-проводницей (ну платье у неё тёмно-синее, как у проводниц в поездах и морда слишком бледная для классической чайной бабы), блюдо со всякими сластями и высокий стакан в серебряном подстаканнике. Чай. Кажется, зелёный. Мятный. Так — это для гостя. Кушаю эклер, попиваю кофе, жду. Вестовой вводит юношу в белом мундире британского АФ. Мы встаём. Юноша козыряет и выдает длинную интерскую фразу. Рапорт само собой, представление («сэконд-лэфтэнэнт» Бэрри) и под занавес, как он де счастлив будет служить с истинными рыцарями звёздных просторов. Дальше балакаем по-интеру, Шелех понимает, похоже, с третьего на двадцать девятое. Джошуа отпивает чаю, вежливо благодарит. В основном трёп идёт с командиром. Тот представляет всех нас. Кэптэн Шелех, кэптен Полянцев, лефтенэнт Лашко. Насчет меня повёл бровями и, понизив голос, пояснил — штурмфлаинг оффиссэр энд сикрет сервис оффиссэр. Молодой человек удостоил меня взглядом удивлённым, уточнил, что он «файтерфлаинг». Потолковали они ещё чуток и Бурцев объявил, что назначает господина секонд-лефтэнэнта во второе звено, ведомым к старшему (фёст) лейтенанту Арникову. Вот тут я едва эклером не подавился. И понял, наконец, почему нас так рассадили. Бэрри оказался в серёдке и видел все жесты. А я даже моргнуть Бурцеву не мог! Папа, чтоб ему на том свете на сковородку асбест постелили, уже заранее решил куда поставить секонда. А чтобы я не строил ему глазищи, посадил подальше. Арников на «Баяне» был на ролях ворона мистера Эдгара По. Мрачный, резкий. С ним плохо уживались ведомые. Арников мог неожиданно свалить с линии и пойти писать фигуры меж башен и антенн вражеского крейсера. Вот и гонись за ним. Пилот Женя, тут я на башке своей клянусь, от бога. Но характер дай божЭэээ, как говорила моя бывшая жена. К тому же Арников иногда пророчествовал. И пророчества сбывались. Например, однажды он сказал старшине-асушнику Тощенко, что тот вечером будет лежать не в своей койке. Поскольку баб на борту нет, Тощ обиделся, разнервничался и опрокинул на себя кипяток. Ночевал он, ясно дело, в лазарете. В другой раз Евгений на предполетной, выслушав доклад техника Перемышлева, молча полез в лючок канала правого движка. Перемышлев скакал вокруг и уверял, что всё проверено, вылизано, машина ласточкой пойдёт! Пока не поймал на нос ком масляных тряпок. При зажигании обратная детонация и трындец всему ангару. Антон Петрович на разборе разводил руками и клялся что сам! Лично! Продувал! Оба канала! За пятнадцать минут до… ! Свидетелей семь человек. Трое, правда, увильнули. Дескать, копались в других машинах и не видели кто что там продувает. Пришлось провести следственный эксперимент, на котором юнга-стажёр обмочился со страху и повинился, что он спрятал в дюзе ветошь, уходя на обед. Ну а потом, как водится, забыл. Воздух чуть повернул тряпки и продулось особо без напруги. Но плазма же это плазма, ё-моё! Юнга опоздал со своим позором ровно на день. СлЭк я вёл с хмурыми ребятами из эскадренной особой части, а они к сантиментам не склонны. Балда поехал в штрафбат на пять лет. Особо мрачную славу Женя Арников заработал, когда предсказал новейшему крейсеру «Князь Ярослав» недолгую жизнь и яркую смерть. Так и сказал, наблюдая за величественным подъёмом «Ярослава» из порта Мальтугар. — Жить ему мало, помрёт с большим фейерверком, и тёзки тёзку убьют. Через полгода пришло радио — «Ярослав» во время выполнения показательных атмосферных манёвров на астро-шоу в Ростове-на-Дону умудрился пальнуть салютными снарядами из