женщина постарше

⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ Чай едва ли сумел ее успокоить. Эйгон сделал ромашковый, и Рейнира пила его мелкими глотками, стараясь не встречаться глазами с братом. — У отца случился удар, — объясняла она полушепотом, слыша свой голос словно со стороны. — Хорошо, что Алисента зашла к нему перед сном, иначе… Даже думать ей было страшно — что могло бы случиться иначе. Было время, когда она злилась на Алисенту — за то, как стремительно отец вступил в новый брак. Лишь позже ей стали понятны причины такой поспешности, но тогда… Тогда она ненавидела Алисенту — и продолжала недолюбливать многие, многие годы, словно бы по инерции. Глупо, так глупо. Пустое, оборвала себя Рейнира, подумаю об этом позже. Сейчас — важно другое. Она всмотрелась в лицо Эйгона напротив — бледное, растерянное лицо, на миг приметив в нем того мальчика, что бросал на нее ревнивые взгляды за ужином, несколько лет назад. — Эйгон, — сказала она так мягко, как только могла. — С ним все будет хорошо. Об отце есть, кому позаботиться, а нам нужно поспать. Завтра утром мы сможем его навестить. Он взглянул на нее — с облегчением, с благодарностью, а затем Рейнира увидела, как он привычно, умело спрятал свои чувства, и лицо его сделалось равнодушным. Знает ли он — правду?.. — Хорошо, — кротко ответил Эйгон. — Утром я помогу собрать мальчиков. — Спасибо, — рассеянно кивнула Рейнира. Ребенок беспокойно заворочался в животе, и она попыталась успокоить его касанием ладони. Она делала так всегда — касалась, чтобы утешить. Выразить привязанность. Выказать любовь. Успела ли она коснуться Харвина в ту последнюю ночь, прежде, чем своенравный огонь забрал его?.. Она пыталась вспомнить, так много раз, — и не могла. — Спокойной ночи, — произнес Эйгон, и она вздрогнула. — Да, — сказала она невпопад. — Конечно. На нее теперь находило слишком уж часто — горечь, на которую не было времени, скорбь, которую она подавила, чтобы не захлебнуться в одну из темных ночей, горе, которое, казалось, угнездилось где-то в ее костях. Днем ей еще удавалось держать лицо, ночью же… Иногда она просыпалась, и искала во тьме руку Харвина — а потом резко, наотмашь, понимала, что проснулась в другой, гостевой спальне, в опустевшем без него доме, с его ребенком под глупым, забывчивым сердцем. Забыться было легко. Казалось, он куда-то уехал — Рейнира даже однажды пошла к психологу, и тот долго спрашивал, где именно в своем теле она ощущает горе. Рейнира промолчала, что болит — везде. Как объяснить такое?.. Он посоветовал ей убрать вещи Харвина в коробки, чтобы избавиться от этой жестокой иллюзии, будто вот-вот распахнется входная дверь, и прозвучит низкий, знакомый голос. Рейнира послала психолога к черту — может быть, даже вслух. Книжные магазины наперебой пестрели обложками — как пережить потерю; вы одна, но не одиноки; горе: как понять и принять; — все сплошь чепуха. Ей нужно было просто жить дальше, у нее не было времени совершать десяток-другой бессмысленных ритуалов, которые бы дали ее разуму понять, что Харвин уже не вернется. Она ожидала, что это понимание рано или поздно снизойдет к ней само собой. А пока, видит бог, ей было, чем занять себя — ребенок внутри нее рос, мальчики требовали внимания, и домашним делам не было видно ни конца, ни края. Рейнира ходила к врачу, принимала по утрам витамины, ухаживала за сыновьями, готовила детскую, готовила завтраки, и обеды, и ужины, готовилась к родам… К тому, что отцу станет хуже, она не была готова. Все повторялось — ночной звонок, дрожь в ее ослабевших руках, сухой голос по ту сторону трубки. Происходящее выбило ее из колеи куда больше, чем она