женщина постарше

Из рехаба Эйгон попросту сбежал. Возможно, та частная клиника называлась немного иначе, а он не был тем, кто нуждался в лечении, итог был один: он не стал дожидаться утра, когда за ним приедет мать. Не желал видеть разочарования на ее лице, и устало опущенных губ, не хотел сидеть за неловким, молчаливым завтраком под тревожными взглядами сестры и брата, о нет. Вместо этого он вломился в дом Рейниры. Возможно, вломился — слишком громкое слово, и уж наверное, ей не стоило держать ключ под ковриком — кто вообще так поступает?.. Нет, пожалуй, он не вломился. Нельзя назвать взломом аккуратный поворот ключа в замке, то, как он осторожно прокрался в спальню — пуста, — и то, как бесшумно он обшаривал ее кухню — в поисках налички. Домохозяйки вроде нее держат пачку банкнот в морозилке, или в банке с мукой, если верить советам из телика. А деньги должны быть — дом был ничего такой, крепкий, и крыльцо не скрипело под его шагами, и заметно было, что у Рейниры есть мужчина, тот огромный пожарный, который следил за всем, и смазывал петли, и плотничал, все такое. Есть мужчина, и нет машины у дома, а окна темны — надо думать, уехали всем семейством на выходные. Вроде как уик-энд. Ему на руку. Он не собирался красть — конечно же, нет. Лишь взять взаймы — сколько найдет, и свалить на первом же ночном поезде, куда бы тот ни шел. Главное — куда подальше, а потом он найдет работенку, и вернет все переводом по почте. Может, даже с процентами — за беспокойство. И, конечно, оставит записку. Простите, мол, но мне было нужнее, клянусь все вернуть. Надеюсь, не свидимся. Целую и все такое. Ужасный план, если честно. Но другого у него не было. Эйгон вздохнул, прислушался к тишине, и потянулся за стулом — до верхней полки достать не хватало роста. А потом раздался звук. Звук. Плакал ребенок. Господи боже, подумал он, ну за что. Почему. Зачем ты так со мной — я же чист уже сколько-то там ступеней, если не брать в расчет липкого косячка, который скурил по дороге. Это даже и не считается. Но ребенок плакал — не навзрыд, так, хныкал за стенкой, а он стоял, запустив руку по локоть в жестянку с сахаром — кроме сахара там ничего и не было — и проклинал свою жизнь. Где, черт возьми, носит Рейниру?.. Он ждал, что прозвучат ее шаги, что загорится свет, что она подойдет к ребенку, и ему хватит времени улизнуть, бросив ключ на столе. Будет уроком — нечего было держать под ковриком!.. Можно сказать, он даже окажет услугу. Ну, что-то вроде. Но дом был тих, если не считать детского плача, а тот набирал в силе, и Эйгон сдался. Наверное, он не очень-то хорошо успел подумать, а может, вообще не успел, потому что вышло все так: он помнил, как замер на кухне, а в следующую минуту он уже брал на руки чужого ребенка, и мягко качался с пятки на носок своих задрипанных кед, и брезгливо морщился — ребенок был мокрым, — и что-то шептал в темноволосую макушку, не зная, что делать дальше, чувствуя нарастающий ужас. А потом вспыхнул свет. Вспыхнул свет, и он заморгал, растерянный и ослепленный, и голос сестры, голос Рейниры, сказал ясно и холодно: — Отдай мне моего сына, Эйгон. Отдай его мне, в мои руки — и отойди. Сейчас же. Он обернулся — она стояла в проеме, сжимая что-то в руке — биту? трубу? — и попятился. Заговорил, сбивчиво и торопливо: — Это не то, что ты подумала. Он плакал, твой сын, и я просто… Боже, я… Я бы не навредил ему, просто он плакал, Рейнира, вот я и… — Ты что-то принял, — ее глаза сузились, и, кажется, так