всех стволов левого борта. Высота составляла три тысячи сто семьдесят метров. Для кораблика длиной в 1,5 кэмэ и высотой в 300 метров — это сверхмалая! Болтался «Ярослав», понятно, на антигравке. АГГ у него было семь, но все по оси, вместо разноса по бортам. Отдача салютника в атмосфере помощней, чем двухдвижкового ракетного снаряда в вакууме. «Ярослав» завалился на правый борт, автоматика подвела и крейсер I ранга рухнул на город. Рвануло так, что зарево видели за двести верст. Резюме — погибло 21.381 человек, пропали без вести (сгорели без остатка, раздёргало в клочья, размазало по земле) 77.100 человек (цифры примерные, уточняются), раненых 277.353 человека — даже с Урала медборта летели, а германцы мобгоспитали в семь рейсов двумя монстртранспортами переваливали. Остались бездомными около полумиллиона человек. А насчёт тёзок… Командира звали Иван Ярославцев, а вахтенным в тот день стоял некто Ярослав Ишковец. Так что да, тёзки с какого-то боку. После таких дел от Арникова стали натурально шарахаться, а один пилот даже перевёлся на «Рокоссовского». А вот я с Женей дружил. Не так чтобы уж в сопли и жизнь друг за друга отдали бы, но нормально вполне с ним философствовали, в шахматишки гоняли. С ним за жизнь легко потрепаться было. В коридоре отвожу Леонида Артёмыча в сторону: — Какого чёрта? — говорю. — Арников его заведёт под крест, а я отвечай? Шелех пожимает плечами: — А что делать, Альберт? Ведомого у Евгения Евгеньича нет и вряд ли будет. А ведь надо. Понимаешь — надо! Это-то я понимаю, но… Смотрю с тоской на Шелеха. Тот разводит руками, вздыхает и ползёт на мостик. Через плечо висит термос с пойлом. Полянцев тем временем ведёт секонда размещаться. Вестовой тащит за ними сумку. Ой, блиииннн… Истребители же и живут по паре! Ведущий-ведомый. Мама, забери меня отсюда! Так, думаю, надо срочно звонить Сёме. Это шиздец. Это подстава. Арников парня прибьёт. Бритты нам выкатят, у них там целая система идиотских ограничений из-за военной страховки. Мне хана. Командиру плевать, он предпенс. Только рванулся к себе, крейсер качнуло. Ощутимо так. Бля, чё за? Зуммер, ревун. Динамик рявкает голосом Бурцева: — По местам к отходу стоять! Машины к запуску! Палубникам десять минут по местам к выбросу быть! Задраиться! По запуску — на бортовое! Все бегут и я бегу. Люки проскакиваю на руках, жмусь к правой стороне. У себя в один момент лишнее скинул, скаф нацепил и бам-бам-бам подковами к лифту на ангарную. В корме бухнуло, тряхануло нас опять, заурчало, заревело. Лампы мигнули. Выбегаю в ангар. У кого-то из старинных авторов я читал красивое понятие «подъём» чего-то там. Не помню, как он катера обозвал. Угер-люгер, как-то так. Аг-г-га, подъём! Выброс, не хочешь? Наши машинки лежат брюшком на платформах. Платформа самосвал, катится по рельсам до борта. Когда открывают шлюз, платформу выталкивают пружиной и ты, получивши пинок под зад, вылетаешь за борт. Тележка тормозится стенкой и автоматом едет обратно. В момент выброса надо врубить антиграв, если выброс в атмосфере. Если в вакууме, то когда погаснет красная лампа на щитке — до борта более 50м — движок. В момент выброса ШК (Как впрочем и ТДК, и ИК, и МЭК, и любой К) не более чем пятьдесят тонн железа. Он пальнуть может разве что на удачу. А сманеврировать — нет. Так что не всё так красиво. Взбираюсь на тележку, залезаю в кабину, закрываюсь, врубаю бортпитание. Шлем закрыл, уже доклады идут: — Два семь второй готов! — Два семь четвёртый, нет бортпитания! Докладываюсь по нашему каналу: — Два семь пятый готов. Хрипатый голос: — Два семь первый готов! — Два семь четыре на месте, герметизация. Ждать. Всем два семь — вакуум! Нифига себе, мы ещё не оторвались, а уже воздух из ангара откачивают. 