Люблю

      Через два с половиной года нам стукнет сорок. Страшно подумать, какие громадные цифры приходится упоминать — не для всякой человеческой жизни это мало, а если по сорок взять от каждого, так вовсе выйдет долгожительствующее число.       Летний карантинный отпуск — когда времена глубокого локдауна отошли, казалось бы, на задний план, границы туризма всё ещё остаются трудно преодолимыми. Если ещё пару лет назад Лариса Ивановна Трубина из июля-августа обязательно выкраивала недельки три — на страну по каждой — абсолютно свободного от любой из всех своих работ времени, то теперь она спокойно разбирает антресоли в их квартире на Тельмана. Перекладывая коробочки, закутки, стопки перевязанных книг и свитера, завернутые в полиэтиленовые пакеты, с высокой полки на соседний стол, держать при том равновесие становится всё тяжелее. Кажется, что такая частая уборка там ну просто категорически необходима; на самом деле идеальный порядок там поддерживается со времен глобальной пандемии, начало которой выдалось для их семьи тяжелым.       Стопочка за стопочкой появляются коллекционные издания журналов, особенно с её публикациями, подарочные сервизы в праздничных коробках и кассетная видеокамера. Когда, подтягиваясь с трудом и страхом на носочки, мягкая ладошка Ларисы Ивановны нащупывает её, какая-то радость начинает мелькать на её губах. С этим гаджетом она ведет себя нежнее всего.       Будто бы на полке успела скопиться пыль, все так же стоя на носочках, легким движением влажной ткани по дереву расплывается мелкокапельный след чистоты. Обязательно надо достать до самого дальнего уголка. Табуретка под ногами предательски дрожит, но из последних сил прибавляя в росте пару сентиметров, неприступные углы поддаются. — Ляля, — уже совсем не в разгар, ведь загляни он на полминуты раньше в комнату, точно бы пришлось купировать очередной приступ стенокардии напряжения мужского сердца. С неподдельной силой крепкие руки обвивают слегка подрагивающие женские коленки. Тихий визг неожиданности в первые же секунды сменяется родным смехом, и та самая мягкая ладошка упирается в мужское плечо. Виктор Николаевич обожает этот звук, но переживания все-таки берут верх — сдвинуться с места теперь они не могут вместе, и, шумно выдыхая, он упирает свой лоб в её бедро, пока влажные пальчики всё ещё хохочущей Ларисы Ивановны запускаются в его седые волосы. — Ну и какого черта тебе сдалась эта антресоль? А если бы ты упала? — Да хватит тебе бухтеть, — едва ли прекращая смеяться, легкий кашель упирается губами в сжатый кулачок. Её едва ли контролируемая сердечная астма не дает ему покоя уже несколько лет — больно ударила по ним далекая весна двадцатого. — Всё, отпускай, я уже слезаю.       Под эгидой строгого взгляда Виктора Николаевича и с помощью его же крепких рук за пару не очень ловких движений женские стопы наконец-то касаются земли. Ещё несколько раз покашливания пробирают её горло легким щекотанием, но она — солдат, не выдает себя. Легкий прищур лисьих глаз тут же получает он в ответ на такой пристальный взгляд, и теперь уже точно не может устоять — он тает, как когда-то в далеком восемьдесят пятом растаял при одном её виде, и обнимает крепко покатые плечи на голову ниже него. — Прекращай заниматься альпинизмом. Я помню, что в молодости у тебя был разряд по скалолазанию, но давай оставим экстримальные виды спорта?       И вновь его глаза встречются с прищуром карих глаз. Наверняка, будь сейчас под рукой очки, она бы точно их нацепила — этот прищур был элементом флирта когда-то давно, до того как офтальмолог стал выписывать Ларисе Ивановне очки для коррекции пресбиопии высокой степени. — А я когда выходила за тебя замуж, была уверенна, что у нас разница в три года, а не тридцать.       