Люблю

Заберешь меня вечером?

      Тихим молчанием висело в их диалоге уже как несколько часов. Две галочки, скупое бледно-серое доставлено всё никак не подчинялось силам мысли и всевышним, наивно ожидавшим в очередной раз если не какого-то внятного, хоть и холодного ответа, то хотя бы ярко-голубых и торжественного прочитано взамен. Упрямый мессенджер не поддавался ни к началу рабочей смены, был беспристрастен к поднятому занавесу и даже громкие аплодисменты поклона не впечатлили его. В душе Галины Борисовны Тулиной в тот вечер ярко-алым пылал последний уголь надежды на что-то важное — для неё, несомненно, важное, что из глубокого отчаяния пытались потушить скупые слезы, пришедшиеся по роли в сегодняшнем спектакле. Безусловно, страдать красиво по жизни она любила; это даже было в каком-то смысле целью существования всего женского в её природе.       В последний раз под долгие овации полного зрительного зала вместе с горячей стеклянной горошиной с кончиков женских ресниц прямиком на устеленный сценическим паркетом пол срывает всё. Вся она. Прямо за кулисами те самые ресницы резво оказываются содранными вместе с остатками клея и теряются где-то среди пыли реквизита, наверняка совсем скоро прилипая к подошве чьей-то обуви.       Режиссеры обожали Галину Борисовну за необычайное сочетание: при всей своей странной внешности, из неё всегда можно было с легкостью слепить именно того персонажа, который был необходим здесь и сейчас. Он тоже её обожал. Говорил только в последний раз это, кажется, лет шесть назад.       В любом случае идеально слепленное сегодня лицо утекло вместе с пенной водой прямиком в водосточную трубу. Теперь с отражения зеркала в маленькой гримерке на неё смотрела уже вовсе не та Галя, которую хотелось видеть. Сполна взявшие свое годы бросались в глаза приличными морщинами под ними — невыносимо выразительными, серо-синими, слегка отливавшими зеленью. Ещё в студенчестве он говорил, что они похожи на драгоценные камни, цвет и блеск которых полностью зависит от света, преломившегося в их кристаллической решетке. Хотелось удариться прямо этим постаревшим лицом в его же отражение. Хуже уже было некуда. — Гала, — тихоньким родным тембром раздалось где-то в полумраке узкой щели коридора. — Ты остаешься с нами или тебя Ки?.. — Домой-домой… — как ни в чем не бывало пробубнила себе под нос она, прервав полутень на полуслове, в спешке прежде пытаясь скрыть следы катастрофы одним из увлажняющих кремов. Ей наверняка показалось, но грустная улыбка скоро кивнула и почти сразу скрылась в темноте вместе с остатками света.