готова была признать. Прежде, чем поднять трубку, она, помнится, обреченно подумала — наверное, отец тоже умер, — и не ощутила, кажется, ничего. Тело ее реагировало, как и положено, но чувства… Рейнире казалось, будто все они спрятаны, скрыты в такой глубине, что дотянуться до них все равно, что пытаться дотянуться до горизонта. А тут — еще и Эйгон. Прежде она была рада, что он остался — тонкая иллюзия, налет хоть какой-то нормальности, — но в эту ночь… В эту ночь — она действительно увидела его лицо. Тот миг, когда Эйгон испугался за отца — словно удар, жестокий и резкий. Она смотрела, вбирала в себя этот ужас сухими глазами, и ей становилось лучше — от того, что на миг она будто бы ощутила то, что должна была, когда зазвонил телефон; и ей становилось хуже — от того, что она безжалостно помнила, как, поднимая трубку, не ощутила в себе ничего. Ближе к утру Рейнира проснулась снова — с тяжелым вздохом, и зашарила по постели. Ах да, отрешенно сказала себе, он же умер. Когда ты уже запомнишь?.. Эйгон спал на диване, уткнувшись лицом в подушки, и она неслышно прошла в уборную, прислушиваясь к сонной тишине в доме. Потом механически почистила зубы, зашла на кухню, чтобы выпить воды — две чашки, которые она оставила на столе, были заботливо вымыты Эйгоном, — и долго смотрела в окно над раковиной. Собирался рассвет. Тонкой полоской у горизонта, розовой и золотой. Еще одно утро, еще один день — отчего нельзя поставить весь мир на паузу?.. И спать, спать, спать. Так долго, пока не отпустит это невозможное, неподъемное онемение. Нужно было ничего не забыть: какие вопросы задать семейному врачу, который будет ждать их с утра; как одеть мальчиков, что собрать им в дорогу, чтобы они не капризничали в машине; чем накормить их с утра и когда разбудить; откуда позвонить, чтобы перенести визит к своему доктору; где отыскать то широкое платье, которое отец так любил — цветом в глаза ее матери, как он говорил; что, если он совсем сляжет? Что, если он умрет?.. Как объяснить это мальчикам, если они, кажется, даже про Харвина до конца не поняли? Господи боже, а если придется идти на похороны?.. Рейниру передернуло, вода из кружки плеснула на пол. Она принялась растирать ее по поверхности, бездумно, босой ступней. Проснулся ребенок — Рейнира отставила кружку, привычно огладила живот. Тише, подумала, тише. День будет долгий, сумбурный, но мы с тобой справимся, тише. Все хорошо. Сейчас, только… По ногам потекло — между бедер, теплое, мокрое. Рейнира оперлась о столешницу ослабевшими руками, посмотрела под ноги — нет ли, не дай бог, крови. Голова казалась ей пустой и болезненно легкой. Крови не было. Все хорошо, повторила она шепотом. Тише, все хорошо. Нужно вернуться в ванную, потом позвонить доктору. Переодеться, не забыть сумку с вещами и документами. Проверить мальчиков? Не нужно, а если они проснутся? Нужно, а если она не скоро теперь вернется? А если, как Харвин, она теперь не вернется?.. Тише, снова зашептала Рейнира, тише. Все будет… Она сама не поняла, как оказалась в гостиной. Плечо Эйгона сквозь застиранную мягкость футболки показалось ей огненным — может, он заболел? Нет, должно быть, это у нее сейчас руки попросту ледяные. — Эй, — зашептала она, — Эйгон, проснись, Эйгон!.. — Рейнира, — проворчал тот, не открывая глаз. — Что, еще кого-то хватил удар?.. Вот бы Деймона. — Эйгон, — повысила она голос, оглянувшись в сторону лестницы. — Да чтоб тебя, у меня отошли воды… — Поздравляю, и все такое, — заявил Эйгон в подушку, накрыв ею лицо. Через миг он уже уставился на нее, поднявшись на локтях — светлыми, широко распахнутыми глазами. Зашептал — хрипло, свистяще: — У тебя — что?!.

