Синий Эмалевый Крест

Дождь. Стекло залито. В кабинете Сёмы накурено и всё пропахло вином. Самочкин вытертый, как старое одеяло. Под глазами — мешки. Смолит сигарету. По углам кабинета сырая мгла. Митич без одного уголка — штабс-капитан. Сёма молчит. Он сильно сдал за прошедшие четыре месяца. Пьёт. Я тоже пью. Поэтому уже почти три месяца числюсь пилотом танкера снабжения, куда меня перевели от греха подальше с «Баяна». На ШК мне больше не летать. Разнос был неописуемым. Международный скандал — ужасен. Паблики раскалились докрасна. Нюсмэны европские поливали Великоруссию недель шесть. Каминг-аут Джошуа Бэрри и Евгения Арникова опрокинул Рейтинг Корпуса до критических 11 процентов. Всё-таки сыпется Империя, раз у нас столько скрытых либеров. Надо же, думал извели эту заразу ещё деды. За день до того объявили о заключении перемирия и прекращении огня. В соседней комнате звенят стаканы. Но мы трое — словно покойники. — Сучок ты! — наконец говорит Семён в сердцах. — За нашими спинами прошёл. Чистым. Сволота рыжая. Приказ пришёл. Вытребовали тебя. В ИнСектор ОСО, блядь! — вскрикивает он. — Вот за что его, Юра, а? Вот за что?! — всхлипывает Самочкин. Митич не отвечает. Он режет огурец. На боковом столике стоит бутыль «Старославянской». Потом мы пьём наши три тоста: За победу. За нас. За тех, кто не вернулся. Это святое. — Расследование ещё не окончено. — говорит Митич, глядя в стену. — Им нужен козёл отпущения. И сейчас, Лашко, ты им либо станешь, либо нет. — Не понял?! — говорю — Это я, что ли, выдумал всю эту хреновотину? Я, блядь, предупреждал. — Ты… не ты… какая кому разница! В общем так. Арников сейчас в долгосрочке по ранению. Подбили его у Тируана. Он в деревне Грудово, на Белом море. С этим своим… хренососом. Если бы он умер, всем стало бы много проще. — палец в потолок. — Мёртвые сраму не имут. Сёма отходит к сейфу, долго возится с замком и приносит мне снайперку с необычно толстым цевьём. Кладёт прямо поверх жухлого лучка. — Импульсник. — цедит Кролик. — Резонатор. Стирает ближнюю память. Потом вот этим. — на стол ложится жёлтый цилиндр суггестора. — Засадишь психограмму. Софт зашит, не копайся, он под тремя кодами. — И этого патлатого тоже. Под стирку. — Сёма залпом засаживает пол-стакана, болезненно морщится. — Из-за него всё, урода. — Да вы чё… это же необратимо! — но — понимаю — бесполезно. Либо вот эта штука и два овоща, либо под зад коленом и «естественная смерть». Корпус не жесток, Корпус рационален. — Сверху решили — так будет лучше. Считай экзаменом в Отдел Спецопераций. — Сёма кладёт белый квадратик билета на лайнер и флэшку документов поверх коробочки обойм. Митич разливает по последней. — Ни пуха, ни пера, штурмовик! Лайнер «Амурец» поднялся из порта Долгое через двое суток. Долог путь до Долгого. Почти через весь континент. Сначала по равнине, потом поезд на перевал подымается, по горам шныряет, вниз, на эстакаду через мелководье, потом в туннель под другие горы, через степь — ой, там много чего по дороге. Мне очень нравилось через Великий Лес ехать. Прикинь, километров на семьсот — леса. Стеной по обеим сторонам насыпи. Летит состав под двести пятьдесят, сплошная оранжево-синяя полоса справа-слева. В общем приехали поздней ночью. Дождь, прожектора не горят — затемнение. Только алые огоньки указателей. На вокзале через тоннель перешёл и вот они — доки торгпорта. На регистрации автомат, на шлюзе автомат. До каюты ведут по светолинии. Каютка слова доброго не стоит. У меня не то что на «Баяне», на «Мичмане Сухом» и то больше была. Купейка. Шкаф встроеный, умывальник, толчок и капсула анабиоза вместо койки. Повесил вещи, сумку кинул, дела сделал и лёг в гробик в чём мама родила. Крышка трррынь — закрылась. В бедро укольчик и в отруб. Это даже хорошо. Людей в тот момент видеть не хотелось. В поезде чуть морду одному не набил в ресторане. Нет, ну вот что за типы, а? Сидит себе явный жандарм с маленькими крылышками и глазиком на щите. То есть особист лётно-боевых частей. Кушает свою котлетку. Ни к кому не