женщина постарше

Мать почти не ругалась. Строго говоря, он не дал ей вставить и слова — просто выпалил, что свалил из клиники, и остановился у знакомой (это даже не очень тянуло на ложь), и что он в порядке, и позвонит завтра, и все хорошо — ну, или будет хорошо. И повесил трубку — прежде, чем она заведется и прочитает ему тысячу нотаций и даст сотню-другую наставлений, и назовет олухом, который совершенно не ценит всего, что для него делают, и так далее, и так далее, и так далее. В итоге он рухнул на диван, укрылся свежим одеялом, что достала Рейнира, и провалился в сон — быстрее, чем коснулся подушки. Проснулся на рассвете, с тяжелой головой, разбитый и вялый. Прокрался в ванную, напялил сыроватые еще джинсы и толстовку, и выскользнул из дома — за кофе. Когда вернулся, Рейнира уже хлопотала на кухне — пекла панкейки, усадив мелкого за детский стульчик, пока пацан постарше путался у нее под ногами. — Думала, ты ушел, — сказала она, сдув со лба налипшую прядь волос. — Кофе, — объявил Эйгон. — Вот, тебе взял без кофеина, ну потому что… Он выразительно провел рукой у своего живота, и Рейнира хмыкнула. — Спасибо. Оперевшись на стену возле телефона, какое-то время Эйгон прихлебывал кофе большими глотками, потом потеснил Рейниру, забрал из ее рук лопатку и встал к плите. — Посиди, я все сделаю, — подумав, он добавил, — вроде как, жест доброй воли. Типа я твой должник, и все такое. — Ладно, — безразлично сказала она. Поставила перед мелким тарелку с цыплячье-желтой кашей, нарезала в нее яблоко и банан. Допила свой кофе и стала его кормить — с ложки, то и дело утирая ему подбородок. Старший, прекратив наматывать круги по кухне, вцепился в штанину Эйгона, дотянувшись, повис на ремне. — Не-не-не, приятель, так ты меня без штанов оставишь, — неожиданно для себя он коротко рассмеялся. Перехватил мальца подмышки, усадил на стул. — Посиди-ка спокойно, идет? Дай бедному дяде Эйгону пару минут. — Эган-Эган-Эган, — зачастил тот, и попытался опрокинуть на себя кленовый сироп. Рейнира перехватила бутылку — почти не глядя, отставила к центру стола. — Ты у нас кто? — запамятовал Эйгон. — Джеймс, так? — Джейс, — поправила Рейнира. — Ага, а младший?.. — он бы не вспомнил и под пытками. Кажется, когда она и Харвин последний раз приезжали к ним, чтоб познакомить Визериса с внуками, Эйгон был несколько не в себе. Нетрезв, говоря попросту. Не из-за нее, разумеется, просто такой был период. Конечно же. — Люк, — ответила Рейнира, отведя со лба сына темные вьющиеся волосы. — Неужели проклятие пало? — хмыкнул Эйгон, переворачивая панкейки лопаткой. — Прости?.. — О, ну… Я про традицию, — объяснил он, — или что там в нашей семье служит настоящей причиной давать детям странные имена? Ну, типа… Эйгон?.. Серьезно? — Их полные имена — Джейкерис и Люцерис, — чуть холоднее сказала Рейнира, но когда он обернулся, взгляд у нее был смешливый. Может, ему показалось, но он улыбнулся тоже. — Мы официально прокляты, — заключил Эйгон. — И я готов поставить пару сотен, что причина в именах. — Кстати, о деньгах, — начала было Рейнира, но он ее перебил: — Так, ну, вроде готово! Обсуждать деньги ему не хотелось. Как и свою выходку, да и вообще всю прошлую ночь, если на то пошло. Ему станет неловко, ей станет неловко, и они оба будут сидеть в неловкой тишине, нет уж. Такого и дома хватало, и он был сыт по горло. Панкейки чуть пригорели, но сироп все исправил. Джейс все-таки вымазался до ушей, и заливисто хохотал вместе с Люком всякий раз, как Эйгон корчил гримасы, чтоб их позабавить. Даже Рейнира рассмеялась, и он бросил на нее