Синий Эмалевый Крест

Приоткрываю глаз, натягиваю уши. По-интеру шпарят. Оба медленно. Оба-на, это я каюту Арникова с бриттом врубил. Собираются ребята отбиваться. Оба в одних джинсах по форме рабоче-боевой, только у Джоша светло-серые, а у Женьки, ясен пень, наши, чёрные. Сижу, смотрю, слушаю. Арников оказывается тоже худощавый мягко говоря, хмммм… не обращал внимания. Форма наша всё же мешковатая, скрывает очертания. Джош вышел из душа, мокрый, гриву расчёсывает. Арников, сидя на койке, продолжает рассказ. А говорит он совсем не так, как с нами. Живо, ярко, насколько язык позволяет, конечно. Жестикулирует. Речь идёт о раллийных гонках на самоделках. «Русские Грязи» да, есть такие. Первый раз слышу, чтобы Женя Арников интересовался чем-то, кроме пилотажа и неба! Джош слушал, слушал и вдруг шепчет: — Женья, я знать русски. — и улыбается, как сфинкс. — Толко. — пальчик к губам прикладывает. Как говорится: Охренела Синдерелла. Охренел Бэтмен. А круче всех охренел Человек-Невидимка. Знаешь, давайте на этом месте притормозим и плеснём по чуть-чуть. Вон тот рыжик прямо на тебя смотрит, а этот груздь — мой. Захожу на цель… Будем! Уффф. М-да. А поставлю-ка я лучше запись. Стянул, ага. Переписал себе почти всё. Иногда смотрю, а что такого? Ну что сделаешь — профессиональный вуайерист. Интермедия. Запись с флешки. Приглушённый свет, низкий потолок. Узкое казёное помещение. Слева — дверь в душевую, полуоткрыта. Посередине — две койки, в изголовье меж ними — общий шкаф, на половине его высоты над койками — полукруглые подвесные шкафы. Справа — узкий стол, комп, визор. Камера стоит над входной дверью. Арников — блондин лет двадцати пяти, худощавый, жилистый, высокий. Лицо узкое, удивлённое. Джош — тонкий юноша девятнадцати лет, длинная грива покрашена в синеву с искоркой. Зелёные глаза. В руках махровое полотенце, разрисованое лебедями и прудиками. Женя вскакивает с койки, бросается вперёд, выхватывает из рук юноши полотенце и набрасывает на плафон над дверью. В видео короткая лакуна. — Ты что! Нельзя же так, Джош! Тебе командир показывал нашего штурмфлаинга? — Да. — изумлённо. — Неприятный. Эвилс. — Так то-то и оно, что эвил. Он же все каюты, все помещения прослушать-посмотреть может. — Теперь не мозет? — Теперь нет. И прослушать тоже. И вообще вероятность мала. Но ты осторожнее. Они психи, заподозрят чего — не оправдаешься. Переключение вида. Теперь всё показано сверху. Голос Лашко за кадром: — На всякую жопу — свой винт. — П-сихи? — Да, психи… ещё какие психи. — Арников крутит пальцем у виска. — А, мэдменс! Женя кивает и заваливается на койку. Джош присаживается на краешек и успокаивающе произносит: — Вероятно мало, Женья. Не надо страх. Сикрет сервис, на-верено, спать. — С чего это? — Ивнинг. Милитари полис ленивые. — Джо, ты учти, Альберт не чисто милитари полис, а ещё и штурмер. Пилот вполглаза спит — сам знаешь. Да и жандармы хуже любой ЦРУ или этой, вашей, МИ-6. — Арников вздыхает. — Где русский-то выучил? — В Харбине, Жени. Один кит учить. Мне интерес было. Слозный язык, вери слозный. — А чего сразу не сказал? Мучился и меня мучил интырём этим чёртовым. Бэрри смеётся и нависает над Женей, прижав его руки своими. — Нам приказ. Когда нас с «Марло» снимали, нас тэн плус сикс было. Потом есе один приехать. Скасал всем писать, что нас было севентин. — Разведка. — мгновенно сообразил Арников. — на какой борт он пошёл? Джош отрицательно качает головой и цокает языком. Арников выворачивается, хватает парня за плечо и валит на себя. Рычит шутейно: — Сознавайся, не то штурмфлаинха позову! Джош