274 — это кап-лей Грошев, мой ведущий. Плохо. Значит мне работать за себя и за него. Дёрнуло неплохо — аж зубы лязгнули. Потом уже по записям регистратора выяснил, что «Баян» одновременно: а) Врубил подъёмные движки. б) Отстрелил рукава и кабели баз-питания. в) Поднял хвостовую аппарель. г) Открыл шлюз-порты истребительных ангаров. Рискованное дельце, надо сказать. А таковая спешка случилась от того, что из облаков выпала туша, условно говоря, лёгкого авианосца. Махааты — негуманоиды, у них классы корабельные свои. То, что наши считают ЛАН, обозначается махаатским выражением «третий всадник». Ну, неважно. Короче цепочка из полудюжины шаров на двух стержнях проскочила дырявую радарную сетку, прикрываясь то ли полем, то ли стартами транспортов, и зависла над доками Кармадонского авиакосморемзавода. Разумеется, шары тут же ощетинились иглами пушек и начали плеваться истребителями «Тшенф» — этакий диск с ажурным хвостом. «Баян» стартанул первым и первым выбросил истребители. Нас выпустили вторыми, метрах в пятистах от земли. О бое я тебе рассказать почти ничего не смогу. Не умею я о боях рассказывать. Их видеть надо. Это лишь в кино все красиво ровным строем носятся над милым полем. На самом деле что воздушный, что спейс-бой — карусель во всех измерениях. Я-то сразу подпалился и повёл «Ворон» на «третьего всадника», то есть свечой вверх и чуть к северу. Представь, что машина упала задом в овраг и перекосилась вправо — вот примерно также я и сидел в первый момент. Эфир выл и вопил: — Лафит! Лафит! Три-один забор дай, лафит! — Я четыре один один — деникин, сосу на паука! — Четыре-одиннадцатый, я Маг! Отворачивай наххх, ссссука! — Лабух, Лабух, бочки и коробки — в подвал! Лабух, я Зонт, как слышш. — Два семь пятый баян! Зырь на жопу! Оборачиваюсь — ипать! За мной лично выслан эскорт — звено «Тшенфов» в пяти рылах. И как дуют, скоты. Даже подранка (может 411 того самого) обогнули. РУД от себя, плескаю огнём в китайскую лыбу ведущего. Воронёнок мой аж затрясло, пру носом в самый крайний шар. Судя по лысоватости — машинное отделение. Но там тоже пушчонки есть. И они палят. И в меня тоже. Отмечаю краем глаза, что лишился ракетного пускача с левой плоскости. Вот те и раз! Когда?! Врезало в задницу, валюсь на спину, в башке круговерть. Ах ты, блядь ёбаная! Сука мудоблядская, кол те в жопу! Залудил петлю через спинку, вышел на эшелон километрах в десяти от «всадника». Комп советует вернуться на базу. Трети крыла нет, правой маневровой дюзы нет. Но и Тшенфов нет. Они там, вокруг своей гусеницы вертятся. В лобовухе на метание мух похоже. Эфир молчит. Потыкал кнопку — нифига. Так и запишем — антенне — хана. Взял повыше и пошёл обратно. Дыму — мать честная. Чёрта лысого видать. Горит «третий всадник», проваливаясь кормой вниз. Ковер пламени на земле: полыхают минимум две трети доков, на взлётном поле — не успевшие подняться борта, станция заводской узкоколейки — Лабух бочки и коробки, сиречь цистерны и вагоны, спрятать не успел. Засвистело в ухе — аж подпрыгнул. Оссподи! Труба! — Але, Лашко, живой?! Шевелев звонит. Вопит, конечно, по горячке. — Да живой, Миша! Рации — пиздец! — Ага, щасс! Ты же горишь, балда! Оборвало связь. Обзор хвоста у меня сбоку, не смотрел. Так и есть, горю, как сволочь. Разворотило правый