***

Рейнира переоделась, позвонила Алисенте, и своему доктору, и ответила на все его вопросы — о самочувствии, и примерном обьеме вод, и частоте схваток. Осталось только дождаться машину из клиники, и дозвониться, наконец, до Элинды. Такое с тобой не впервые, убеждала себя Рейнира. Ты знаешь, что делать. Ты все уже знаешь, не о чем беспокоиться. Но Эйгон — Эйгон не знал. Он метался по комнатам, панически и бестолково. — Просто принеси мне сумку, — просила Рейнира, заняв его место на диване, устроив подушку у себя под коленями. — Она в моей спальне. — Как она выглядит?.. — шипел Эйгон из спальни. — Типа, спортивная такая? — Нет, это для спорта, — вздыхала Рейнира. — Черная сумка, большая, на молнии. — Эта? — с надеждой спрашивал Эйгон, показавшись в дверном проеме, с небольшой сумочкой на короткой ручке. — Она зеленая, Эйгон, — терпеливо объясняла Рейнира. Схватки наплывали медленно, с такими долгими промежутками, что ее начинало клонить обратно в сон. — Темно-зеленая, — поморгав, заявил тот. — Почти что черная. И вообще, зачем тебе столько сумок, скажи пожалуйста?.. — Женишься и поймешь, — пробормотала Рейнира. — Это к разным нарядам. — Просто носи один цвет, — предложил Эйгон. — Ну ладно, два. Или купи рюкзак… — Обязательно, — зевнула она. — Завтра же пойду и куплю. Ну что там, нашел?.. — Эта?.. — О, — обрадовалась Рейнира. — Да, это она. Спасибо. — Надо было сразу сказать, что запихнула ее в шкаф, — ворчал Эйгон. — Разве? Я и забыла… Ладно, теперь о главном. Люк и Джейс. — Думал, главное — что ты рожаешь, — хмыкнул Эйгон. — Но я слушаю, и все такое. — Я пыталась дозвониться Элинде, — нахмурилась Рейнира. — Но, видимо, еще слишком рано. Это няня, она поможет тебе с мальчиками. Ее телефон записан на холодильнике. Но если вдруг не дозвонишься… — Я все сделаю, — заверил Эйгон. — Что, в первый раз, что ли? — Если не дозвонишься, — твердо продолжила Рейнира, — я хочу, чтобы ты отвез мальчиков к Алисенте. Эйгон сглотнул. — Типа, подкинуть их на крыльцо?.. — в быстром жесте он выставил перед собой ладони, — Да шучу я, шучу! Не смотри так… — Лейна и Деймон еще в отъезде, — объяснила Рейнира, сделав выдох и вдох. — А у нас с твоей матерью была договоренность — на всякий случай. Видимо, это он и есть. — Ага, — кивнул Эйгон. — Ладно. Хорошо. Я разберусь. — Тебе не нужно ни в чем разбираться, — прохладнее, чем собиралась, ответила Рейнира. — Просто сделаешь, как я сказала. — Не волнуйся, моя мать о них позаботится, и все такое. И я тоже, конечно, — сказал Эйгон уже всерьез. Мгновение они смотрели друг на друга, а потом он спросил, уставившись куда-то в пол: — Но, Рейнира… Кто позаботится о тебе?.. — У меня опытный доктор, — кого она сейчас успокаивала — его или себя?.. Потом, все потом. — Я буду в порядке. — Да, конечно же, но… — Но? — Но кто-нибудь будет там? — торопливо спросил Эйгон, и взглянул ей в глаза — куда тверже, чем она ожидала. — В смысле, не в больнице, а вообще… Рядом с тобой?.. Кто-нибудь? — Полагаю, я и сама справлюсь, — рассудила Рейнира. — Просто позаботься о мальчиках, это действительно мне поможет. — Конечно, конечно, — торопливо закивал Эйгон. — Я отнесу сумку, когда приедет машина. Тебе нельзя, она довольно тяжелая. Так, что еще?.. Ты точно справишься? — Хочешь поехать вместо меня? — спросила Рейнира, не открывая глаз. — Успокойся, пожалуйста. Вдох, выдох. Может, воды?.. Диван под его весом чуть прогнулся, и Рейнира сдвинула ноги поближе к спинке. Она слышала, как Эйгон принудил себя глубоко вздохнуть и медленно выдохнуть — несколько раз. Она и сама дышала на счет, как ее учили. Обе ее ладони