Впору было бы обидеться, но по лицу Виктора Николаевича наконец растягивается улыбка. Он легко взъерошивает её короткие курчавые волосы, сменяя окончательно гнев на милость. — Я в этом отпуске скоро плесенью покроюсь, — наигранно надувает губы женщина, возвращаясь к стопочкам самых нужных вещей: книги, альбомы, какие-то сувениры.       Пыли на всем этом «барахле», и правда, не успевало оседать, но вот растормошенные движения, оставляющие на форзацах сухие полосы точно дали понять — очки не помешают. Наверняка вспоминая, что те со вчерашнего вечера забыты на прикроватной тумбочке поверх увесистого национального руководства, Виктор Николаевич осторожно разводит в стороны черные блестящие дужки, заправляя те за уши жены. Он не видел, но наверняка ощущал томящуюся в близком человеке грусть: теперь трех недель отпуска для неё было чересчур много — и все, даже самые мелкие травинки на небольших грядках возле дома были убраны, и цветы лишены подсохших бутонов «на семена», и даже бедный вислоухий шотландский кот Боня успел лишиться когтей, поучаствовать в сборе клубники и прополке. Одним словом, за три «постковидных» года можно было уяснить — когда дело доходило до антресоли, дальше уже нечего. — Может, к Герману? — будто в порыве отчаяния предлагает он, кажется, напрочь забывая про огромную рану на сердце Ларисы Ивановны. — Ага, для полной радости жизни мне только перелета не хватает. Знаешь же, что врач запретил, — грустно насмехается она, продолжая перекладывать вещи — книжки к книгам, журналы к журналам, альбомы — к альбомам. Где-то внутри становится тоскливо, но эти мысли, которые посещали голову Ларисы Ивановны, не вру, часто, она старалась гнать прочь. Материнское сердце от того временами ныло сильнее.       Какой-то неосознанно-глупый человек, наверняка, без детей придумал ерунду про «накорми, воспитай и отпусти», а она поверила. Шли годы, но отпустить так и не получилось — уже почти как двадцать лет их сын, Герман, живет в Швеции, и чуть больше десяти из них с женой. Казалось, что тяжелее первых лет разлуки не будет ничего, и как же тогда она заблуждалась. Ежедневные звонки, пусть и короткие, постепенно сменились еженедельными, а потом и вовсе неежемесячными, но даже с этим Лариса Ивановна силой пыталась свыкнуться — работой, защитой докторской диссертации, новой должностью и просмотром историй и постов в ныне запрещенной социальной сети. Снова не вышло четыре года назад, когда один из очердных долгожданных звонков начался с детского плача — и заплакала она ровно в тот же миг, но не до конца понятно, от чего. В секунду раскрылась тайна длиной в девять месяцев мартовским утром, следующим же на руках у новоиспеченных бабушки и дедушки были билеты до Стокгольма, а буквально спустя пару часов — за минуты до объявления посадки — они вдвоем сидели совсем не в зоне ожидания, а на самоизоляции: стоило всего-то пару дней назад её коллеге привезти из заграничной поездки невыносимо коварный вирус. Протянулась неделя — одиночества, терзаний себя и кормления сердца обещаниями — скоро это все закончится и они обязательно полетят к сыну. Вторая текла уже совсем иначе — в отделении интенсивной терапии центральной больницы с кислородным концентратором, третья — высокопоточной вентиляцией легких, а четвертая — аппаратом экстракорпоральной мембранной оксигенации. Ещё чуть больше месяца в боксе инфекционного отделения с успевшими сформироваться тремя крупными тромбами и декомпенсировавшим пороком сердца.       