удивленный взгляд, на который она ответила краткой улыбкой. Он замер, когда впервые увидел ее. Увидел по-настоящему, в мягком свете разгорающегося дня. Она смеялась, и на щеках от улыбки появлялись ямочки, но глаза ее оставались пусты. У нее был усталый вид, и тени под глазами, и взгляд ее не искрился, как прежде, в его воспоминаниях о ней — задорной и юной, полной огня. Пламя, что забрало ее Харвина, унесло и ту искру, что прежде сияла в ней. Но она все еще смеялась, и он мог только гадать, чего это ей стоило. Каково ей было — держать лицо перед детьми, и заботиться о них, и делать вид, будто вся ее жизнь не разлетелась вдребезги полгода назад. Он не знал. Он не хотел знать, хотел отвернуться, и не видеть ее потухшего взгляда, не помнить, какой она была отстраненной, когда он спросил о Харвине. Было бы это трусливым?.. Если и так, он хотел быть трусом. Хотел быть безразличным к ее горю и ее разбитой жизни, хотел уйти и никогда, никогда не оглядываться. Но отчего-то ее боль отзывалась внутри, столь похоже, что он смотрел на Рейниру, точно завороженный. Может, оттого, что он знал, куда следует смотреть. Знал это чувство, и звук этого нарочито беззаботного смеха. И эту улыбку, что не касалась воспаленных глаз. Так что он просто поставил чайник, и после помыл посуду, и прибрался на кухне. Удивительно, сколько бардака могли навести всего двое детей. Что станет она делать, когда их будет трое?.. Господи боже, неужели ему действительно было не все равно?.. Идиот. Он сказал себе это несколько раз, глядя на смутное отражение в окне над раковиной, пока мыл посуду — ты идиот, Эйгон, куда ты лезешь вообще?.. Что тебе за дело до ее жизни и ее проблем? О себе позаботься. Не то, чтобы он умел. Вроде как, он поступал ровно наоборот — и был в своем праве. Но Рейнира была добра к нему, пусть сам он и не был добр — ни к ней, ни, возможно, к себе.

***

Днем Люк спал, и Эйгон курил на заднем дворе, заняв качели — те были крепкими, и выдержали его вес без жалоб и скрипа. Задняя дверь распахнулась, и Рейнира вышла к нему. Он затушил сигарету о подошву. — Зачем тебе нужны деньги? — спросила она напрямую, и Эйгон сник. — Хотел уехать, — вздохнул он. — Куда? — она нахмурилась, когда он ответил: — Куда подальше. Надоело, и все такое. Сложно сказать. — Скажи, как есть, — она взглянула — сверху вниз, но как-то тепло. Он молчал. — Эйгон… — Да ладно уж, — он помотал головой, провел пятерней по короткому ежику отрастающих светлых волос. — Откуда тебе знать. Отец тебя обожает — Рейнира то, Рейнира это… Мать, ну… Эймонд такой, Эймонд сякой, почему ты не можешь просто брать пример с брата, и все такое. Вроде, ее любимчик — с тех пор, как Дейрон уехал учиться. Ну, а Хелейна… Единственная ее дочь, сама понимаешь. А я… Только и разговоров, сколько я подавал надежд. — А теперь?.. — А теперь, надо думать, я безнадежен, — он сощурился против света, заморгал. — Типа, не то, чтобы это было неправдой, или в этом был виноват кто-то, кроме меня, но все равно… — Как ты оказался в клинике? — помолчав, спросила Рейнира. — Хочешь, я… — он попытался уступить ей место, но она отрицательно качнула головой. Ветер трепал ее светлые волосы. Пепел и серебро, как у отца. Он помрачнел. — Это нормально, если ты не хочешь говорить об этом, — сказала Рейнира. — Но, думаю, тебе нужно поговорить, пусть и не со мной. Но хоть с кем-то. — А, — вздохнул Эйгон. — Не знаю. Сам не понял, как это вышло. Вроде как, я залез в ее сумку и все такое. И в шкафчик над раковиной в родительской ванной, — он вздохнул. — И в таблетки отца, чего уж. Везде