обнимали живот, боль наплывала волнами через равные промежутки, и тогда Рейнира углубляла дыхание, пытаясь не учащать его. Ребенок в ней шевелился, но не буйствовал — хороший знак. — Эй, — тихо прошептал Эйгон, и она открыла глаза. Он смотрел на ее пальцы, поглаживающие живот, и Рейнира рассеянно подумала, что перед уходом нужно будет снять и убрать кольцо. — Ты уже знаешь, кто… Ну, кто родится? — Мальчик, — таким же шепотом ответила Рейнира. — Мне сказали, будет мальчик. — Хм… Интересно, у Стронгов вообще бывают девочки? — задумался Эйгон вслух, и Рейнира улыбнулась. — Бывают, но, кажется, очень редко, — припомнила она. — Значит, трое мальчишек, — повторил Эйгон. — Ты так и хотела?.. Мгновение Рейнира медлила с ответом. — Думаю, это не вопрос желания… Или выбора. Уж как получается. — Тебе бы еще девчонку, — вдруг сказал Эйгон. — Ну уж прости, — хмыкнула Рейнира, отвлекаясь от накатившей схватки, — но это не стол заказов… И с чего ты вообще так решил? — Ну, должен же кто-то тебе наследовать, — он скорчил дурашливую гримасу. — В смысле, все эти сумки, и все такое. Из ее горла вырвался звук — сухой, хриплый, низкий. Это смех, вспомнила Рейнира, тень смеха, краткий отзвук. Господи, как же давно она не смеялась по-настоящему!.. Во весь голос, свободно и громко, запрокинув наверх лицо… Эйгон вдруг подсел ближе, тихо спросил, протянув руку к ее животу: — Можно?.. — Можно, — шепотом, почти беззвучно ответила Рейнира, отстраняя свою ладонь. Пальцы Эйгона с коротко стриженными ногтями в неверном рассветном свете показались ей совсем белыми. Ладонь у него была теплая, осторожная — он едва ли ее касался, удерживая руку на весу. Ребенок зашевелился, и Эйгон тут же отдернул пальцы, будто его ударило током. Рейнира фыркнула, увидев выражение его лица: — Люка ты так не боялся. — Я был нетрезв, — усмехнулся Эйгон, бережно опуская ладонь обратно. — Но ты и вправду меня испугала — такое у тебя было лицо. — Страшное? — улыбнулась Рейнира. — Нет, — сказал Эйгон, искоса взглянув на нее со странным выражением на лице. — Вовсе нет… Боль накатила снова — глубже и сильнее, чем прежде. Рейнира невольно охнула, сбиваясь с дыхания, зашевелилась, пытаясь найти удобное положение. Эйгон следил за ней, замерев, темными глазами на побледневшем лице, и пальцы его судорожно дернулись, когда он отстранился. — Вот черт, очень больно?.. — Терпимо, — сквозь зубы прошипела Рейнира, бросила взгляд на стрелки настенных часов. — Да где уже эта машина!.. На смену боли пришло беспокойство — за ребенка, за отца, за сыновей. Ей хотелось, чтобы Визерис успел взять на руки ее сына, своего внука. Рейнира желала этого так сильно и ясно, что щемило в груди — сумрак родительской спальни, запах сердечных капель, болезненная улыбка на лице ее отца. Младенец на его руках, с темным пушком волос, мальчики — подле нее, встревоженные, любопытные, ясноглазые… Целые и невредимые. И все хорошо. Все хорошо. Время проходило сквозь нее неуклонным течением: все дальше и дальше от нормальности ее хрупкого мира, все ближе и ближе к первородному хаосу. Рейнира помнила, что уже скоро, охваченная болью, потеряет часам и минутам счет. Что еще она не успела?.. О чем забыла сказать? — Нужно прибрать на кухне, — попыталась она подняться, но Эйгон уже вскочил на ноги, зашептал: — Не сходи с ума, куда тебе сейчас?.. Лежи, я все сделаю. Что еще? — Еще… Адрес клиники, и телефоны — все на холодильнике тоже, перепиши… Я хочу знать, если вдруг будут какие-то изменения у отца… — Рейнира, — кажется, растерялся Эйгон, — ты будешь в родах… — Мне нужно знать, — повторила она с нажимом, — обещай