вытягивает ноги, обтянутые серыми джинсами, и оказывается лежащим на Жене. Хорошо видна блестящая от капелек спина. Арников неожиданно замирает. Его рука застывает на плече напарника. Голова юноши лежит на груди молодого мужчины, синяя грива свесилась на правую сторону. На лице Арникова (резкое приближение камеры, в углу х8) изумление и непонимание, переходящее в растерянный испуг. Две реплики: Арников: — Ч-ч-чёрт… Лашко, за кадром: — Япона мама…. (полное офигение). Камера отходит, слышен шёпот юноши: — Тихо, Женья, тихо. Всё хорошо. Всё. Я знал сразу, андэстэнд? Арников откидывается и закрывает глаза, запрокидывает голову. Лицо искажено — он словно борется с чем-то внутри себя. Джош упирается руками в грудь Евгения, встаёт над ним на колени, расстёгивает ремни джинсов — своих и его. Дальше сцена идет почти в тишине. Юноша целует парня, начиная от шеи, скользит вниз, играет с сосками. Женя вздёрнул верхнюю губу, облизывает её кончиком языка, тяжело дышит. Джош ласкает его грудь, живот, поглаживает бедра. Стягивает с себя джинсы и остается нагишом. Женя толкает вниз свои, Джош помогает. На Женьке ещё синие тугие плавки, не скрывающие возбуждения. Юнец проводит по животу языком, ещё более заводя напарника. Женька выгибается дугой, опирается на локти, но мальчишка снова ложится на него, обнимает за плечи, ловит губы своими. Они обхватывают друг друга — Женя держит за пояс, Джош — под лопатки. Перекатываются набок, сплетают ноги. Поцелуй долгий, страстный. Когда парни, наконец, расплетаются, в глазах Жени нет страха (приближение х32). Только желание и понимание неизбежного. Тихий мат за кадром, льётся жидкость, камера отходит. Джош осторожно поддевает плавки, Женя сгибает ноги, сводит их вместе, елозит и трусы стягиваются с бледных ног. Юнец отбрасывает их на серый ковролин пола, садится верхом на бедра мужчины, выгибает спину. Рука осторожно играет с отвердевшим членом, то сжимает головку, то поглаживает. Арников закусил губу, запрокинул голову: — Не тяни, не надо. — просит он. Джош отрицательно качает головой, облизывает тонкие губы. Встаёт на колени, наклоняется вперёд, вытягиваясь на руках. Теперь он водит всем торсом, лаская член впалым животом, но при виде сверху подробностей не разглядеть. Арников тянет руку вниз, но Джош перехватывает её, прижимает ладонь своей ладонью. — Не бояться, Джен, не бояться. Я сделать тебе гуд, май лав, май бой. Он заставляет Евгения перекатиться на бок, прижимает свой член к члену любимого и обхватывает оба рукой. Толчок, Женя вздрагивает и тоже начинает тереться. Джош целует его в губы, увеличивая темп. Несколько минут продолжается эта гонка, они пытаются обогнать друг друга, но молодость явно выигрывает. Арников прижимается к груди Джоша, водя сосками по бледноватой коже, его трясёт. На лодыжке вспухает от напряжения синий рубец — память о встрече с бандитами в родной Костроме. Левая рука обнимает юношу за шею, глаза закрыты, рот хватает воздух. Сквозь пальцы Джоша течёт белое, вязкое, затем оно становится гуще, потёки на бедрах, на животе. Юнец отпускает истекающие спермой члены, подносит ладонь к лицу, облизывает пальцы так, как будто это эскимо. — О, ты вкусный. — Он вытирает липкую руку о спину Женьки. — Олл райт? Ответить у Арникова нет сил. Из-под век стекает крупная, хорошо заметная при приближении камеры слеза. Он падает на спину, пытаясь придти в себя. Юноша ложится сверху, обнимает, прижимается ухом к груди. Они лежат так минут пять, тяжело дыша. Потом Джошуа сползает на пол, берет друга за руку и утаскивает в душевую. Шум воды, неясные