пошарился. — Чтобы?.. — она не давила. Только смотрела — таким взглядом, каким мать перестала на него смотреть уже давно. Будто бы ей не все равно, каково ему. Будто кому-то не все равно. — Да просто, — Эйгон закатил глаза. — Это же ну, обезболивающее, так? Вот я и принял. Он не сказал — сколько. Но она поняла, и он поморщился, когда это заметил. — Да все нормально, — он полез было за второй сигаретой, но передумал. Пассивное курение и все такое. — Пошли в дом. Ветер, да? Она отбросила с лица волосы, и долго стояла, глядя вдаль, обняв себя за плечи. Эйгон ждал, будто сестра начнет его укорять, или рассказывать, как бестолково он прожигает свою жизнь, и что ему следует делать — точнее, не делать, — но она сказала только: — Да. Пошли. В доме она подхватила Джейса, и отправилась его одевать, и переоделась сама, и собрала волосы в хвост. Остановилась у двери, нашла длинную обувную ложку — должно быть, нагибаться было ей тяжело, — но отложила ее. — Нужно разбудить Люка, — вздохнула она, взглянув на часы. — Черт, — шепнула одними губами. — И вызвать такси. Ты тут справишься?.. — Я… Ладно, — сказал Эйгон. — А что происходит? — Мне нужно к врачу. — Ясно. Все… все в порядке? Рейнира поморщилась. — Будет, — сказала она, — если только мы не опоздаем. Джейс дернул ее за рукав, и она с усилием склонилась к нему, придерживая живот. Он что-то ей зашептал, и Рейнира спросила: — По-маленькому? Он зашептал снова, и она прикрыла глаза — в изнеможении. — Беги, только… Не разувайся, я и так… Джейс затопал ботинками по чистом полу, и она снова вздохнула, не глядя на Эйгона, только на часы над лестницей. — А хочешь, — спросил он прежде, чем сумел себя остановить, — я посижу с ними?.. — Что?.. — Рейнира уставилась на него — в таком изумлении, будто он заявил, что умеет летать. — Ты спокойно съездишь, куда там тебе надо, а я посижу с детьми, — повторил Эйгон. — Да ты не бойся, я умею. Ну, раньше как-то справлялся. С Дейроном, и все такое. — Их двое, — возразила Рейнира, но, кажется, задумалась. — Ну и что? Двое, так двое. Все будет нормально, — сказал он. — Иди. Не волнуйся. — Люк может проснуться, — забеспокоилась Рейнира. — Без меня. — Я прослежу. Поменяю его, и накормлю, и вообще, — он задумался на мгновение. — Ты только скажи, чем кормить. Она колебалась. Это можно было понять — в конце концов, он вчера вломился к ней в дом. И все прочее. Но в нем проснулся едва ли не азарт — не из-за детей, сидеть с ними Эйгон не особо-то и рвался, спасибо большое. Просто хотелось доказать, будто он все еще чего-то стоит. Ее доверия. — Они ж мои племяши, — обезоруживающе улыбнулся Эйгон. Последний довод, и, должно быть, не самый убедительный. — Разве это не входит в обязанности хорошего брата?.. — Не знаю, — вымученно сказала Рейнира. — У меня такого никогда не было. — Ауч, — присвистнул он, уронив ладонь против сердца. — Но дай мне шанс. Правда, я… Я справлюсь, вот увидишь. — Если хоть что-то, — низко сказала Рейнира, подавшись ближе, — хоть что-то случится с ними… Если ты позволишь случиться чему-то плохому, Эйгон, я… Клянусь, я убью тебя — голыми руками. — Когда ты так говоришь, — усмехнулся он, стряхнув тень охватившей дрожи, — я и секунды не сомневаюсь, что так ты и сделаешь. — Да, — просто кивнула она, — я сделаю. — Ладно. Она долго смотрела ему в лицо — чувство было такое, словно он вот-вот то ли вспыхнет, то ли обратится в камень. Но Эйгон выдерживал взгляды матери — разочарованные, усталые взгляды, полные укоризны, — выдерживал их годами. Он не дрогнул, и Рейнира уступила. — Ну хорошо. Я вернусь через час.