мне, Эйгон!.. — Да. Да, хорошо, — пробормотал он. — Я обещаю. — Элинда знает все, что необходимо, — сказала Рейнира. — Но, если ты отвезешь мальчиков к Алисенте, то все замечания — в красной тетради, она на тумбочке возле моей кровати. Не забудь, пожалуйста. — Понял, — кивнул Эйгон. Он поднялся и снова принялся бессильно кружить по комнате, рассеянный и нервный, то и дело стискивая пальцы в кулак. Провел ладонями по лицу, взглянул на нее — встревоженно, почти что украдкой. Рейнира ищуще протянула к нему руку, и он бездумно охватил ее ладонь горячими пальцами. — Рейнира?.. Что такое? — Хочу на воздух. Он помог ей подняться — и повел к двери, придерживая за локоть. Рейнира вдруг показалась себе необъятной. Шла тяжело, неуклюже. Но — шла, шаг за шагом. Боже, как здорово было — дышать, идти, попросту двигаться. Делать что-то, неважно, что именно. Будто бы этими действиями она каким-то образом возвращала себе контроль над всем, что не в силах была остановить. Холодный рассвет набирал силу, на светлеющем небе почти уже нельзя было различить тусклых утренних звезд. Первый вздох глубоко обжег ей горло, второй прогнал подкатившую тошноту. Эйгон отпустил ее руку, и без этого человеческого касания ей сделалось холоднее. — Я покурю, — сказал он чуть вопросительно, и Рейнира кивнула, оперевшись на столбик крыльца. Руки у Эйгона дрожали, пока он пытался справиться с огоньком дешевой зажигалки. Он отошел на несколько шагов — так, чтобы дым шел в сторону от нее, — и затянулся глубоко, с облегчением заядлого курильщика. Если в начале ночи Эйгон и показался ей не в себе, то, надо думать, короткий сон и страх его полностью отрезвили. Рейнира не хотела о нем думать, и все же это было лучше, чем размышлять о чем-либо другом. Об отце, или Алисенте, или о сыновьях. Или о боли, которая подстерегала ее — неизбежная, глубокая, выворачивающая разум и тело. Они были похожи — она и Эйгон — до нелепости, до смешного. Не сейчас, конечно, но она еще помнила себя, совсем юную, помнила слишком живо. Она тоже сбежала из дома, и тоже пыталась забыться от боли: правда, безудержному курению предпочитала вино. Дурные компании, череда влюбленностей — в мужчин, которые никогда ей не подходили, — и дурное же упрямство. О, как же упряма она была!.. Не слушала ничьих советов, все искала — чего-то невозможного — приключений, нерва, самой жизни. Себя. Нашла ли?.. Рейнира привычно отмахнулась от вопроса, обняла руками живот. Разве теперь важно — такое? У нее на руках дети, и глупо думать о прошлом. У Эйгона впереди — вся жизнь, и, возможно, хотя бы он сумеет не сделать столько ошибок. «А теперь, надо думать, я безнадежен», вспомнилось ей, и Рейнира улыбнулась — горьковатой печальной улыбкой. Посмотрела на него с нежностью — запрокинув голову, Эйгон пускал кольца дыма плыть в небо, — какой же ты еще глупый. Вчерашний мальчик, что решил, будто никто не будет ждать его дома. Наверное, это было самое-самое сложное: ждать. Молчаливо смотреть, как твой ребенок набивает все новые шишки, и совершает глупости, и рвется куда-то, все упорнее и стремительней, словно не существует на свете ни горя, ни смерти. Куда-то вперед, будто жизнь приготовила для него одного что-то небывалое — осталось только скорее добраться. Эйгон ее тревожил — уже оттого, что был так безмерно, беспечно молод. Все еще было ему легко — рождения, смерти, бессонные ночи и долгие дни, и даже его разбитое, как ему, кажется, думалось, сердце. И все же, решила Рейнира, когда впереди показались фары больничной машины, все же хорошо, что он — здесь. ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