голоса. Когда молодые люди возвращаются, нет уже никакого смущения. Они опять ложатся в постель вместе. Арников набрасывает поверх одеяло, гасит слабый свет. Камера переходит в другой режим, все становится расплывчатым, резко-зеленоватым. Объятия, поцелуи. Сбивчивые, нервные слова Жени прерываются узкой ладонью на его губах. Камера переключается. На экране несколько минут мертвенный полумрак и матовые туши движков в машинном. Всё, конец записи. Вот ты когда-нибудь закручивал винтом бодяг-ликёр? Не на корках настояный, не через уголек процеженый, не молоком очищеный. А простой астрофлотский Портвейн Плазма, с незапамятных времён бывший в употреблении лётчиков всех мастей? Гадость, вообще-то. Самогонка или шило плюс рационный сироп по вкусу. Я закрутил тогда. Потом пробовал, на пол-бутылки стоп дал. Не лезет и всё. А тогда закрутил и сам в душ уполз, под тёплый рецирк мозги студить. Ты не подумай, я совсем не долбанутый. Плевать-блевать не стал бы. У нас в Воробьинке была штрафная рота. Там таких полно. И ничего, жили-служили. Эту роту послали в десант где-то на фронтире, вернулось меньше трети, но все с медалями. Многие потом сержантами сразу стали и ни фига никому не мешало то, что они спят не с девками. У нас в роте пара была одно время. Люди, как люди. И над этим резким стартом тоже долго башку не ломал. Это же истребитель, привыкший именно к такому способу действия. Стрелой на врага, залп и ноги-ноженьки. Кто видел смерть, Спешит любить и жить. Поскольку завтра Может и не быть. Не штабникам И не тыловикам Фронтовиков седых За грех судить. Знаешь кто написал? И я не знаю. Но чел был в теме — всё в точку. Но, понимаешь, гермокорпус — особый коленкор. Хрена лысого там чего скроешь. Тем более, когда актив видал всех и всё в гробу, а пассив при другой культуре рос и скрывать не привык. Я потом ещё два раза подглядывал. Что? Не, не писал. Неудобно было. Мы как раз вышли на долгий реал меж прыжками и объявили регламент машинам. Я Арникова не узнал. Ожил. Ты, бля, понимаешь — ожила статуя ледяная! Но народец наш. Вот, клянусь, двухсот тяжёлых плазмеров не хватит, чтобы перестрелять всех, кого надо прибить, чтобы воздух не портили. Шуточки, намёки, подначки. Англичанин на всех с вызовом смотрит и к Женьке жмётся. А Женька методично всех шлёт на большой и толстый и в таких режимах «кречет» тестирует, что датчики дымятся. Я молчу к чёртовой матери. Нас в один ангар свели ради экономии воздуха. Копаюсь в своей дурище. Нет, не буду его так называть! Машина оказалась очень ничего. Просто я привык к девятке сорокаметровой, а два кола — девяносто семь метров. Страшно неуклюжим казался, массивным, перетяжелённым. Ракетниц у него одна осталась, на плоскостях только подвеска торпедная. Пушка — ипать. Ну, это, извини, секретно. Два кола, кстати, в серию так и не пошёл. Несчастливая судьба у него оказалась, выпустили машин триста — и всё. Была там болезнь детская — движки на пилонах висят. Ненадёжно, да и подводка топлива фиговая. Ладно, закончили. Прыжковая лампа мигает. Вот ты как ирреал переносишь? Подташнивает? А у меня суставы чешутся страшно. В момент перехода. Колени, локти, поясница. Ууууу!!! Отчего — хрен знает. Никто объяснить не может. Одного в блёв, другого в депру, третий чертей видит, четвёртого в пляс тянет, пятый как бухой, шестому хоть бы хны. Батя наш, Бурцев, второго ранга капитан, так он задыхаться начинал. Поэтому сначала маску напяливал, а потом уж нырок командовал. С кислородом в нос ему легче было. Разбежались по каютам, доложились по отсекам. Я моник развернул, разделся, и