выглядели античные богини в книжке, что ему в детстве читала мать. Тысячу лет назад. — Что?.. — заморгал он. — Нет, о, нет-нет, я чист, типа как только что из рехаба, все такое. Она молча ждала, и ребенок в его руках затрепыхался, услышав ее голос. — Опусти, пожалуйста… Не знаю, что у тебя. Он мокрый, — отупело повторил Эйгон, — я просто хотел… Черт, я вообще-то хотел одолжить у вас денег, но решил, что никого нет дома, а потом он заплакал, и никто не подходил, а он плакал, и в общем… — Я поняла, — ровно сказала сестра. — Все хорошо, я не сержусь, Эйгон. Правда. А теперь, не мог бы ты… Он передал ей ребенка, и только теперь, когда она тяжелым, заученным движением перехватила его под бедра одной рукой, только теперь — он заметил. Рейнира была беременна. Он вломился в дом своей старшей сестры. Своей беременной сестры. И держал ее ребенка — будто какой-то маньяк. — Вот так, — заворковала она, пока холодный пот струился у Эйгона по спине, а пол раскачивался под ногами. — Сейчас, мой хороший, тебя нужно переодеть. Его ноги приросли к полу, а в голове стало так пусто, так гулко, что он буквально не мог нашарить ни одной связной мысли. Может, разве что — ты идиот — голосом матери. Или — на этот раз ты действительно облажался — Эймонд. И, финальным аккордом — тяжелый Хелейнин вздох. Комбинация, что могла бы описать не только эту лишь ночь, но в принципе всю его жизнь. — Выключи свет, — свистящим шепотом велела Рейнира. Он сделал пару нетвердых шагов, щелкнул выключателем. Сделалось уже все равно. Мать, конечно, узнает. А впрочем, какая разница?.. Если сестра не даст ему денег, он просто поймает попутку. Наутро его уже здесь не будет. Он заторможенно наблюдал, как Рейнира укладывает переодетого сына в кроватку, и поднимает решетчатую стенку, и укрывает его одеяльцем, задержав ласковую ладонь на груди. Ему же достался острый тычок в спину. — На кухню, — она все еще шептала, даже прикрыв кухонную дверь, и Эйгон решил, что лучше уж так. Шепотом ей будет сложно кричать на него. Но она кричала — он не понял, как именно у нее получалось, что она на него кричала — шепотом. — Вконец рехнулся? — шипела она. — Что тебе нужно? Каким таким образом в твоем никчемном мозгу вообще зародилась подобная мысль?.. Как вышло, что ты решил, будто можешь явиться — сюда, и не просто явиться — а вломиться посреди ночи? Сюда, в дом, где спят мои дети, Эйгон, кто дал тебе право?.. — Никто не давал, — послушно ответил он. — Мне правда жаль. Правда, я бы никогда… Черт, они же мне, вроде как, братья — какие там, ты поняла, мне просто… Мне просто деньги были нужны. Только это. Боже, я думал, вас и дома-то нет!.. — Вроде как, — фыркнула Рейнира. — Вроде как братья. Лучше и не опишешь. Чай будешь? — Что?.. — Чай, — терпеливо повторила она. — Черный? Зеленый? — Черный. С сахаром, — секунду он думал, сказать ли, что лазил в жестянку рукой, но решил, что это было бы лишним. — И молоком. Если есть. — Есть, — ворчливо сказала она. — Позади тебя, в холодильнике. Он достал молоко. Набрал воды в чайник, зажег газ на плите. Сахар стоял на столе. Рейнира молча наблюдала за ним, уронив руку на круглый живот. — Я не знаю, где у тебя чай, — сказал Эйгон. — Было бы странно, если бы знал. Все, Эйгон. Иди. — Домой? — ну уж нет. Домой ему теперь ходу не было. — В душ, — вздохнула сестра. — От тебя пахнет. Возьми, — она запнулась, — возьми темно-синий халат на крючке у двери. И закинь свое в стирку. Только тихо. — О, — сказал Эйгон. — Ну… ладно.

