Люблю

      Успех — какой он на вкус? О, нет ничего слаще, если он заслужен. Каждое утро теперь, заходя в свой собственный кабинет, Алла Анатольевна Мезинцева понимала это, как никто другой.       Она была невысокого роста — не слишком малого, но точно ниже среднего. Не из-за комплексов, а от большой к себе любви - она обожала туфли на высоком каблуке, целая коллекция из которых собралась в шкафу их гардеробной за долгие годы на любой вкус и цвет. Светлые волосы её, на пару пальцев не касавшиеся плеч, были всегда уложены одинаково асимметрично, с левым пробором и короткой челкой, что каждый раз смахивалась в сторону, при любом случае перекрывая поле зрения каре-зеленых глаз. С ними очень гармонировали точеные черты лица — пухлые щеки не отпускали её всю сознательную жизнь, на старость лет решая наконец-то подарить уверенность в себе. Ярко выступающие скулы, всегда приподнятые кверху уголочки губ и брови. Несмотря на возраст, она на своём седьмом десятке напоминала маленького ребёнка одним лишь милым личиком.       К слову говоря, не одни щеки не давали ей окончательно полюбить себя. Не так давно — года три назад, не больше — пришлось сменить весь свой гардероб: разумеется, за исключением коллекции туфель. Растаяв в прямом смысле «на глазах», она светилась не только на просвет, но и изнутри. Новые платья точено обнимали красивые изгибы уставшего тела, а строгие костюмы, в которых больше всего она любила асимметрию — боле походивший на жилет пиджак без одного рукава и перетянутый остро на талии поясом с самого начала занял почетное место в её сердце.       «Я даже не заметила, как все само собой растаяло, » — наивно могла врать она и уверенно делала то, когда прилетали вопросы от друзей из «прошлого». Не заметить поширочевшие одновременно все разом в гардеробе брюки и, долг профессии обязывал, халаты — всю свою жизнь Алла Анатольевна посвятила науке и медицине, оказавшись ещё после института в одной из незаурядных лабораторий, откуда и началась её карьера — было тяжело. Почти на два десятка сантиметров уредели её круглые бедра, а живот и тот исчез, едва ли не вдаваясь внутрь. Кто знает, может, не прибывай она тогда в такой эйфории, то не упустила бы настоящего воя сирены, оглушающего крика, которым весь её организм трубил так долго и громко.       Сейчас Алле Анатольевне шестьдесят один — исполнилось две недели назад. Столько же, но не недель, а лет она живет со своей маленькой тайной, ставшей роковой, но сумевшей остаться тайной абсолютно для всех. Как ей иногда хотелось тоже стать частью этих «всех» и тоже быть обманутой. Маленький, почти крошечный по меркам взрослого организма, орешек, поселившийся в её кишечнике — сумевший размером с виноградину съесть Аллу Анатольевну рак. Силой невероятной магии и спецификой работы об этом «соседе» не знал больше никто: ни давно повзрослевшие сыновья, ни со смешными косичками трехлетняя внучка, ни даже оставшийся самым близким на свете человеком муж. Надо ли говорить, как громко порой кричали уставшие молчать глаза и, к огромному сожалению, как горько держались слезы под парящими над счастливым взглядом веками?       И тайну эту придумала сама Алла Анатольевна — придумала сделать и оставить это тайной. На самом деле мало кто мог даже догадаться о том, что она чем-либо болеет, порой — даже она сама. Никакой боли, аристократическая бледность от смеси кровей по маминой линии и мраморность кожи с частенько мелькающими перед взглядом мушками — ну разве большая это плата за себя, о которой она мечтала всю жизнь? Сущие копейки.       Хоть обманывать себя не получалось, как это легко обходилось с другими, но реже о том вспоминать с каждым месяцем выходило всё лучше. Приходилось это делать примерно раз в квартал — обманывать тех самых «всех», когда для семьи она отправлялась на очередную конференцию в Лос-Анджелес, Осло или Рим, чтобы вновь рассказать всему миру о тенденции развития лабораторной диагностики и успехах работы своих ученых; для себя самой и ещё пары человек из медицины она проходила обследование и мягкий курс химиотерапии, чтобы на очередные три месяца чувствовать себя обычным человеком. С каждыми тремя месяцами опухоль росла, и уже была не виноградинкой, и даже не виноградиной, а целой гроздью сочного и плотного винограда. От операции она отказывалась наотрез и до сих пор с самого начала. Ничего сделать с собой она не могла, спустя пережитое обучение в академии, где она раз и навсегда поняла — страшнее хирургии нет ничего.       Было бы только вам известно, ради кого оказалось всё это частью жизни маленькой и ставшей невыносимо сильной женщины. Стоит познакомить вас с Андреем Сергеевичем Мезинцевым — мужчина её старше и солиднее телом, а на фоне последних событий и подавно. К слову говоря, они с Аллой Анатольевной были очень похожи — наука интересовала их обоих и неразрывно стала частью жизни много лет назад; чуть больше, нежели они сами в жизни друг друга. Она была директором небезызвестной научной лаборатории, а он — крупнейшего исследовательского института страны и её воздухом. Правда — я не преувеличиваю, и вы в этом убедитесь ещё не раз.

***

      Теплота от утреннего солнца конца июня не раздражала. Отстучав по широким коридорам новенькими подопечными своей коллекции, привезенными совсем недавно любимым мужем из командировки в Милан, перездоровавшись со всеми сотрудниками и переулыбавшись всем коллегам, женщина остановилась у нужной двери, прямиком на предпоследнем этаже не очень по меркам современной архитектуры высокого здания. Знакомый писк датчика, поцелованного картой, тут же сменился слепящими лучиками, целившимися наверняка специально прямиком в дверь, чтобы в очередной раз напомнить — жалюзи перед уходом надо закрывать.       Слегка пощурившись в ответ на яркий свет, путь ей все-таки пришлось продолжить. Уже через шесть шагов сумочка из новой коллекции с черными буквами лейбла на фасаде оказалась в шкафу. Переливающиеся до сих пор губы в небольшом зеркале — без надобности, но для антуража — были вновь укутаны слоем глянцевой помады приятного пудрово-розового цвета: в кабинете это было частью утренней традиции. Дальше по плану шла чашечка черного крепкого кофе, который, несмотря на все врачебные «запреты на алкоголь, сигареты и кофе», присутствовал в ежедневном чек-листе. Каждое начало рабочего утра Аллы Анатольевны было одинаковым.       