На голубоватых склерах глаз Ларисы Ивановны начинают мелькать отражения предметов стола, а её руки продолжают все раскладывать по стопочкам, перетирая чистые форзацы и ребра коробок от пыли. Малышка Лолита — так ни разу не увиденная вживую, грела душу фотографиями во всех возрастах и комнатах: темноволосая с насыщенными карими глазами и по-скандинавски бледной кожей от мамы она казалась и была на самом деле для женщины чем-то нереальным и несбыточным. По горькому она завидовала своему мужу и тайно жалела об одном: два года назад отпустив его в гости к сыну одного, понимала скоротечность времени и свою неизбежность.       Сейчас маленкой Лоле уже четыре — она бегло говорит по-шведски и немного на английском, начинает читать книжки, ходит на танцы и почти стабильно пару раз в месяц показывается в экране бабушкиного телефона по видеозвонку, вовсе не пытаясь или навряд ли разбирая в пикселях женщину, которая ночами молится за неё. «Накорми, воспитай и отпусти», а потом просто наблюдай со стороны. — Тогда заканчивай перекладывать свои безделушки с места на место и поехали гулять. Помнишь то кафе возле театра в центре? Купим там те самые эклеры с заварным кремом и какао. — А потом моя поджелудочная ещё месяц будет напоминать о только что устаканившемся панкреатите, и статины наконец найдут себе работу, — вновь иронично и снова с улыбкой на лице — по-другому пережить такое свое состояние Лариса Ивановна просто не смогла бы.       Шагать по жизни с улыбкой и никогда не признаваться, что на самом деле под этой улыбкой едва ли сдерживаются слезы. Пожалуй, единственным, кому все-таки иногда она могла позволить показать слабину, был Виктор Николаевич: в те самые длинные вечера после коротких разговоров, длинными отпусками, по привычке взятыми на насыщенные путешествия, и совсем редко по пустякам — подумаешь, кто-то в очередной раз свою неудачу выставил за её маразм, которого не было и близко. Быть сильной её научил ещё папа. Также когда-то отпустив, но, наверное, делать это в пять лет и ради другой семьи было не совсем верным; с иной стороны, временных рамок для этого чертового «отпусти» никто и не устанавливал: может, сделай в своё время и она так же, сейчас бы жилось легче.       Невесомым и будто незаметным движением она отводит взгляд вверх. Даже в очках, даже с каплями, даже при такой монотонной работе глаза устают. Со стены рядом с большими круглыми часами на неё смотрит ещё годовалая Лолита, улыбаясь во все свои ещё редкие зубки. Лариса Ивановна улыбается ей в ответ, привычным движением снимает очки и будто случайно задевает щеку, на самом деле стирая несдержавшуюся на ресницах слезу. — Поехали к морю? Там передавали на сегодня дождь, но… Поехали, пока тучи не набежали, — привычно прокашливаясь перед, произносит женщина.       У него нет выбора — никогда и не было; будь за окном хоть ураган Катрин, очередной норд-ост или выжигающая всё на своем пути жара, он согласится на любую её авантюру.       На сборы уходит всего полчаса. Каштановые слегка вьющиеся волосы расчесываются в привычную прическу. Любимые серьги с крупными натуральными камнями зеленого цвета и такой же подвеской на шее. Очки с изумрудной оправой в тон сменяют «домашние». Она обожает или точно обожала эту жизнь раньше — выбирает быстро из большого гардероба брюки, легкую рубашку и, конечно, пиджак. Да, Лариса Ивановна обожает жизнь.       Дорога занимает с полчаса времени. За окнами сменяются зеленые шапки серпантинных гор голубой рябистой гладью. От усталости женские глаза прикрываются всего на миг, в следующий момент сырым взглядом рассматривая сквозь лобовое стекло берег. Много лет назад он стал местом её силы, влюбив в себя однажды, а она и не пыталась разлюбить. Выбранные на скорую руку туфли остаются в салоне автомобиля, что на прощание звонко щелкнул заблокированными дверьми.       