в кресло шершавое — чесаться. Чёрт меня дёрнул каюту Арникова врубить. Лежит Женёк полуголый на полу. Бледный, как смерть. И трясёт его — мама родная. Зубы оскалены, глаза закатил. А я чешусь, твою налево. Значит уже скользим в ирреаль. Япона мама — думаю — что же это с Женьком творится? Джош рядом сидит, за руку его держит, озирается тоскливо. А к груди женькиной левой рукой коробочку прижимает. Тёмно-красную, вроде портсигара. Прижал к сердцу и держит. Звонок дали, чесотка отпустила. Ага, съехали, летим в прыжке. Смотрю, Женька утих, дышит, как вакуум-насос при полной заправке. Мальчишка всё сидит. Коробочку в карман. Женьку по животу гладит, массирует. На переборке (у меня) обратный отсчет пошёл. До выхода 87 минут. Пошёл умылся. Только вернулся — визор. Командир радистов просит срочно зайти к акустикам. Акустики они условно — какие в спейсе шумы? Радиоперехватчики они. Акустики — это традиционно называются. Живенько обрядился и побежал. В рубке РЭР — тишина. Сидят трое на вахте — старшина и двое матросиков. В соседней клетушке сам бычок Сучков Дима и Шелех слушают диск контрольный. Шелех встал, на меня из-под бровей зыркнул и ушёл. Димон к себе зовёт и люк задраивает. — На, по твоей части. Беру уши, ловлю задом баночку. «Шуууххх, шуууууххх, шууууххх.» — в эфире. То есть полное радиомолчание. Ну, так и должно быть. Потом на грани слышимости пошло махаатское шипение с прищёлком. На монике линия бежит, извивается. Дима поднял палец и тут в этом шуууххх проскакивает нечто вроде «иквиццццчанххххх». И линия таким пиком вздыбилась. Сижу, соображаю. Димон смотрит иронично: — Не въехал? — Не. — говорю. — тупой я нынче. — Пакет. Бррр… — какой пакет? Ох, ёб! Точно пакет. «Иквиц» — это он свои данные перекинул на принимающую антенну. А потом и сам передался. — Пакет ушёл с борта. — тоскливо произнёс Дима. — Уверен? — Не на все сто, но на девяносто. — А момент? — За две минуты до нырка. — Ёмкость, хоть примерно, а? — Мммм… мегов пять-семь. — Хрена капуста у козла. Сдираю уши и начинаю работать черепом. Дальняя связь в кармане — это сказочки. Для передачи нужен аппарат Валлиора. Попросту — вальрация, валька. Самая малая модель стоит на бомберах и тяжёлых штурмовиках типа Гром, Дрэгон и Торро-40. Весит полтонны. Полтонны…да что полтонны! Лишние тридцать кило на борту вычисляются на раз масс-сканером. Ну, допустим, у нас пертубации были. И мой два кола тяжеленный, и палубников сократилось, и тройную норму заправки приняли — во все добавочники. Но ведь всё это считается! Заранее! От того маневры зависят и не только в атмосферах! Ну и как протащить на борт вальку? Её на руках не пронесёшь. Димон за мной следил-следил, потом говорит: — Не мучай мозг. Валек, кроме нашей, на борту нет. — Так может не с борта? — А откуда тогда? Давай думать. — постукивает карандашом по панели приёмника. — Есть, конечно, такое тухлое предположение, что нас засёк змеиный буй и это он пакетом кинул в ихнюю ПВО что мимо проскочил чужак. Но! — поднимает карандаш к подволоку. — Учти два моментуса: первое — вот это «квик-квиц» уж больно напоминает нашенский, земной, сигнал на открытом интере с высокой скоростью. Ребята на расшифре пашут, крутят. Второе: а чего тогда змеи заткнулись? Я так понимаю… — чешет карандашиком лоб — …там бы визгу было полно. Мы же знаешь где? — Димусь, — грю — Я же пилот. И дубль-аппаратура у меня есть. Знаю я примерно где мы. Практически у Исшекке. То есть в глубине третьего рукава змеятника. — То-о-очно. Ну и как думаешь, штурмер, крепкая у них тут ПВО? — Ну так, бля! Исшекке — мир