Когда просматриваемые документы, что через пару минут после прихода заносила секретарь, заканчивались и чашечка кофе пустела наполовину, распуская по помещению бодрящие нотки индонезийских зерен, рабочая обстановка набирала обороты. Женские плечи венчал белоснежный халат, приточенный слегка не по фигуре, и все равно не перекрывал своей длиной струящейся ткани платья. Сшитое из тонкой темно-синей ткани оно легонечко летело, развиваясь от мнимых струек ветра, рожденных шагами. Знакомый, наверняка, каждому здесь цокот каблуков не утихал даже после полудня. Забежать к аналитикам, приславшим вчера очередные проекты по закупкам реактивов на согласование; узнать, как обстоят дела в новом отделе молекулярных исследований, что готовился к открытию в следующую пятницу; в полдень оказалось запланировано рабочее заседание с руководителями филиалов. Когда шаги уже отражались от широких окон всё того же коридора, с которого и началось это утро, время близилось к пятому часу. Писк датчика смешался с вибрацией мобильного в кармане и улыбкой, которая сверкнула на лице. — Да, родной, — за каждый шаг на одну застегнутую пуговку её халата становилось меньше, а при виде в отражении идеально сохранившейся с самого утра укладки — желание её портить тоже стремилось к нулю. Кончик пальца легко скользнул по экрану, и кабинет теперь громко звучал голосом мужчины из динамиков телефона. — Аллушка, ты сегодня в котором часу освободишься? — с первых слов женский разум уловил в тембре ноту волнения. Кукольные губки, к слову, всё ещё сиявшие тем самым блеском, задумчиво прикусились изнутри — легко повернув голову на бок, Алла Анатольевна пыталась понять, стоит ли записаться на стрижку к концу этой недели или все-таки дождаться следующей. — Звонил Петя, им с Кирой нужно уехать на пару дней, поэтому, конечно, узнаем об этом мы с тобой только сейчас и с Катей на эти пару дней попросили побыть тоже нас. — Отлично, — всё ещё не приняв решения, заключает она по основному вопросу. — Тогда я сейчас соберусь, заеду в сад за Катюшкой, а ты по дороге домой заедешь в магазин. Устроим ужин, — легонечко приподнимая мягкие волоски у корней, ладони Аллы Анатольевны возвратились к телефону. Ещё недельку с такой длинной походит, а там пора будет и корни подкрашивать. Тратить время на себя, тем более — сидя в кресле несколько часов подряд без дела, казалось ей совсем непродуктивным, но оказывалось таким необходимым приемом: и кто придумал ей ещё в институте осветлить однажды волосы, чтобы потом всю жизнь, не крепко, но подстраивать под их коррекцию.       Весь план скользил по ровным улицам города вместе с автомобилем женщины. Спустя полчаса на соседнем с ней сиденье оказалось детское кресло, которое «на всякий случай» всегда каталось в багажнике, а пара минут отсутствия решила любые вопросы с компанией — маленькая светловолосая девчушка с собранными в хвостики кудряшками шагала вприпрыжку, крепко сжимая в ладошке пару женских пальцев. — Какой у тебя сарафан модный, Катюш, — точно с детским восторгом произнесла Алла Анатольевна, ни разу того не наигрывая. В её характере — в ней самой, в целостной — была та детскость, которой от слова «совсем» нет почти ни у кого из взрослых людей, и дело не ограничивалось только аккуратными чертами лица: любая её эмоция была настолько живой и яркой, что никак не могла коррелировать с образом взрослой женщины, а уж тем более — званием доктора медицинских наук. — Расскажешь, где тебе мама такой купила? Я тоже себе такой хочу. — Да, бабуль! — заливалась смехом в ответ девочка, пока крепкие ремешки притягивали нежную кожу детских плечиков к мягкой ткани. — Он же детский! Тебе не подойдет. — Знаешь что, кнопочка, в жизни главное — очень сильно захотеть, а всё остальное не важно от слова «совсем». Правда же?       К своим трем годам Катя была взрослой совсем не на уровень садика, и тому было полно логических доводов, но вполне устранялись все они единственным фактом — три ночи из семи в неделе девочка засыпала совсем не дома, а обнимаемая уютным кольцом рук бабушки. К слову не столько теплота привлекала кроху в этих ночевках. Начать стоит совсем заранее — родившись на неделю позже срока и громко зазвенев голосом на весь мир, крошка ерзала по груди купающейся в слезах счастья мамы. Где-то в углу родзала, потирая темно-багровые следы от ладоней невестки на своих запястьях, плакала и Алла Анатольевна. Не градом и не взахлеб — тихонько, вытирая горячие капельки ещё у самых ресниц. Сказал бы ей кто, лет за семь до этого вручавшей совсем юной Кире Вейсман студенческий билет, что не так уж и через много им вдвоем придется не только работать над её кандидатской диссертацией, но и рожать внучку — посмеялась бы, ей богу, обе. Гены победить нельзя, но когда факторы внешней среды действуют с ними сонаправленно — это самое «нельзя» сменяется на настоящее «невозможно». Из книжек про «Колобков» и «Мойдодыров» Катя выросла ровно через месяц после знакомства с ними, начиная с первых строк чтения рассказывать их почти наизусть. Все надежды вырастить ребенка за «железным занавесом» от науки оказались провалены моментально — услышав не так давно мельком разговор Аллы Анатольевны по телефону, спокойно выждав его окончания, громом среди ясного неба Катерина задала вполне себе уместный вопрос — зачем её бабушке тридцать пять термостатов на работе, и зачем она вообще терла на работе мост каких-то атов. Уняв смех, пришлось рассказывать крохе про методики определения функций системы гемостаза и микробиологические лаборатории. Так, в три года книжка на ночь сменилась энциклопедией, а потом и учебником по общей биохимии. Ребенку интересно, бабушке — лишний повод повторить. — Бабуль, я на качели, — не успевая услышать ничего в ответ, вприпрыжку крошка побежала за дом, едва ли успев выбраться из припаркованного во дворе автомобиля. В тени густой виноградной лозы даже в самый знойный день за домом Мезинцевых было прохладно. Давно по меркам детской жизни — когда маленькая Катя едва только научилась сидеть — там появилась площадка, отлично вписавшаяся в пустое место напротив садовой беседки, где вечерами так любила собираться семья разным составом.       