***

      От повсеместно раскинувшейся плитки после проливного майского дождя дурно несло сыростью и мокрой пылью. Неприятная свежесть воздуха почему-то слишком бодро отрезвила женское сознание. Наручные часы, подаренные им на их первую годовщину, если так можно было называть временной итог их взаимных встраданий, показывали без пяти минут полночь. В душе у Галины Борисовны было всё так же паршиво. Вместе с неспешным шагом едва ли не заплетавшиеся ноги медленно потянули уставшее тело в сторону дома.       Сверкнув теплым огоньком среди не так давно завершившегося майского апокалипсиса, ароматная сигарета начала медленно тлеть меж сухих пальцев, редко и глубоко затягиваемая привыкшими легкими. У них словно была эстафета каждую встречу: кто быстрее докурит начатую пачку, тот выиграл. Обычно выигрывал он. Сегодня в блестящем привезенном с рижского блошиного рынка женском портсигаре оставалась единственная. Он не любил её сигарет — с мягким древесным ароматом и терпкой горчинкой он не дружил все годы их совместных страданий, если так законно было называть добрые две трети жизни Галины Борисовны.       Благо, в лучшие времена руководство театра любимым сотрудникам выбивало прекрасные квартиры — и вид тебе, и до работы рукой подать, и почти вся инфраструктура, которая была важна элитной прослойке общества. Одним словом — живи-не хочу. Вот Галина Борисовна и жила в десяти минутах ходьбы от работы, которые в любой удобной ситуации пыталась скоротаться или даже провестись с пользой?       Унылое доставлено теперь было знакомо с доживающей и свою счастливую жизнь сигаретой. От влажности и легкого ветра с набережной отвратительно грязной после весеннего таяния снега реки женский нос легонько шмыгнул. Целых несколько раз, после оказавшись утертым всегда припасенным в кармане платком. Со злостью мобильник был отправлен в бесконечные просторы женской сумки. Глубокий и длинный вдох — как будто у пловца, задерживающего дыхание под водой — растянувшись почти на четверть минуты, заставил крошки табака протлеть до самого фильтра. Половина квартала бездушно осталась позади, предстояло преодолеть ещё полтора. — Садись, — невыносимо унизительно раздалось в женских ушах спустя буквально полминуты после того, как бычок оказался раздавленным в крышке ближайшего мусорного бака. Его голос она узнает даже в полной тишине — по одному молчанию. На этот раз гордое лицо Галины Борисовны не дрогнуло ни одной морщиной, хотя внутри затрепетало буквально всё — в тщетной борьбе никак не могли одержать победу гордость с достоинством над глупыми чувствами, давно разбавленными горьким временем. Белая Audi с опущенными стеклами продолжала медленно катиться вслед. — Галь, — ноты раздражения стали быстро накалять озонированный в округе воздух. Чувство контроля над ситуацией теперь ощущалось сполна и ещё как нравилось женщине — весь день ждать ответа в бездушных буквах на экране мобильника, чтобы потом абсолютно беспристрастно игнорировать живого, разделенного лишь парой метров пустоты и раскрытым окном автомобиля; за эту черту характера ей самой иногда хотелось себя ударить, но сейчас по-другому уже было невозможно. Наверное, впервые за всю историю ей было настолько отвратительно ощущать себя здесь и сейчас, что сполна перечеркивало всё то приятное, теплящееся в воспоминаниях. — Ты не девчонка уже, чтобы обиженную строить.       От прохладных струек ветра по спине Галины Борисовны быстро проскользнули мурашки. Небрежно накинутый на шею шарф тут же превратился в петлю, а тугое кольцо из собственных рук в секунду сжалось вокруг почти незаметной талии. — Спасибо, что напомнил про возраст — в очередной раз, — собственносочиненным гимном обрамило несколько уверенных шагов. Наощупь в кармане противоположной стороны Галина Борисовна умело нащупывает портсигар, но вспомнив о его пустоте, обнаруженной ранее, туго натянула пересохшие губы.       Курить хотелось слишком сильно, и она кокетливо принимает правила его игры, лишь на мгновенье останавливаясь на месте. — Ты мог написать просто «нет» — и всё, — в её голове нет даже мысли бросить взгляд в его сторону, вместо того приблизившийся перекресток оказался окинут небрежным вниманием и с новым шагом также медленно по бело-желтым полоскам женщина продолжала свой путь, и ему сегодня наверняка нужно был в другую сторону. — Такая смешная — всё у тебя просто, — тяжелая усмешка срывается с его губ ровно когда двигатель автомобиля глохнет у обочины, напротив которой половину секунды назад стояла его Галя — с вьющимися от влажности волосами, разноцветными глазами и невыносимым взглядом. Об их романе в театре и не только знали если не все, то точно каждый.       Где-то за спиной раздался писк сигнализации, и двери автомобиля остались заблокированными; теперь обычно бывшая частью декораций их встреч машина наблюдала за всем практически из первого ряда партера.       Сырые плоские лужи оставили на его джинсах пару темных капель где-то в районе щиколоток, но когда мужская ладонь улеглась на ту самую талию, а ноги подстроились в шаг, на это уже было глубоко плевать. От очередного потока ветра по женской коже снова пробежали мурашки. Нет, вовсе не от горячего дыхания прямо в шею и небрежно оставленного где-то у самых волос поцелуя. — Ты сама замуж не хотела, — зачем-то снова абсолютно некстати выдает мужской разум, и на этот раз терпению приходит конец — в очередной раз.       Прямиком в полушаге всё её тело застывает и оказывается обращенным к мужчине. Снова на него пристально смотрит этот взгляд; в нем был всё, сразу и много — боль и желание её причинить, кричащая ненависть и обида, страсть и даже любовь. Продрогшие руки всё ещё обнимают собственную талию, пока выбор останавливается на самом отвратительном варианте развития событий — натянуть на свое лицо точно такую же ухмылку, хотя всё нутро тому изрядно противилось. Приходится продолжать играть по его правилам. Курить хочется всё также сильно. — Ты сам не звал, — почти равнодушно на фоне едва ли не граничившего с истерикой лица больно ударяет по его слуху и, кажется, самолюбию. Ровно тогда пелена перед мужским взглядом осела и моментально растворилось в сырой плитке, что разделяла их. — Дальше будем играть в кто кому больнее сделает, или я могу идти? — Ну, Гал, — вновь попытка решить ситуацию без признания собственной вины оказывается потерянной.       Игра? Её теплые руки, давно бывшие наготове, словно вскрывают все карты и вместе с тем пустой портсигар перед его носом. — Сигаретки не найдется для бабушки, молодой человек?       Если бы всё это происходило в экранизации какого-нибудь фэнтези романа, то наверняка глаза напротив него в тот момент засияли огнем, рассыпая в округе милого лица тысячи искр. Почему-то эта картина так и виделась в мужском разуме. Коротко кивнув, без промедления в кармане его пальто разыскивается всё подходящее. Спустя полминуты красивый уголек уже мелькал в ареале её губ, невыносимо привлекая к себе не только внимание. — Дай бог тебе здоровья, сынок. Ступай, — растворяет улыбку на родном лице, оставляя вслед лишь неприятно знакомый взгляд с прищуром и облако приятного ему, но ненавидимого ей дыма.       Теплый поцелуй, тщетно попытавшийся сорваться с мужских губ, застывает во всё ещё сыром воздухе, пока гордые шаги продолжают уносит женщину в сторону дома. Три четверти квартала страдания не хватило, чтобы успеть. — Ты даже жену нашел, которая на меня похожа, — в пустоту выговаривается она, как обычно делала лишь наедине с собой, и обиды в голосе теперь столько, что хватило бы на генерацию небольшой электростанции на весь район. Пока вдруг вновь его лицо не появляется прямо напротив, преграждая путь. Ей уже, правда, не смешно — уже лет как -дцать. — Уходи. Видеть тебя не могу… — тяжело сорвалось вниз с шеи вместе с шарфом, длинный шлейф которого не удержался на плече под очередным потоком ветра и молча сбросился вниз. Переступив через себя и его такое долгожданное появление, размеренный шаг продолжает нести Галину Борисовну домой. Сырой запах сильно бил в нос и почему-то от противного дыма хотелось курить лишь сильнее.