промышленный. Шахты и рудопереработки в северном полушарии, верфи на экваторе, а на южном полюсе у змей, как ни странно, курорты. Кто-то подсчитал, что на Исшекке строится то ли 15, то ли 20 процентов всех махаатских корабликов. Причём на три четверти из местного сырья. Да там… да там… да я бы в каждый куст ЗРУ воткнул! И на каждый астероид вокруг по три ЗРБ! — Вот и я толкую. — почёсывает Дима свою шкиперскую бородку. — Если бы то был змеячий буй, то нас бы уже таким салютом проводили! Параметры червоточин они не могут не знать. В общем, пакет с борта, а у меня на вальке никого не было. Кручу мозг дальше. Что есть валька? Точнее, из чего она состоит? Ну, сам аппарат — залитый пластом межпланетный движок с выходом напруги на валиоровы катушки вместо взрыв-камеры. Блок питания. Блок шифрации-дешифрации. Блок ввода данных. Система охлаждения. Блок хранения топлива. И начинает у меня что-то такое сквозить в голове, но не могу уловить что. — Димон, а БШД можно управлять дистанционно? Дима хренеет на глазах. — Да ты что? Анаши объелся? Хотя… хотя… ититьсская сила! — и с карандашиком начинает что-то рисовать, черкать и считать на бумажке, бормоча свои радистские мантры. — Слуууушааааай… ну учат вас там… — тянет обалдевший бычок. Листок напоминает абстракт. — А ведь можно. Только не БШД надо дрочить, а БВД. И ведь, сука, не заметит машинное! У нас всё свое, автономно. — Это-то я знаю. — машу рукой. — А вот скажи мне — каких размеров должен быть пульт дистанции? — Да ёкарный бабай! Хоть с ноготь. Сейчас вон уже в глаз вшивают и аллё, Находка, с видео! — Так, погодь. Но всплеск-то должен быть по-любэ? — Обязан. — Так хрена ли же мы? — Пошли. Выходим — и в радиорубку. Первым делом Димон смотрит графики работы и наша версия подтверждается. Валька работнула на полторы секунды за 120 секунд до погружения. По работе охлаждения видно. Пик такой по расходу реагента и температуре обмоток. БШД данных не сохранил. Димон рвёт шерсть на жопе, вызывает старшину Баландова — двухметрового детину с тупым взглядом. На первый взгляд — натуральная пехота. Баландов докладывает: так и так, Дмитр Сергеич, согласно инструкции покинул рубку за десять минут до прыжка, запер и опечатал. На графики реагирует, как дерьмо сжевал. Осматриваем блоки. С БВД сзади аккуратно вынута чешуя экранирования. Кусочек 5×5 сантиметров. Хватило. Как не хватит! У Димки звонит рация, он показывает нам экран. Пакет передался на антенну… вот, записал тогда. RK-JSP-528176539147-ETC29/0497. Честно сознаюсь, что для меня это абракадабра. Связисты начинают кумекать и получается вот что. «Джи-эс-пи» это обозначение раций, стоящих в Океании. «Эр-Ка» — всего лишь с возможностью связи с ближним космосом. Цифры — личный номер приёмника в системе, но в справочнике его нет. «Е-Т-Си» (ёб твою клаву, как сказал старшина, роясь в базе по валькам и радарам) — земного поверхностного базирования с системой «кивалки», а дальше указание на район и владельца. Но в Океании всего восемь радио-районов, а владельцев не больше трёх сотен. То есть все это ЛТП (ложь, трындёж и провокация), а штырь может торчать хоть в заднице белого медведя на Аляске. Димка, матерясь, ставит запасную чешуйку. — Будут тут ещё всякие козлы мою вальку драть! — это так, приличное изложение. По внутренним всплескам оба гудят и разводят руками. В момент скатывания такие волны гуляют — не засечь. Вот блин, сработал кто-то очень умный и знающий. Может таким умником быть файтерфлаинг офисээр? Да с пол-пинка. Коробочка! Красная коробочка, так похожая на портсигар или коробку леденцов! Ну, пиздец