Улыбка Аллы Анатольевны и ласковое «Аккуратнее, лучик» проводили девчушку взглядом, пока белые воротнички носочков не скрылись за углом. Сумочка с заднего сиденья перегнулась своим ремешком через тонкое плечо. Алла Анатольевна размеренным шагом и треском каблуков о брусчатку поплелась к дому. Было бы неплохо на днях вызвать садовника и подстричь туи, которые успели совсем быстро разрастись.       Красивое платье сменилось в гардеробной на приятные домашние брюки и футболку. Задерживая взгляд на почти оголенном теле, голову женщины посещали разные мысли. Раньше — до того, как нашлась причина немотивированной сбыточности мечт — смотреть в зеркало она обожала. Признаться честно, на несколько месяцев в верхнем ящичке комода, рядом со сложенными один к одному бра, которые уже давно не носились от своей широты, даже поселилась сантиметровая лента. Приятно было видеть, как за несколько дней теряется целый сантиметр широких бедер и половина его в талии. Уже как три года эта лента была выброшена. Следить за этим процессом больше не хотелось. Красивое бельё, что сегодня целовало неприлично её тело, казалось натирающим уже с неделю. Сегодня красные следы были особенно заметны на просвечивающих под кожей силуэтах рёбер. Несколько секунд хватило на вынесение вердикта — на днях придется снова ехать в магазин, подбирая вновь «что-нибудь поменьше». Талия при том уже уже не становилась, а, ненарочно прокатывая иногда по животу ладонями или предплечьями, под кожей уже чётко ощущалось что-то плотное. Светлая футболка быстро все исправила или сделала вид, заодно стерев и слабые следы мокрых полосок отчаяния с щёк.       Вечером намечался ужин. Алла Анатольевна, Андрей Сергеевич и Катенька — частая компания, которая собиралась за столом в их доме. К сожалению, странным в нем начинало казаться что-то сейчас: спустившись спустя буквально десяток минут отсутствия с полнейшим отсутствием косметики на лице и без привычной заколки на челке — уж чересчур удачной сегодня выдалась укладка — на широком столе гостиной одиноко, едва перегнувшись на один бок, стоял пакет с продуктами. Наверняка не видя его несколько минут назад, появление его казалось ещё более загадочным. Купить продукты должен был муж по дороге домой, но продукты уже были тут, а мужа наблюдать как-то не приходилось. Спускаясь с последней ступеньки, под головой Аллы Анатольевны уже был плечом прижат мобильник, наивно надеявшийся зазвучать голосом мужа. Завибрировал телефон на столе рядом с пакетом. Алла Анатольевна усмехнулась и убрала свой в карман. Узнать предысторию, по крайней мере сейчас, у неё не выйдет. На мобильном мужа помимо последнего пропущенного, мелькала ещё парочка от другого контакта. За неимением привычек и интереса лазить в чужие телефоны, гаджет спокойно отодвинулся, и взятый в охапку пакет переместился на кухню.       Окно над столешницей выходило прямиком на двор — ту самую беседку и площадку. Лицо Аллы Анатольевны украсила улыбка: из стороны в сторону раскачивающаяся на качелях внучка пела какую-то песенку, а старавшийся догнать её Мотя — приблудившийся много лет назад к их двору шпиц — задорно бегал за девочкой, подпевая ей на своём. Решительным движением форточка открылась почти настежь, продукты начали появляться на столе. К ужину намечалась запеченная рыба и овощи. Где-то на дне пакета женских рук дожидалась шоколадка для Кати, йогурт для неё же и творог для сырников на завтрак.       Телефон в гостиной вновь зазвонил. Дернул же чёрт на этот раз за неравнодушность к настырно пытавшемуся дозвониться до Андрея Сергеевича человеку поднять трубку. — Ма-а-ась, тут такое дельце, — противно хриплый голос да ещё и в сочетании с таким сленгом подрезал слух Аллы Анатольевны быстро. На всякий случай, прежде поморщившись от легко продравшей виски боли, она заглянула на экран. «Виктор Алексеевич КДЛ» — абонент не изменился ни с предыдущим, ни с видимым секундой ранее на экране — явно бы не стал начинать разговор так, да ещё и не очень повидавшим здоровый образ жизни голосом. Её губы чуть поднапряглись, но интерес — всё тот же чёртом разбуженный — был сильнее. Мобильник вернулся к уху, и Алла Анатольевна принялась молча слушать дальше. — У меня совсем никак не получится сегодня. Может, давай ты свою каргу старую куда-нибудь сплавишь, м? Я прям очень скучаю, масик, — чуть ли не хныкая к концу монолога, слышался голос на том конце разговора. Губы Аллы Анатольевны с силой прикусили резцы, от чего боль тут же пронзила часть лица. — А ещё у твоей кисоньки совсем нет денежек на новые платьица, и на ноготочки тоже нет.       Сил больше слушать до тошнотворности противный реквием не было. Чуть побледневшие пальцы женщины отключили вызов, оставляя телефон все в том же беззвучном режиме на том же месте стола в гостиной, где он был забыт мужем. Перед глазами Аллы Анатольевны теперь легко дымило, в затылке что-то пощелкивало и не очень приятное щемление в груди разносилось куда-то вниз. За окном все так же пела Катя и подпевал ей Мотя, а на кухне продукты ждали холодильника. Едва ли не бледнее белой плитки в ванной Алла Анатольевна осела в ближайшее кресло, ненарочно опуская ладони на то самое «что-то плотное» в животе.       