бак. Пушка, конечно, у «тшенфа» калибра не хватит такое отчудить. Ну и хрен с вами, ветки от себя, в пике, в гущу «мух». Выскакивает блин с хвостиком, зажимаю гашетку. Блин проседает в дым. Чёрт знает, я его или кто другой, тем более, что вслед за тшенфом проносится «F885 тандерстар» в шведской раскраске. «Третий всадник» ещё плюется, но уже не так уверенно. Истребители гоняют «тшенфов» по всем направлениям, а ЗРБ наконец-то прочухались. Отстреливаю полный залп в чужака, отворачиваю, иду вниз. Рации нет, где «Баян» — бог весть. Комп визжит о перегреве, об отключении то той, то этой системы. Горю, мля. И активно, мля, горю! Эшелон полторы тыщи, выпускаю шасси. Фиг вам, левое не выпустилось. Пикирую до тыщи и резко дёргаю штурвал на себя. Жарища, дым из-под переборки струями. Ну всё, шандец. Отворачиваю в поля за ремзаводом, притягиваю ремешки. Откинулся, ноги прижал, чеку на себя. Пиропатроны отстреливают кабину, во рту солёно. Вниз рушится горящий обезглавленный «Ворон» с бортовым 275. Рвануло так, что кабину на парашюте подкинуло и грохнулся я в лес километров за тридцать. Вот блин, считай — новая машина. Кабина снесла по ходу все сучья с деревьев и раскрылась на целой груде хвороста. Ремни отстрелились, я скатился наземь. Ффффууу! Жив!!! Слава яйцам. Шлем снял, отдышался. А воздух на Стрее вечно железом пахнет, аж в носу щипет. Над лесом пронеслось четыре «тшенфа», за ними не меньше десятка «стрижей», «коршунов», «кречетов», даже тяжёлый палубный бомбер «кара-16». Сяду на пенёк, сплюну кровью. Посмотрю на часы. Одиннадцать минут. Ох, ёксель. Опять пищит труба. — Алё. — Ты где? — В лесу, грибы собираю. — В ка-а-аком лесу???!!! — Да хрен его знает, пеленгуй. — Уже! Жди! — и, тихо — Штурмфлаинх оффиссээээр, твою через пень! Чего? А, паук. Паук — это заправочная точка. Бак подземный, сверху патрубки гнутые в два ряда торчат. «Сосу на Паука» — падаю на эту самую установку. От сигнала «сос», помогите типа, спасите наши души. Понял? Ну ладно, поехали дальше. Грибов там нету, а ягоды есть. Только собирать их незачем, наш организм их не переваривает. Сидел, курил, кровью плевался, потом мед-эвак прилетел — забрал. Координаты кабины скинули кому-то по радио. Заберут как разгребутся. Набили в пасть бинтов, чуть не удушили. Так и привезли. «Баян» уже на орбите висел. Не было больше АКРЗ, не было больше Нижнего Посадочного Поля. Не было больше городка Кармадон. «Третий всадник» знал на что шёл. И сделал, что хотел. За десять минут один лёгкий корабль оставил двадцать четвёртую эскадру без трёх тяжёлых крейсеров, обоих авианосцев, линкора и целой кучи палубных машин. Наша маленькая эскадрилья уполовинилась. Две машины, три пилота у штурмовиков, десять машин, четырнадцать пилотов у истребителей. Вытащил кляп, доложился и к себе. Кавардак прибрал в первом приближении, на койку завалился. Крейсер маневрирует, чувствуется. Потом Миша пришёл, со стаканом. Помянули Лёшку Антонова. ЛАНов, оказывается, было два. Второй сбросил палубников и удрал. Вот вторая туча и налетела, откуда ни возьмись. Грошев уцелел, потому что какая-то хрень отошла в схеме. Махов и Толик Борзыш в госпитале, катапультировались не так удачно. Штурмовик мне обещают передать с земли, а на борт буквально только что прибыл адмирал Белых и что-то они трут с батей втихую. Скатился с койки, врубил подслухи — а фиг вам. Командирская каюта закрыта кодом 03. Особый код, секретность высочайшая. Моей до ней, как от Земли до первых облаков. Ну и ну. М-да. Вырубил. Миша