***

Душ и правда помог. Мысли, что слиплись в тяжелый ком, теперь разбрелись и обрели хотя бы подобие ясности. Потом он склонился над унитазом и выблевал больничный ужин — для верности. Умылся, почистил зубы — пальцем, но уже что-то, и вернулся на кухню. — Ты не подумай, — сказал он, — я не тупой. — Ну что ты. — Нет, серьезно, — Эйгон и правда пытался ей объяснить. — Понимаешь, они там дают таблетки, и с них, ну… Голова ватная, и вообще… Мутно, вот. Да, а я еще и травки покурил — знаю, знаю, глупо и все такое, не надо было так делать. В общем, я не всегда такой, вот. — Садись, — сказала Рейнира и поставила перед ним чашку чая. И еще тарелку. — Я сделала тебе сэндвич. — Спасибо, — он впился зубами в хлебную мякоть. Без корочек, джем и арахисовая паста. Молча пил терпкий чай, смягчая горящее после рвоты горло. — Ты лучшая. Рейнира села напротив, вид у нее был задумчивый. Он не знал, что сказать, поэтому поступил, как делал всегда: принялся болтать чепуху. — Не то, чтобы я башковитый, с другой стороны, — признался он, расправившись с сэндвичем. — Эймонд, вон, изучает историю, философию, я не знаю… Историю философии?.. А Хелейна — я не уверен, но там что-то про членистоногих, в общем. А я… Я, вроде как, неудачник. Лузер, и все такое. — Хм, — сказала Рейнира. — Ага. Бросил учебу, слоняюсь вокруг, влезаю в дома по ночам, чтоб трогать чужих детей. Одно сплошное разочарование, цитируя мать, — он не хотел, но, кажется, его голос дрогнул. — Не говори «и все такое». А что до твоей матери… Она любит тебя, конечно, — убежденно сказала Рейнира. — И простит. — Ну да, — хмыкнул Эйгон, — ага, как же!.. Она вдруг улыбнулась — впервые за весь этот ужасный вечер, — самыми уголками губ. — Такой ты дурак еще. — Дурак в чужом халате, — хмыкнул Эйгон. — А скоро придет твой… ну, муж? Они, кажется, и расписаны-то не были. Если верить неодобрительному ворчанию матери. Но он все же сказал — муж. Мало ли. И в этот миг что-то изменилось в ее лице — она смотрела уже сквозь него, вникуда. — Харвин… — произнесла она так, что он сразу понял. Что Харвин для нее — все. — Он не придет. Он погиб. Вот черт. — Прости, я… Господи боже, а я тут разнылся, — забормотал Эйгон. — Прости, прости!.. Ты в порядке? — В порядке?.. — заторможенно повторила Рейнира, оглаживая живот. — Не знаю. Наверное, да. Да, думаю, я в порядке. Он мог бы ответить, что она совсем не умеет лгать. Она не была в порядке, и может, вообще не знает, будет ли когда-то в порядке что-либо. Хоть что-то, когда-нибудь. Чувство было знакомым. — Я не знал, — вздохнул Эйгон, растирая лицо ладонью. — Мне правда жаль. Вы… Вы подходили друг другу. — Да, — рассеянно кивнула Рейнира. — Так и было. — Можешь… Ну, не отвечать. Но как… Как это случилось?.. — Огонь, — сказала просто и страшно. — Полгода назад. Пальцы ее чертили по животу круги и волнистые линии. Она больше не смотрела ему в лицо, но он — он смотрел. — Прости, — повторил Эйгон. — Не извиняйся, — отмахнулась она. — Ну… — выдавил он после долгого молчания, — по крайней мере, у тебя есть мальчики. — Да, — улыбнулась она сквозь усилие. — Так и есть. Странная ночь. Может, самая странная, что с ним случались. Эйгон молчал, и Рейнира молчала, но это было не то молчание, какое связывает вернее слов. Нет, совсем не такое — неуютная, тревожная тишина, что заползла ему под халат и протянулась вдоль позвоночника. Он хотел стряхнуть это чувство, но отчего-то боялся пошевелиться. Может, таблетки все еще действовали. Может, он попросту был ошеломлен. Не мог и представить, каково это — потерять того, кто был всех ближе, потерять навсегда. И теперь она носила его ребенка. — Я постелю тебе на диване, — наконец отмерла Рейнира. — Только на одну ночь. — Я… Ладно, — уступил Эйгон. — Хорошо. Да и куда я пойду, в халате-то. Она была слишком добра. — И ты позвонишь своей матери, — твердо сказала Рейнира. Может, не так уж и слишком. Он скривился, взглянув на телефон на стене. — Позвоню утром?.. Мгновение она кусала губы в задумчивости. — Как думаешь, из клиники уже сообщили? Он набрал дыхания, но она сделала ему чай и сэндвич, и обрезала корочки, и почти не ругалась, учитывая обстоятельства. И он собирался солгать ей. — Думаю, да, — вместо этого сказал Эйгон, глядя на свои руки. Пальцы его нервически терзали бумажную салфетку с налипшими хлебными крошками. — Тогда лучше сейчас. Он подошел к телефону, вздохнул и набрал номер.