тебе, Бэрри! Лично за борт вышвырну и скажу, что так и было! И тут Баландов и говорит: — Вы, господин лейтенант, учтите. Сигнал должен быть направленный. И Димон кивает. Рассеяный затеряется, а сброс одного знака в шифропакете — всему пакету шандец. Интересное кино. То есть надо… надо моделировать. Но это потом, а то опять прыжковая мигает. Десятиминутная. Почапал к себе, чесаться. Вышли мы за два с третью сектора до места. Идём на маршевых движках. Только что прозвучало «Подвахтенным от мест отойти» и «Команда имеет время ужинать». Я поужинал заранее, воспользовавшись правом пилота, и сижу сейчас на тёплом полу, привалившись спиной к койке. Мой маленький синий ноут развёрнут на коленях. Я люблю делать рабочие намётки на нём. Психологи корпуса не будут считать огрехи и делать идиотские выводы касательно годен-не годен. В каюте темно, изображение прекрасно видно. В воздухе передо мной висит трёхмерная полупрозрачная, исчёрканая внутренними переборками и палубами модель «Баяна». Я ввожу данные по агрегатам и механизмам, по экранирующим переборкам. Ноут рисует блоки, выделяет жирным экраны. Отдельно красным — злосчастную вальку. Задаю параметры. Вокруг вальки возникает шар, затем сектора начинают гаснуть или укорачиваться. Выделяю кубрик истребителей и некоторое время тупо смотрю на рисунок. Об-лом. Из кубрика истребителей пробить направленный сигнал на РДС нельзя. Мешает лазарет. Вот и думай, голова, коль жопа трещину дала. Выходит, не англичанин. О, чёрт… Можно из коридоров, из арсенала, из топливного, из третьего провиантского. Отбрасываем. Там людей нет и быть не может. Это проверяется. Можно с верхних палуб. Отбросить палубы. Ввожу «ситуация: 120 сек до прыжка». Ноут сам отсекает помещения, где людей перед скатыванием нет. О, небеса! Единственный луч уходит на мостик, сиречь в рубку, а точнее — в главную рубку. Ну, а если всё-таки кто-то зашкерился в том же провианте? Цепляю ноут к основному компу, подключаю архив. Теперь две машины будут крутить записи со всего крейсера, анализируя их за меня. Вопрос один: кто где был в момент прыжка? Усложняю задачу и ввожу команду отслеживать необъяснимые и нетипичные действия. Конечно, ерунды будет море, но на то и я при компах. Это может рассортировать лишь человек. Наливаю себе соку (настоящего) и сижу на полу со стаканом в руке, закрыв глаза. Двое суток. Дво-е тре-кля-тых су-ток я мучился с компом и получал об-лом. Не было никого в местах, откуда мог пройти сигнал. Кроме капитанского моста. Кто был на вахте в момент прыжка? Плизз: Командир крейсера Бурцев А.Г. Второй помощник штурман Шелех Л.А. Пилот-рулевой Погосян Р. Т. Что я о них знаю? Бурцев — старый космоволк, задница полосатая от кресла. Прост, как гвоздь. За своих отвечает, за себя — полностью. Долгов-связей не имеет. На скат реагирует асфиксией. Шелех — почти ровесник командира, больные почки. Старый холостяк. Хитрый, недаром вторач, коему на роду писано общаться с интендантами, ремонтёрами, докерами и прочим хитроёбаным людом. Штурманец хороший, но не блестящий, ибо медлителен. Притворяется дураком. В быту простой, тихий. На скат реагирует слуховой галлюцинацией. Погосян — а пожалуй кандидатура была бы, если бы не одно но. Во-первых: картёжник. Во-вторых: хвастун. В-третьих: бабник, несмотря на жену. В-четвёртых: реакция на скат нулевая. Он бы мог. Из спортивного интереса, на спор. Но пилот сидит в капсуле почти под полом. И капсула эта экранирована, бронирована и закрывается колпаком, как палубник. Если в мост попадут, корабль какое-то время будет управляем. Он технически не