лезет. Ничего не хочет. Смотрит в окошечко. И тут втискивается к нему за стол вертлявый хрен с микрушником. Военный корреспондент. Журнал «Витязь». Интервью, мать его! Сначала попросил отстать. Он не понял. Потом сказал «исчезни» — опять тупит. Уж когда вскочил и замахнулся, только тогда до этого урода допёрло, что человек не в духах. Да ещё какой-то генерал-танкист там случился. «Извольте вести себя достойно». Тьфу, мать их всех за ногу! Короче, месяц до Земельки я благополучно проспал в заморозке. «Амурец» шёл чартером. Одиннадцать промпосадок. Ну, а как ты хотел? Из зон боевых только такие и ходят. Максимум прибыли в максимуме риска. Можно, конечно, воентранспортом доползти, но хрен редьки не слаще. Наконец укольчик, просыпаюсь. Тридцать минут до посадки в Пулково. Астрокомпания «Волна» желает вам всего доброго. Когда выходить стал — офигел. Лайнер, оказывается, шёл как госпиталь. Каталок в коридоре — колонна. Ходячих раз-два и обчёлся. Ну, Сёмушка, ну козёл, удружил билетиком. На пандусе пристал санитар: — С каким ранением? Куда приписаны? — Да не с ранением я! В командировку прилетел. Убежал он встречать очередную коляску. Под лайнером опять рельсы. Трамвай санитарный. Длиннющий. Машин куча целая. Я в сторонку, через кишку в прилётзал. Народищу! Ох, словно и войны нет. Первое время дико было. Особенно девки. Ага, отвык. Во РВАФе экипажи моногендерные, баб только на базе встречал. А тут… Полно. И ведь тепло уже, все раздетые. Зашёл в бар, пропустил рюмочку. Почитал флэшку. Командирован в Воронежскую Централь. Явиться двадцать третьего числа. А прилетел десятого. В Воронеже как раз база иносектора ОСО, это ясно. Поступить в распоряжение генерала Малярова. Угу, всё-таки Ланской спроворил. Ну ладно, думаю. Значит есть чёртова дюжина дней, чтобы сдать экзамен. Как-то отвлечённо в тот момент думал обо всем предстоящем. Может от снотворного ещё не отошёл. Потащился через весь порт на местные рейсы. Там быстро. Двадцать семь семьдесят — и вот тебе кресло у прохода на Петрозаводск. Час лёту и на месте. Тут же, в аэропорту рентовал тачку. Выбрал полугусеничный «Кремень». На пять суток. С моего счёта раз — и двести рубликов, как корова языком. Закинул вещи и рванул первым делом в кабак. Шутка ли — сутки с лишним осмысленного жития не жрамши. Вот после супца меня и накрыло. Кусок в горло не идёт. В грудянке ком. Ем через силу. Надо. И всё. После в маркет заскочил, купил кой-чего. Бутылец, понятное дело. Ну там ещё хлебушка, консервов, курева. К ночи мой «кремень» уже гусками проселок жевал. По шоссе-то я тащился. Стикер, кстати, отличный видал. Едет синий «рысак-универсал». Не новый. Фонари задние ещё у него такие… как лисьи ушки. Ага, модель то ли шестьдесят шестого, то ли шестьдесят второго года. И на всё заднее стекло голограмма — «Я вернулся с войны» по верхнему краю, а по нижнему — «И плевать мне на твои понты». Реально круто. Честно мужик предупреждает. Снесу подрезку, типа, как нехрен делать. Потом тоже понравилось — грузовичок с ящиками в кузове. И по заднему борту: «Я вешу три тонны, а ты?» Машин густо было, суббота. На просёлке легче стало. Карта над правой сидушкой мерцает. Маяк заглушил, еду по приметам. Грудово, судя по справочнику, заброшенный посёлок. Была когда-то артель рыбаков. Потом, с вводом природных лимитов, разорилась. Продали под дачи. Тоже не заладилось — дороги плохие, связь слабая, инфры никакой. В общем сейчас только точка на карте и четыре-пять домов по берегу раскиданы. Самое место для того, кто хочет уединения. Чем дальше в леса, тем тошнотнее становилось. Пару раз останавливался, думал повернуть. Плюнуть на всё. Бросить. Застрелиться. Бежать хоть… В Аргентину! В Африканскую Унию! К чёрту на рога. И каждый раз понимал — не выход. Не выход, капитан. Пошлют другого. Он сделает. А ты всё одно в жопе. И достанут. Достанут, хоть куда зашкерься. Измена равна смерти. Это в нас чётко вбили, поверь. В конце концов зубы сжал, газ притопил и понёсся по ухабам. Дороги там — мать твою! Небось, как первая телега