Соленый морской воздух в миг начинает обдувать женскую теплую кожу — ласкает щеки и даже пытается поцеловать веки сквозь стекла очков, раздувает завитые природой и климатом волосы, колышет легкую ткань брюк по голеням. Мелкие крупинки песка, что сполна засыпают раскаленными объятьями ступни Ларисы Ивановны, отчасти подчиняются горячим струям воздуха, пока по их же велению небо затягивает темно-багровая туча. Дождя точно не избежать, но, может, оно и к лучшему?       Держась рука об руку, они добираются вместе с Виктором Николаевичем до самой кромки воды. Где песок уже превращается из золотисто-белого в серый, не боясь, ступни целует прибой — теплые струйки воды с островами взбитой пены добираются до самых щиколоток, едва не промачивая края брюк, и тут же отступают, уступая своё место очередным горячим потокам ветра. Наслаждаться сменой воды и воздуха она могла часами, особенно если неделя до этого была убивающая. У этой воды, у моря была какая-то исцеляющая энергия, готовая целиком освободить её от всего, что Лариса Ивановна только была готова отдать. Не бывала здесь она месяца полтора так точно — то не было времени, то желания, то нужды. Сегодня «свет клином сошелся».       В миг всё меняет телефонный звонок. Мобильник наощупь включается и оказывается у уха. — Да, Марина Владимировна, — коротко отрезает голос Ларисы Ивановны. — Совсем без меня нельзя? Хорошо, к десяти буду на кафедре.       Также быстро гаджет блокируется и оказывается вновь где-то на краю пледа, подальше от её сердца. Она медленно закрывает глаза и просто ждет очередного залпа. Сидя у самого края воды будучи в объятьях самого родного человека, голова опустошалась, словно перезагруженный зависший компьютер. — Титоренко звонила. Какие-то очередные проверки решили нагрянуть, а у нас подписей на бумажках нет… — будто наигранно злится женщина. Кого бы она не пыталась обмануть, но только не его — свою работу она любила, иначе бы до сих пор не была там — человек она такой. — Представляешь — когда-нибудь закончится весь этот хаос, откроются границы и мир снова станет таким, каким был до. Знаешь, что я сделаю в первую очередь? — тихо и спокойно произносили губы Ларисы Ивановны словно вникуда. — Догадываюсь, — с доброй улыбкой в ответ Виктор Николаевич поправляет свободной рукой постоянно теребимый ветром локон челки жены и снимает с переносицы те самые изумрудного цвета очки. — Я с тобой вместе дольше, чем без тебя — было время научиться предсказывать твои мысли.       От таких слов искренняя улыбка проступает на пухлых щечках женщины. Все-таки, характер её неисправим — приоткрывая один глаз, Лариса Ивановна тенью ладошки скрывала другой от лучей солнца, что пробивались сквозь кайму тяжелых туч. — Мы первым же рейсом поедем к Герману. Не важно — работа, конференции, заседания, да хоть атомная война. Дожить бы только, — все с привычной усмешкой заканчивается женский монолог. Горло охватывает короткий приступ кашля, вынудивший Ларису Ивановну сесть, что быстро проходит почти бесследно. — А если уволят? — наперед зная ответ, супруг всё равно спрашивает. Ладони Виктора Николаевича возвращаются на прежнее место, обвиваясь где-то под женской грудью на уровне бывшей талии. — Хоть на костре сжигают пусть — главное, что я увижу сына и внучку.       Глаза Ларисы Ивановны вновь закрываются. Очередная волна тепло обнимает лишь кончики пальцев. Такие же кончики за мгновенье припадают к векам женщины — только совсем незнакомые, крошечные, по-детски влажные. Она даже не пытается представить, чьих это, в прямом смысле слова, рук дело. Рефлекторно женские ладони припадают к лицу. Маленькие детские ручки, совсем незнакомые — просто не было в её окружении таких детей, разве что кроме внуков подруг, да и те по фото на заставках их телефонов, или картинок на стенах их квартиры. Её сердце остановилось в тот же миг.