Что чувствует женщина, которой изменили? Нет, не так — что чувствует женщина, когда узнаёт, что ей изменили? Что-то среднее между острым коронарным синдромом и плевропульмональным шоком; что-то между сопором и комой; что-то вроде кардиоэктомии. Пальцы Аллы Анатольевны кололо мелкими холодными иглами. Глухими ударами кровь билась о барабанные перепонки и пульсом постукивала в висках. — Ой, Аллочка, представляешь? Совсем закружился — срочно вызвали на совещание, а я им говорю — вы в своем уме, собирать совещание в конце июня, да ещё и в такое время? Вот я решил сразу за продуктами, чтобы вы меня с Катюшей не ждали. А они звонят — все мозги сделали, что даже телефон забыл и, представляешь, вспомнил уже почти на полпу… — мужской голос доносился будто из-за тумана откуда-то далеко, хотя прихожая была прямиком за широким проёмом, соединявшим её с гостиной. Казалось, прошла целая вечность, но тени от фоторамок на стене сместились не на много. В состоянии управлять только одним взглядом Алла Анатольевна с большими усилиями фиксировала его на мужчине. Силуэт слегка плыл, и глаза от слез целовала неприятная резь. Какой-то холодок стучался о грудь — прохладный ветерок из-под винограда сквозь форточку ласкал закапанные на ткани лужи. Наверное, прошло времени не таким уж и мало. Стрелки настенных часов опережали реальность на четверть часа, убеждая весь мир и Аллу Анатольевну заодно, что было только пятнадцать минут седьмого. — Алл, всё в порядке? — совсем на полуслове прервался душещипательный рассказ. Последовавшее за тем молчание заставило Андрея Сергеевича быстро оказаться рядом с женой. - Алла? Тебе плохо? Что случилось? Скорую? - едва ли не припал перед женой на колени он, в последний миг замечая, как оцепенение покидает её тело. — Ты мне изменил? — на грани беззвучной истерики с силой цунами внутри женский голос подрагивал. Она сама не верила, что задает этот вопрос, что произносит такие слова — что отвечать на это придется её мужу; не верила, что ответ может быть положительным, только с каждым импульсом синапсы заставляют верить в это умную голову все сильнее. — Алл, — первая же попытка успокоить женщину оказалась провальной. Попытавшиеся обнять её руки тут же остановились, оказываясь перехваченными на корню. Её ладони были влажными и прохладными. Нет, посуда, которая даже и была вымыта, уже давно досуха отливала светом надвигающегося нескоро заката. — Да или нет, — ещё спокойнее и уже тише выговаривали губы Аллы Анатольевны. Знал бы кто, как тяжело, но жизненно необходимо было это делать — она заглядывала наивно в мужские широкие зрачки, словно маленький ребенок; не смотрела, именно заглядывала. Лгать ей было бесполезно и, как минимум, являлось гарантией быть задушенным в ночи собственной совестью. — Да, — спустя минуту пристального взгляда в глаза, густую паузу завершил его взволнованный и тяжелый голос.       В окончательно ставшей бесконечной гостиной повисло ещё более траурное молчание. Каре-зеленый женский взгляд теперь не бегал с одного глаза на другой — он успел застыть в тот же миг, когда открылась его тайна, и сделал это точно по центу лба, в который она — дай ей сейчас даже заряженный пистолет — никогда бы не выстрелила. К сожалению, ничем, кроме кислорода, окислять органику и получать энергию её организм не научился и вряд-ли научится.       Робким, покатым шагом отклонялось вспыхнувшее спичкой тело назад. Ладони Аллы Анатольевны моментально отпустили мужские запястья, по которым книзу быстро поползли капли ледяного женского пота. С большими усилиями ногам всё-таки удалось крепко расположиться на полу. Спина выпрямилась в пояснице. Ещё один шаг оттянул её назад, и на этот раз предательски — таким качеством отныне наделилось всё в жизни — подвел голеностоп, что в нервном клонусе уцепился за щиколотку другой ноги. Ни одна попытка устоять на месте не была бы предпринята, если бы мужские руки не бросились вперед, кажется, готовые на всё, лишь бы не дать ей рухнуть в пропасть снова, едва ли зацепившись за обрыв пару секунд назад. — Послушай меня, пожалуйста, родная…       И тут же указательный палец припадает к его губам, одним лишь жестом всё объясняя. Парочкой резких, хаотичных движений, но освободиться от теперь уже ненужной поддержки удалось Алле Анатольевне лишь с применением сил, которые сегодня были точно не равны. Андрей Сергеевич не сопротивлялся. Его руки отступили, навряд ли допуская повторную случайную попытку упасть. — Езжай. Тебе звонили, спрашивали, сможешь ли ты свою каргу старую куда-нибудь сплавить сегодня. Перезвони, там очень скушают, — земля ощущалась под ногами теперь ещё более крепкой. Пытаясь сдержать легкую шаткость, ноги женщины насильно разорвали расстояние между ними. Выдержки Алле Анатольевне хватило всего на полтора метра. Переступив с ноги на ногу, она обернулась — оторвать взгляда от его глаз оказалась не в силах, будто перед смертью пытаясь надышаться. — Алла, — чуть более громким и резким стал его голос, но от этого пот по рукам начал бежать быстрее и с каждой каплей будто всё более холодный. Эти слезы срывались с кончиков едва выступавших за пальцы ногтей и разбивались о паркет семейной гостиной. Ладонь Аллы Анатольевны снова припала к губам, но уже к своим, следом замирая на месте, будто всё тело теперь сковал центральный паралич, лишивший возможности даже дышать. Жить.       Безуспешно так ждавшие этого руки Андрея Сергеевича прижимали к себе тело жены, разменяв прежде расстояние меж ними. Вместо неё теперь на груди ощущалось молчаливое дыхание восковой куклы: шумное и быстрое, раздувавшее с каждым разом грудь всё сильнее. Попытки коснуться губами макушки тоже удавались, но от этого мужу становилось лишь страшнее: в парикмахерской Алла Анатольевна была три недели назад, а корни волос, казалось бы, не отрасли и на долю сантиметра. — Езжай, — холодным эхом теперь уже в его рубашку повторил голос Аллы Анатольевны. Влажные руки её медленно втиснулись между ними, застывая на груди мужа на долю секунды. — К рыбе овощи запечь или потушить? — и будто ничего не случилось в прошедшие полчаса, спрашивала она. Шумное дыхание лишь выдавало её. Из окна доносился смех Катеньки и звонкий, несмотря на возраст, голосок Моти.       Взгляд Андрея Сергеевича обомлел. Всё, на что тогда хватило его - в очередной раз крепко обнять жену, оставляя сбившийся со счета поцелуй на её белой макушке, убрать злополучный мобильник в карман и тихо уйти.       На широкой стене в гостиной включился телевизор. Оставаться сейчас на едине со своими мыслями Алле Анатольевне было сродни разбитию тяжелой керамической тарелки об собственный висок. Рядовое ток-шоу начало вещать с голубого экрана про несправедливость, но желания вслушиваться в смысл у неё не было — не тишина и слава Богу.       Закат за окном начинал медленно розоветь. Голос внучки и пса переместился на диван во всю ту же гостинную, сменяя споры студии на какой-то мультик. В обнимку с Мотей девочка хохотала над рисованными героями, а с кухни приятно доносился аромат запеченной рыбы и овощей. Переваливающаяся через семерку часовая стрелка встречала Аллу Анатольевну в том же кресле. — Бабуль, — тихонько детская ручка начала теребить руку женщины.       