мог. Стоп, а если шпион закрепил где-то автопередатчик? Тот дал сигнал и сполз на пол горкой пластика. Опять запускаю архив, даю команду отслеживать установку аппаратуры и перестановку любых предметов. Пока машина работает — сплю. Будит меня Шевелев, за ним стоит Сучков. Погнал меня шеф в душ, а сами они — сволочи — в секретку сунулись, поглядели на записи мои путаные. — Вот что. -говорит Шевелев, пока я растирался полотенцем. — Мы тут тоже прикинули хрен к носу. Димон мне интересную мыслю подсказал. — щурится хитро. — Ну? — Не запряг — не нукай. Вот гляди: экран же он отражает, так? Киваю обречённо. — Так во-о-от, раз отражение, два отражение, лучик ломаный, а есть поражение! — хлопнул себя по бедру. — В бильярд играл? — Япона мама… — говорю. Сучков прямо светится. Додумался. Садимся втроём за машину, задаём параметры. Та скрипит-скрипит и наконец нарисовала нам кучу зигзагов. И один уходит точно в истребительный кубрик, а другой в ангар! Одеваюсь в жандармское, вынимаю из сейфа ствол. Двинулись. Народ от нас шарахается. Я ведь на борту форму Корпуса надел всего второй раз. Чёрный комбез, берцы и берет. Ремень белый. Знак штаб-офицера. Кобура. Шокер. Браслеты. Вваливаемся к истребителям. Кубрик — это коридорчик с двумя выходами по торцам, посередине общая комната — стол, стулья, визор — а по бокам каютки. Встречает нас вся эскадрилья. Смотрят нехорошо. Я за шокер взялся. — С дороги. — говорю. — Женьку не трожь, особяра. — Полянцев, командир истребителей. — И парня не трожь. — Сдурели? Шпион ваш бритт. — Не трынди. — Клык даю. — Докажи. — Докажу, но не тебе. И не кречетам твоим. — Чё, крут стал? — Я, — говорю — воробей. А потому всегда крут был. Реплика из зала: — Клюв поломаем, воробышек. Порхай отсель, покуда цел. — Что тут развели?! Смиррррно!!! Бурцев. Батя. Командир. Не вошёл — ворвался. Прямой и огненосный. Построил и выдрал: За мальчишество. За глупость. За самоуправство. За драку на борту. — С ума посходили! Нам в бой идти! В раз-вед-ку! А вы, господа офицеры, меж собой бои устраиваете. Лашко, Шевелев, Сучков — за мной! Остальным — вольно, ррразойдись! — и через левое плечо развернулся. Нас за ним словно в вакуум утащило. — Вы с ума сошли, господин поручик он же лейтенант? Я вас спрашиваю! — Никак нет, господин капитан второго ранга. — Тогда как это понимать?! — тычет пальцем в мой мундир. — Господин капитан второго ранга! — и подробно, казёно докладываю о пакете с борта, о наших изысканиях, о коробушке красной, о своих выводах и — кратко — об оперативных данных. — Ваши данные. — цедит командир. — От бабок на лавке! Ждать здесь! — а сам уходит в кубрик кречетов. Паримся в коридоре, ждём. Выходит Бурцев мрачнее тучи. — Вот твоя коробка, смотри. Открываю. Сверху фотка пейзажная. Кажется, Марс, внизу — электронная схема. Сучков виснет над плечом. Поднимаю глаза на командира и говорю: — Мне бы это проверить. — Нечего тут проверять! У врача спроси. Эта хреновина всего лишь подавитель аритмии. — и со злой болью в голосе — У Арникова реакция на ирреаль — аритмия. Заррраза. ЛМК на раз зарежет. — Надо проверить. — настаиваю. — А я вам запрещаю, лейтенант! И к истребителям ходить — запрещаю. Всё!!! — Но ведь сигнал был… — Да. Был. Я его послал. Мы все трое в осадок выпали и челюсти придержать забыли. Командир коробку у меня из лапы выдрал и отдал лейтенанту Томцису, что у комингса стоял. Срывает с переборки трубу трансляции и рявкает: — Через пятнадцать минут командиры эскадрилий, БЧ и особист — в кают-компанию. Форма — рабоче-боевая. Выполнять! — поворот через левое и маршем к лифтам.