проехала, так и не меняли ничего. Какой пласт?! Гравия нет. Мостики — не поверишь — деревянные. Один только раз пересёк вот эту линию, тоннель ещё цивильный и посёлочек рядом вполне себе. А как за околицу выехал, так опять грязь месить. В Грудово я приехал под утро. Из пяти домов два откровенно брошены. Кое-где уже и рамы выпали. Машину загнал в кусты, переоделся в маскировочник. Снайперку собрал. Отхлебнул водчонки для храбрости и засел на обрыве над берегом. Море рокочет, ветерок, чайки разлетались, лес под небо синее. А с меня пот градом и руки дрожат, что у алкаша неизлечимого. Пристроил на сук ремень, петельку сделал. Ствол в неё, чтобы туда-сюда не ходил. Стою за сосной. Внизу песчаный пляж. Остов причала. Светает. И тут понимаю, что позиция у меня против солнца. А — думаю — хрен с ним. Подстроил прицел, подтемнил — нормально. В кресте дом жилой, как на ладони. Жду-жду — нет никого. Ну, думаю, рано я. Ещё только четыре двадцать. Спят, небось, до девяти. Но. Как бы тебе объяснить? Мандраж какой-то. Чувствую, что… Да хрен его знает что чувствую! К месту прирос. Не отхожу. Солнце встаёт. Представь: блестящее море, алый рассвет, светлый песок, зелёный обрыв. И вот из этого алого света, неторопливо, по самой кромке прибоя, выбегают двое. В одних шортах и кроссах. Я развернулся чуток, ловлю на крест голову Жени, чтобы после перевести на переносицу. Счастливый он был в тот момент. Оба они были абсолютно счастливы. Не бывает такого счастья. А я его видел. Спуск аж палец кусает. Приклад плечо сейчас сломает. Зубы в губу вцепились до крови. В глотке — репьев ком. В грудянке — чёрная дыра сосущая. Тонкий крест на счастье в рассвете — пауком. И… и… и вот понимаешь… Стою я, как последний кретин. На обрыве. Со снайперкой. Смотрю через чёрный тонкий крест. На абсолютное невыразимое небывалое счастье. И не знаю, что мне делать. Так, что уже граница? Извини, брат, сбегаю по-быстрому до известного места. Вот паспорт мой, если спросят. Чего? А, это… секретный кейс, не могу из рук выпускать. В Дармштадт еду, по особой части. До Лиссабона нос не дорос. Ага, допьём, вернусь минут через пятнадцать. ............................................................... Туман. Густой, как простыня. В тумане — пятна света расплылись. Синие, красные, зелёные — у земли. Жёлтые — повыше, рядком. Три бело-голубых медленно наплывают из мглы вместе с грохотом заходящего на станцию состава. Уже показался острый нос головного мотор-вагона. На перрон медленно выходят люди в комбезах с автоматами — Корпус Охраны Рубежа. — Да откуда мне знать, господин капитан? Ну да, Лашко, он так и назвался, Альберт, отчества не помню. Из ваших он! Жандарм по дипломатической части, в Германсоюз едет. Рыжий такой, худой, в астрофлоте воевал, говорит. У него три ордена боевых. В туалет пошёл минут двадцать назад, ещё секретный кейс прихватил, нельзя, дескать, из рук выпускать. Да вон его кофр, не бросит же! Может прихватило с грибов, я откуда знаю? — Чёрт! Конников! Давай общую, это он и есть! Ну красавец, ну герой! Под свои именем через пол-страны. Да где он мог спрыгнуть? На станции или перед мостом. Не дай бог уйдёт, нам бошки поотрывают. Нет, ну силён, ничего не скажешь. С такого станется и вплавь рвануть! Гони наряды к берегу первым делом. ..................................................................... Возможно, это сон. Маленький французский городок. Ресторанчик. Полосатые тенты, столики выставлены на веранду, огороженую белой балюстрадой. Проехал велосипедист. Тепло. Тихо. Мирно. — Ваш салат и круасан, месье Ашер. — Мерси, месье Дюбуа. Я немного поработаю. — рука указывает на синий полумягкий ноутбук. — Конечно, месье Ашер. Вы пишете статью? Для кого на этот раз? — «Лондон Стар». Это скорей не статья, месье, а воспоминания. — слабая улыбка на бледном лице. — Не самые лучшие, но мир должен знать и о горьком. — Разумеется, месье. — Гарсон уходит внутрь. Худой бледный седой мужчина склоняется над клавиатурой. Тонкие пальцы набивают первую строчку «27 декабря 2372 года…»