Приходя в себя быстро, первым делом взгляд Аллы Анатольевны уперся во всё те же часы, показывающие теперь уже восемь. Легкой горчинкой отдавал запах в комнате, от чего и быстро подлетев с места, женщина уже через полминуты смотрела на слегка пригоревшую рыбу на противене. — Не получилось? — Катины ручонки обняли тонкое бедро бабушки, глазенками упираясь прямо в её глаза. Растерянность — всё, что можно было без труда прочитать в них даже ребёнку. — Сейчас будем кушать, котёнок мой, — через силу улыбаясь, Алла Анатольевна легко взъерошила волосы внучки, которые давно уже распустились из хвостиков. Девочка улыбнулась в ответ, а Мотя, кружившийся рядом в ожидании, что и ему чего-нибудь перепадет со стола, звонко гавкнул. — Дедушку ждать не будем? — Он задерживается, — сквозь тугой комок в груди, улыбка так и держалась на лице, словно была посажена на клей-момент.       Катастрофы удалось избежать, и подгоревшим оказался лишь один из трех кусочков рыбы, но даже то не спасало ситуации. Аппетитно кушала Катя, разбирая горстку с овощами, чтобы избавиться от нелюбимой морковки, и Мотя гремел кормушкой где-то около стола, но у Аллы Анатольевны желания прикоснуться к еде даже не появилось. Собрав ладони в замок под подбородком, она внимательно наблюдала за девочкой, но смотрела не на неё, а куда-то сквозь. За последний вечер выпадать из жизни на время стало привычкой.       В очередной раз из тумана вывела детская ладошка. Пустая тарелка с одинокими ломтиками морковки ждала на мойке. Мотя, распластавшись, спал на полу кухни, и Катя взволнованно одергивала плечо Аллы Анатольевны. — Купаться, — всё, что успевает с первого раза поймать женский слух. — Что такое, мой лучик? — вновь будто освобождаясь от проклятого тумана, ей приходится переспрашивать. — Я говорю, пойдем купаться. Я уже спать хочу, бабуль. И Мотя уже спит, — время близилось к девяти.        Искупать и уложить девочку, к счастью, удалось без происшествий. Сегодня Алле Анатольевне хватило лишь нескольких абзацев строения белковых молекул — Мотя, качели и свежий воздух, видимо, сделали своё дело. Ночник тускло освещал небольшую детскую. Книга была бесшумно отложена на тумбочку, и после едва слышного щелчка темнота поглотила собой комнату, оставляя за ночник огромное блюдце полной рыжей луны, что с интересом заглядывала в комнату девочки.       Телевизор в гостиной молчал. За окнами слышался лишь тихий скрежет сверчков в клумбах, который убаюкивал сопящего посреди кухни пса с каждым тактом всё сильнее. Застывший на паузе мир встретил Аллу Анатольевну на первом этаже большого дома. Убрать со стола и домыть посуду за внучкой — дела закончились чересчур быстро, стрелка часов приближалась к десятке теперь уже с невероятно липкой скоростью. Отгонять мысли из своей головы больше женщина не могла. Держалась она из всех своих сил последние часы — лишние вопросы от Катерины только бы добивали её и их семейную идиллию, но, кажется, и без слез смятение Аллы Анатольевны вызвало в детском разуме много вопросов, которые, видит Бог, к завтрашнему утру растворятся.       Впервые с того самого момента она осталась один на один с собой и, стыдно за саму себя безумно, тут же упала на пол той самой кухни, упираясь спиной в шкафчики гарнитура и закрывая с силой собственный рот своей же рукой. Вместо истошного крика сквозь пальцы вырвалось лишь сдавленное сипение. И даже физическая боль, которой теперь стало больше, либо лишь концентрация на ней усилилась — даже она не спасала Аллу Анатольевну от всего, что раздирало её сердце.       Проснувшийся на звук Мотя — горячий и влажный его язык начал вытирать соленые следы по щекам и пальцам хозяйки. Скажешь, что животные ничего не понимают, но взгляд его стоило видеть в тот момент: метался бедный пес из стороны в сторону несколько минут, пока женские ноги не вытянулись от бессилия, пуская его поближе. Маленькие его лапки твердо держались за тонкую женскую грудную клетку и тихие скуления его раздавались в тон истошным вздохам Аллы Анатольевны. Время на часах теперь тянулось смертельно медленно.       Оставаться в таком состоянии в доме казалось невыносимо опасным — детский сон растревожить через пару минут шансов было в десятки раз больше, а желания никакого. Из ящика в шкафчике, оперевшись на дверцу которого и провела последние минуты Алла Анатольевна, трясущимися руками оказался вытянут широкий бокал, что спустя несколько минут уже ударился дном о стеклянную столешницу плетеного стола беседки. Тусклой полоской света освещалось семейное гнездо из того самого окна кухни сквозь виноградные лозы. На плетенной скамейке, обнимая одной рукой, казалось, единственного неразлучного с собой по жизни Мотю, заливалась горячими слезами Мезинцева. Бутылка коньяка была вскрыта не с первого раза — она сама и не помнила, когда в последний раз её организм чувствовал алкоголь, но срок тот точно был старше её тайны. Теперь терять ей было абсолютно нечего. С характерным звуком короткие плески быстро наполнили сосуд выше принятых границ, и залпом почти полный стакан коньяка был выпит Аллой Анатольевной.       Дыхание тяжело сперло, и на мгновенье ей показалось, что теперь больше дышать ей не придется вовсе. Судорожно крылья носа стали быстро раздуваться, скоро наполняя с большими усилиями легкие. Голова Аллы Анатольевны вмиг опьянела. Мотя замолк, уставившись ничего не понимающим взглядом на неё. — Вот так, Моть, — с горькой усмешкой на губах, рука женщины вновь потянулась за бутылкой, и снова те же самые звуки наполнили терпко пахнущей жидкостью стакан. — Мы прожили с ним тридцать восемь лет, представляешь? — ладони уже не тянулись стирать с щек горячие слезы, и Мотя не мог понять, стоило ли ему помогать, от чего те густо спускались вниз, разбивались о футболку на худой груди.       Прохладный ветерок едва обжигал женские плечи, заставляя Аллу Анатольевну натянуть на них свернутый на случай затянувшихся семейных вечеров плед. Пёс забрался под его край, прижимаясь своим боком к животу хозяйки, не отводя при том взгляда от её глаз и на секунду. — Я себя с ним помню больше, чем без него. Я без него вообще себя не помню, — шумный всхлип разорвал фразу и женскую гортань. — И ладно бы, был какой повод, — говорить Алле Анатольевне от таких мыслей становилось тяжелее.       