ещё принял и ушёл спать. Я сижу, подсматриваю. У истребителей тоже поминки. Парнишка живой, рядом со смурным Арниковым сидит. Ну и то хлеб. Пели они там так душевно. Ты вот эту знаешь? Комэска заходил на облака, Шёл, словно По своей родной Мещанской. К воротам рая очередь вилась. И Пётр личные дела Смотрел пристрастно. И очередь Серёги подошла. А Пётр улыбнулся свысока. Мол, нет на небе места для тебя, Ты жил-то, мол, Неблагостно и страстно. Ступай-ка, Сергий, в ад, Там ты поймёшь Всю суть своих грехов И мерзких побуждений. Комэска заложил вираж На левый борт: «Я жил лишь ради Яростных мгновений.» И в ад сошёл, Как в поворот шоссе, Как в штопор, как в постель Вокзальной шлюхи… Дальше не помню, но там так душевно, что аж слезу вышибает. У меня прямо сердце заболело, подпевать начал, и вдруг мерзкий такой зуммер: вызов, со Стреи. Секретно, по прочтении уничтожить. Хмм, давайте-ка по порядку… Я тогда его себе в ноут сохранил… «Секретно. Код 05. Внутренний документ Жандармского/Рубежной Охраны Корпусов. №501988-87 От: Начальника особой части 24й эскадры и АКБ РВАФ «Стрея-Восток-3» п/п-ка Самочкина С.Н. передано по расп. ген-майора Пяльцева М.Г. (НШ ЦЖК С 9-01-02) Кому: Начальнику Особой части ЛКр. «Баян» прч-ку Лашко А.А. По прочтении уничтожить все виды, в коих находится документ №501988-87. Господин поручик! Настоящим извещаю Вас, что ЛКр. «Баян» будет поставлена задача разведки С 18-11-51, близ столичного мира махаат. Приказываю: любыми средствами не допустить утечки полученной информации до прибытия ЛКр. «Баян» на базу, каковая будет указана оному ЛКр. командованием РВАФ. По оперативным данным в расположении 24й/31й/7й эскадр РВАФ находится засекреченный сотрудник РУ ГШ АФ ВБр. 28.12.72. 19-58. ген-майор Пяльцев М.Г.» Умереть спокойно не дадут! Это самое цензурное изложение того, что я сказал. Ага, есть у меня такая паршивая привычка — всё себе в архив сливать. А мало ли? Хоть есть чем отпереться на разборе. Корабль к бою и походу готов! Сакральные слова. Звучат со времён, когда корабли были исключительно деревянными, а машинами служили паруса. «Баян» отваливал с орбиты Стреи. Провожающих не было. Разве что небольшой командно-штабной катер, КШК, кошка на нашем жаргоне. Да и тот не задержался, ушёл на базу. Приказ, зачитаный после традиционного «Слушать в отсеках!», звучал так: «Следовать в сектор 18-08-99, встреч с кораблями противника избегать, от боя уклоняться. Сохранять полное радиомолчание. Энергонагрузку выше трети не поднимать». Интим полнейший на крейсере. Ради экономии на палубах горят лишь дежурные лампы, в каютах тоже самое, в кубриках по одному ряду дежурных. Стоит стрелке выскочить на деление, как дед вопит по матюгальнику: — Кто что врубил?! Парюсь у себя, рацион забираю в каюту. Смотрел карту. 18-08-99 это за секторами Махаат. То есть заходим с заднего двора через дальнюю околицу. Вуареризирую по-чёрному от скучищи. Ни хрена интересного. Все на «Баяне» либо злые, либо сонные, либо долбанутые. Тьфу! Старпом накрыл подпольную рулетку у радистов — без моей подачи, заметьте. Ангарщики чуть не в открытую квасят. Мой новый «Ворон-М11» — здоровенная дура с усиленной бронёй. Такт-номер 275, но Грошев уже больше не ведущий. Никто не ведущий, если что — работаем раздельно, тем более, что М11 за М9 не угонится. В субботу на вечер дали рециркулят — вымылся. На сон грядущий сел в одном халате у монитора. — Ну. — говорю — Кто у нас сегодня всех милее? — закрыл глаза и отбил на намлоке шесть цифр — наудачу.