***

Час превратился в два, но это не имело большого значения. Эйгон обещал, что справится — и он пытался, вопреки собственным опасениям. Сидеть с детьми было не так уж и сложно, как он помнил. Нужно было всего-то придерживаться трех правил его собственного изобретения. Первое правило: дети должны быть сытыми. Второе: сухими. Третье, и, пожалуй, главное: следовало следить, чтобы они себя не убили. Ни себя, ни друг друга. Да, он справлялся — переодел Люка в полосатый ромпер, и даже сменил ему подгузник. И пристально следил за Джейсом — чтобы тот не совал пальцы в розетки и все такое. И не позволял Люку есть мусор с пола. Люк разрыдался так горько, что Эйгон оторопел, и Джейс разревелся следом, и сам он тоже был близок к слезам, но обошлось, потому что он пообещал Джейсу мороженое, а Люка подбрасывал к потолку, пока слезы не сменились хохотом. И он накормил их, как сумел — Люка снова пришлось переодеть, а Джейс едва не захлебнулся молоком, и оно пошло у него носом, так что переодеть пришлось и его тоже. Несколько минут он раздумывал, каким именно способом Рейнира его прикончит, если Джейс сумеет утопиться в миске с хлопьями, но ни один из вариантов не показался ему жестоким в достаточной степени. Может, свежевание?.. Удушение? Возможно, следовало ее спросить. Нет, сидеть с детьми было не так сложно, как он помнил — все было много, много хуже. И кто вообще придумал это выражение — сидеть с детьми?.. Он присел, может, минут на пять, пока пытался впихнуть в орущего Люка хоть что-то съедобное. Все остальное время он бегал за ними, склонившись вперед и вытянув шею, точно индюк, до ломоты в спине. Нет-нет-нет, тебе нельзя на лестницу — о, и сюда тоже, — эй, это плохая идея… ну-ну, не реви, только не это… В итоге он потерял Джейса. Господи боже, секунду назад тот висел у Эйгона на штанине, а потом раз! и исчез, будто Эйгон его выдумал или что-то вроде. Он запаниковал, и подхватил Люка на руки, и выбежал на задний двор, и обежал дом, и орал в сумерках, точно помешаный — Джейс, твою… Твоя мама расстроится, ты же не хочешь, чтобы она расстроилась?.. Мы оба очень, очень этого не хотим, уж поверь! Возможно, она всего лишь его четвертует. Когда он уже был близок к инфаркту и дюжине седых волос (секси, твердил он себе, шумно дыша через рот, седина это секси, но это того не стоит), Джейс с диким воплем выскочил из шкафа в прихожей, растопырив ладони, и Эйгон действительно, действительно завизжал. И Люк на его руках хохотал, точно маленький дьявол. — Вы совершенно, — сказал он, тяжело дыша, опустившись прямо на пол, и Люк принялся ползать по нему, и запихнул в рот шнурок его толстовки, но Эйгону было уже все равно, — совершенно не цените всего, что я делаю. Это не ново, но очень оскорбительно, и видит бог, я… А потом входная дверь распахнулась, и поднялся гвалт. — Ну, — спросила Рейнира, подхватив Люка на руки и пропустив пальцы сквозь копну волос Джейса, — как тут мои мальчики? — Они ангелы, — заверил Эйгон, растянувшись на полу у ее ног. — Такие, знаешь, с тысячью глаз и огненными крыльями, что карают грешников. Я этот грешник. И я наказан. — Поднимайся, — насмешливо сказала Рейнира, и край ее шелковой юбки мазнул его по руке. — Прости, я немного задержалась. — Я не заметил, — ответил Эйгон, — потому что прошла как минимум тысяча лет. Может, чуть меньше. А теперь, если позволишь, я полежу тут годик-другой, пока мой позвоночник срастается. Она только пожала плечами, и ушла на кухню, а он полежал на полу еще немного, разглядывая ее обувь — ортопедическая, черт, до чего же умно — и лениво раздумывал, стоит ли позвонить одному своему приятелю, чтоб закинуться. Не ради веселья, просто спина и правда болела адски.