Наполненный стакан коснулся мокрых губ и снова быстро опустел. Мотя тихо проскулил и лег по-другому. Стакан звякнул о стол и вновь наполнился, но всего на треть. Бутылка опустела. — Я умру без него. Я дышать без него не могу. Как он так мог? Как? — ноты истерики с каждым словом становились всё ярче и мажорнее, наконец венчая её монолог плачем. Он — истошный и сдавленный, безысходный и отчаянный — как гром посреди летней ночи, подхватывался ветром, который незаметно начинал усиливаться. На завтра обещали грозу.       Часов на веранде никогда не было, и с запястья Аллы Анатольевны те были давно сняты, от чего и следить за временем не получалось — счёт ему потерялся в самом прямом смысле слова, и сколько ещё минут или получасов провела под одинокой Луной в компании шпица женщина можно было лишь догадываться. Открытая бутылка успела высохнуть изнутри, как и бокал, что уже был опустошен давно к тому моменту, как ворота их дома стали медленно открываться. Через минуту рядом с автомобилем Аллы Анатольевны была припаркована и машина её мужа. Коротким софитом фара осветила беседку, после чего двигатель замолк. Плачь к тому времени уже тоже стал беззвучным — голос женщины то ли сел, то ли был не в состоянии из-за дозы алкоголя сопровождать слезопролитие.       И как бы она не надеялась быть незамеченной, в глубине души ей так хотелось хотя бы услышать, что все было какой-то глупой шуткой — снова ощутить его аромат, смотреть в его глаза, стерев из памяти жестокую правду. Вопреки ожиданиям, шаги мужских туфель вели не к дому. Каблуки выстукивали трель, с каждым тактом которая приближалась к беседке. Тяжелый взгляд Аллы Анатольевны, нехотя и одновременно в огромном предвкушении, пополз на звук. Последним шагом силуэт Андрея Сергеевича вырисовался на пороге семейной беседки. В тот же миг теплая шерстка перестала греть женский живот, и Мотя быстро соскочил со скамейки, начиная скалить зубы. Мужской взгляд — виноватый и напряженный — устало обнял укутанное в плед тело жены. Тусклая полоска света разорвалась на два ажурных карниза напополам его тенью. Пухлый букет темно-розовых пионов упал на стол прямо напротив Аллы Анатольевны, каждым своим глазом бутона всматриваясь в её припухшее от слез и алкоголя лицо с немым призрением.       Очередная немая пауза — за сегодняшний день их количество было уж слишком велико — раздувалась в разные стороны вместе с оберткой букета всё более сильным ветром, со свистом проскальзывающим сквозь деревянные рамы беседки. Заглядывая в очередной раз в его глаза, дышать становилось легче. Медленными шагами Андрею Сергеевичу хватило десятка секунд, чтобы оказаться прямиком рядом с женой — смелости сесть рядом не хватит, наверное, теперь ещё долго. Едва ли плотная ткань брюк позволила ему оказаться на коленях подле женских ног, по щекам Аллы Анатольевны одинокими градинами прокатилась горячая пара слез. — Поднимись. Не нужно передо мной унижаться, — хриплым тоном отозвались где-то из глубины отечного горла вибрации голосовых связок. Теплые ладони мужа тем временем медленно пробирались под плед, едва в состоянии разжать укутавшиеся в ткань руки её. Холодные и всё такие же влажные пальцы вскоре и недолго обнимал ветер, что почти сразу сменили его поцелуи. Каждый из них оставлял на коже нежных ладоней, казалось, огромные кратеры, которые развидеть был никто не в состоянии, кроме самой Аллы Анатольевны. — Ты сама выпила целую бутылку коньяка? — совсем грустно доносился его голос с женских коленей. Алла Анатольевна молча кивнула, отнимая одну руку и стирая той мокрые капли с лица. — Пойдем в дом.       В ответ Андрей Сергеевич вновь получил лишь кивок — на этот раз уже отрицательный. — Ты же не собираешься тут ночевать, Алла? — будто бы в шутку предлагал отличную идею он, начиная потихоньку стягивать с тела жены плед. — А если собираешься, тогда я тоже остаюсь тут.       Холодный взгляд Аллы Анатольевны в очередной раз замер в его глазах. Вступать в полемику не хотелось и сил на то не было, от чего медленными и не очень скоординированными движениями худые женские ноги опустились на пол. С колен поднялся и Андрей Сергеевич. — Солги мне, пожалуйста, — едва ли слышно произнесла Алла Анатольевна. Её взгляд ни чуть — разве что стал воспаленно-алым настолько, что боль доставляло каждое смыкание век — не изменился, и увидел это Андрей Сергеевич лишь сейчас, когда в силу своего роста, угла падения света из окна кухни и обстоятельств непреодолимой силы она не смотрела, а заглядывала в него, моля о пощаде. — Я тебя умоляю, скажи, что я всё не так, как я поняла; что кто-то ошибся номером; что это какой-то ужасный розыгрыш… Пожалуйста, солги. — Родная, ты очень пьяна, — в тон голосу жены продолжал Мезинцев. Теплые его руки снова — в очередной раз за вечер — обняли её, и вновь Алла Анатольевна даже не попыталась спротивиться. Кажется, что ей хватило всего пары часов на смирение, хватило времени простить, но на самом деле успела она лишь умереть — и если не физически, то внутри точно да. В беседке воцарилась тишина, венчавшая сцену объятий по центру. Мотя замолк, усаживаясь прямо у ног хозяйки и ожидая развязки совсем уж необычной и раздирающей его сердце истории. — Поцелуй меня. Пожалуйста, — будто куда-то в никуда просила Алла Анатольевна, но горячий поцелуй почти сразу остался на её щеке. Неприятная судорога вдалась в ногу, свисавший с одного плеча плед был поправлен и тихими шагами, боясь каждым движением лишиться земли под ногами, она поплелась к дому. Следом торжественно шагал Мотя. Часы в гостиной уперлись короткой стрелкой в тройку.       Всё, что происходило дальше, память Аллы Анатольевны предпочла отправить в утиль. Звук будильника разбил мгновенно пролетевший сон вместе с ярким солнечным светом, который лился новым днем в дом Мезинцевых. Тяжелые веки женщины медленно раскрылись, и сама она уже спустя пять минут, опираясь о широкую раковину в ванной, пыталась прийти в себя. Ледяная вода пробуждала в коже сотню иголочек, которые прогоняли следы смявшейся под щекой наволочки, но она была не в силах справиться с другой печатью, венчавшей лицо Аллы Анатольевны. Ей больше всего хотелось верить, что вчерашнего дня просто не было, не существовало: голова шумела после алкоголя, организм требовал жидкости и аспирина, а маленькая Катя, обнимая плюшевую игрушку, сопела в своей комнате — надежд на сон не осталось.       Горячие слезы вновь стали течь по бархатным щекам, когда с осторожностью женские ноги спускались по лестнице. Те самые часы, в той же самой гостиной уверяли, что до работы оставалось два часа. Творог для сырников на завтрак совсем скоро превратился в горячие сырники, что к семи дожидались Катю и Андрея Сергеевича за столом на первом этаже. Часа хватило не только на завтрак: на лице почти не было следов вчерашней трагедии — вместо того приятная помада вновь рисовала на губах улыбку, к приготовленному мужу костюму был подобран галстук, Катины вещи в сад — поглажены, и платье самой Аллы Анатольевны строго обнимало её фигуру красивым пыльно-розовым креп-сатином, тогда как выбранные к нему туфли дожидались своего череда в прихожей.       Проходя в собственную спальню, воздух в ней казался душным и спертым. Андрей Сергеевич всё ещё спал, подтянув под свою голову подушку жены. От такого вида губы Аллы Анатольевны напряглись и неприятная тошнота вступила в горло: желание раскрыть единственное в комнате окно настежь теперь в разы возросло, и вскоре ещё свежие струйки воздуха распустили мурашки по женским предплечьям. — Просыпайся, — в надежде не подходить близко достаточно громко для остатков головной боли проговорила Алла Анатольевна. Утреннюю тишину разбавлял лишь шелест раздувающейся занавеси. Часы показывали четверть восьмого. — Андрей, — осторожным движением женская ладонь потеребила руку Андрея Сергеевича. Мужские глаза тут же раскрылись, заставляя его самого обернуться на голос, оказавшийся с другой стороны от его взгляда. — Просыпайся. Завтрак на кухне, костюм в гардеробной, Катюшку отвезешь в сад, — как ни в чем не бывало, будто это утро было точно таким же, как и все утра последних сорока лет, голос Аллы Анатольевны был спокойным. Она медленно шла к выходу. — Алла, — спросонья не сразу разобравшийся что к чему мужчина заставил её обернуться. — Всё в порядке?       В ответ последовал лишь короткий кивок.       Дорога до работы оказалась лишенной пробок и утренней суеты. Без особых проблем Алла Анатольевна могла бы сама и отвезти внучку в сад, и позавтракать дома. Есть не хотелось, а оставшиеся до начала рабочего дня двадцать минут было решено уделить кофейне, что обосновалась неподалеку от центра. Последние дни строгих запретов в её жизни становилось все меньше: кофе, стресс и алкоголь — всего этого даже в последних сутках было много. Крепкий двойной эспрессо без сахара, от которого тошнота снова подкатила к горлу с большей силой был допит ещё до того, как пропуск директора поцеловал привычный замок и такой же привычный звук раздался на весь коридор. Яркий свет солнца снова ослепил Аллу Анатольевну — жалюзи в её кабинете не закрывались уже второй день подряд, и навряд ли сегодняшний день оказался лучшим, чтобы эту традицию прервать. Как и всегда, красивая сумка отправилась в шкаф, на своё привычное место, но вот желания лишний раз встречаться с самой собой в зеркале не было. Помада тоже ощущалась на губах в прежнем месте, от чего и надобность её поправить не появилась. Рабочий день медленно и вопреки всему начинал набирать обороты.       Уже к полудню была проведена планерка и разобрана электронная почта с пометками «Важно». Упиравшийся сквозь линзы красивых очков в экран монитора взгляд Аллы Анатольевны был отвлечен стуком в дверь. — Войдите, — чуть громче обычного тембра отозвался голос директора. — Алла Анатольевна, тут клинико-диагностическая лаборатории прислала контракты на реактивы. Подпишете?       В дверном проёме появилась молоденькая, лет двадцати пяти на вид девушка в белоснежном хлопковом платьице чуть ниже колен — секретарша Олеся. Дождавшись одобрительного кивка, девушка быстрым шагом прошла в кабинет, оставляя на столе директора стопочку листов со стикерами, выступавшими сбоку. — В три у вас заседание ученого совета в университете, и… Ах, точно, их передал Виктор Алексеевич лично, собирался к вам зайти и просил предупредить. — Передайте, что я занята, — уже на ходу, подняв коротким движением очки с переносицы — на сегодняшнюю прическу женщина даже не засматривалась — короткие росчерки подписи Алла Анатольевна оставляла на нужных листах. — И ещё, Олесь, принеси, пожалуйста, кофе, хорошо? — Конечно. Вам как обычно? — Без сахара, — очки снова вернулись на переносицу, но вот мысли собраться в кучу не могли даже после закрывшейся за Олесей двери. «Виктор Алексеевич КДЛ» собирался зайти совсем не вовремя, но, видимо, просьба женщины или даже сама Олеся просто не успели до него добраться. Спустя минуту тишины в дверь снова постучали, и усталый взгляд Аллы Анатольевны дожидался, кого же ещё именно в сегодняшней день непременно посетило желание встретиться лично. — Алла, — широкая улыбка венчала лицо не так давно вспоминаемого Виктора Алексеевича, перешагнувшего порог кабинета женщины и любезно закрывшего за собой дверь, так и не дождавшись разрешения войти. Следом за ним показался крупно набитый белыми эустомами букет. — Прости дурака старого — сегодня как посмотрел на календарь, так чуть по дороге в цветочный сам себя не съел. Вот как можно было забыть про день рождения любви всей своей жизни и по совместительству самой лучшей одногруппницы? Да, у меня годы берут своё, а ты всё хорошеешь.       В кабинете зазвенел смех мужчины, и, скорее из-за хорошего тона, нежели гостеприимства, Алла Анатольевна встала. Легко расправив складки уставшего платья, улыбка была натянута на лицо, будто бы она была безумно рада видеть и слышать все, что сейчас происходило. Ухаживаний этого человека она натерпелась по горло за шесть лет учёбы, да ещё и два года интернатуры — будь она неладна — пришлось наблюдать его в поле своего зрения. Отвергнутый и бесконечно в неё влюбленный Виктор Алексеевич, наверное, до сих пор не мог ей того простить, почти каждую неделю пересекаясь по работе с тем, на чьем месте должен был оказаться он. — Только Любаше так не говори, — букет улегся прямиком на её стол, будто бы умудряясь перекрыть всё то, что на нем сегодня рисовал женский взгляд, а попытка приобнять Аллу Анатольевну за талию затянулась как-то непозволительно надолго для дружеских объятий. — Спасибо, Вить. Мне приятно, что спустя много лет студенческая дружба всё ещё живет. — Ой, Люба… — на момент взгляд Виктора Алексеевича стал чуть грустнее. — Любашка ещё в конце мая в Германию улетела.       Алла Анатольевна тут же обомлела. — Как? Что случилось? — Карцинома правого легкого, — пожал плечами мужчина, наконец-то выпуская Аллу Анатольевну из объятий.       От такой новости она — и без того неважно себя чувствовавшая и бледная — приняла ещё более болезненный вид. Пусть отделаться от Аксенова, так назойливо добивавшегося её руки и сердца, удалось, но вот жизнь как-то незаметно всё же вела их семьи рука об руку: и годовщины их свадеб разнятся всего на пару лет, и дни рождения детей — на пару дней. Виктор Алексеевич был счастливым отцом двух дочек. — Да что же это такое… — взгляд Аллы Анатольевны помокрел. Слишком уж теперь их судьбы походили одна на другую. — И как её настрой? Что врачи говорят? — Да что они могут говорить? — едва ли расставшись с женской талией, руки мужчины коснулись её тонких запястий, одно из которых венчал ажурный браслет. Немая пауза и ползущие кверху пальцы оставили Аллу Анатольевну в таком контексте совсем в неудобном положении. — Пока курс химиотерапии, потом будет видно, — как-то очень быстро ладони Виктора Алексеевича оказались уже на плечах женщины, непривычно настойчиво скатываясь с тех за спину.       Противным комком заполнилось в тот момент горло Аллы Анатольевны. Ей стало невыносимо дурно — даже хуже, нежели вчера — но первая же попытка хоть немного освободиться от навязчивых объятий закончилась тем, что торец стола крепко прижался к её бедрам. От нелегкого удара лицо её поморщилось. Хватка на спине стала крепче, и сердце от банального страха начало биться в разы чаще. — Вить, мне кажется, ты перегибаешь, — короткий вдох успел расправить легкие Аллы Анатольевны до того, как неприятные сухие губы накрыли собой оставшийся к тому часу незаметно тонким слой помады на её губах. Тяжелое кольцо плотно прижимало худые руки к телу, пресекая на корню любые попытки высвободиться. Лицо женщины украсили две мокрые и перекатывающиеся на шею дорожки. Часы на рабочем столе компьютера показывали ровно три минуты первого. — Аллочка Анатольевна, миленькая, — перебивая на полувдохе саму себя, молоденькая секретарь, оставляя на ходу стопку бумаг на большом столе и чашечку ароматного кофе рядом с ними, совсем быстро оказалась рядом с женщиной. — Вам нехорошо, Алла Анатольевна? Давайте водички вам нальем?       В ответ Алла Анатольевна лишь слабо отрицательно покачала головой. Она могла бы нагло наврать, что все в полном порядке, но мало бы то походило на правду: обложка так и не раскрытого ежедневника, лежащего перед ней на столе, вся была закапана мокрыми лужицами, что скатывались с давно уже не припудренного, а липкого и влажного лица. Большие пальцы плотно вжимались в виски, а ладони закрывали разом и покрасневший лоб, и воспаленные глаза ото всех и от себя — в первую очередь от самой себя; от единственного человека, врать которому она к своим годам так и не научилась. С длинного стола, что стоял прямо напротив взгляда Аллы Анатольевны и предназначался для переговоров, на неё пристально глядел букет белых эустом. Часы на стене короткой стрелкой скоро собирались начинать целовать единичку. — Олесь, иди, — хрипло проговорила Алла Анатольевна, следом немного покашливая. Лицо вовсе оказалось закрыто горячим ладонями, лишь бы только ничего ещё более лишнего и личного не оказалось достоянием сотрудников.       Незаметно книжка на столе сменилась прозрачным стаканом. Вода была прохладной, судя по легкой испарине на стенках, а мягкий запах перечной мяты не очень трезво ударил в нос. — Спасибо, — всё, что была в состоянии сейчас ответить она. На горячее плечо её ласково спустилась ладошка девушки, легонько потирая кожу сквозь мягкую ткань примявшегося сатина. — Давайте я Андрею Сергеевичу позвоню, м? Вам бы сейчас домой, отдохнуть… Там в бумагах ничего срочного, а насчет заседания учёного совета я позвоню, предупрежу. Пожалуйста, Аллочка Анатольевна, не плачьте, — ласковым голоском лепетала девушка, и на обоих плечах женщины начали ощущаться теплые объятья. Зарыдать от её предложений Алле Анатольевне захотелось лишь сильнее, но глубокий вдох насыщал очередную порцию крови кислородом, большие пальцы ребрами утирали темные от размокшей туши дорожки у щек и очередной глубокий вдох завершил ритуал после того, как стакан оказался на столе уже пустым, а вода с приятно-пряным запахом щекотала нос изнутри. — Нет, Олеся, все в порядке, — уверенно заключила Алла Анатольевна. — Давай, что ты там принесла?       Когда стрелки её наручных часов подкрались к тройке, улыбка уверенно уже растягивалась на щеках. Своё место в зале заседаний ученого совета Алла Анатольевна никогда не путала с чужим — прямо между Эрнестом Робертовичем, который заведовал кафедрой клинической медицины, и Ириной Игоревной, что всегда приятно пахла дорогим парфюмом, как и всё её учебное управление. Спустя два часа Катенька уже рассказывала бабушке, как сегодня в саду они всей группой ходили в бассейн и какую кашу давали на завтрак. Грустный Мотя — казалось, единственный, умевший видеть её насквозь — сегодня предано ждал на пороге дома, несмотря на расплавляющую жару и его черную шерсть, как из ворот покажется её темно-коричневый автомобиль, чтобы первым встретить свою хозяйку.       Заглядывать в глаза Аллы Анатольевны, сидя длинными вечерами на летней веранде, было тем, чему его научил этот июнь - никогда до этого семейная беседка не видела хозяйку дома ежедневно и каждый раз так долго.       Её молчания не мог понять никто, кроме грустного, как и она сама порой, Моти. Алла Анатольевна была грустная лишь порой - Мотя отныне всегда встречал её одинаковым взглядом и заглядывал сразу в глаза. Нет, не одному - врать женщина не умела не только себе, но и своему верному другу.