***

      Всю ту ночь по окнам тревожно барабанили мелкие капли ледяного дождя, своими стонами мешая уснуть невыносимо того желавшей женщине. Сна не было и близко, и бесконечной болотистой рекой тянущаяся ночь казалась вечностью, хотя следить за временем Галина Борисовна даже не пыталась. В первый раз? Конечно же, нет. Уставившись недвижным взглядом в незримую точку на стене, больше всего сейчас ей хотелось напиться до беспамятства, одновременно выкурив целую пачку его отвратительных сигарет, а следом закрыть глаза и больше никогда не видеть свет этого мира.       Вязкая полночь уже давно отступила, когда в гробовой тишине раздался оглушительным громом звук барабанящих в дверь рук. От неожиданности припухшие женские веки вздрогнули. Настенные часы гостиной убеждали — без четверти четыре утра было совершенно неподходящим временем для гостей, но грохот продолжался и даже усиливался. Не нащупав привычным движением стоп тапочек у подножья дивана, на котором попытки уснуть тщетно заканчивались провалами абсолютно всегда, медленными шагами, собирая слегка приспущенными с бедер шелковыми штанинами с паркета невидимую пыль, Галина Борисовна плелась на звук почти наощупь. Лишь в конце пути аккуратное бра рядом с входной дверью беззвучно в грохоте стука щелкнуло выключателем под теплыми пальцами, освещая тусклыми желтыми лучами прихожую. Широкое настенное зеркало у самого порога ещё раз напомнило про возраст. Впервые? Ей богу, нет. Грохот затих. — Га-ля! — в давно беспробудно спящем доме его голос казался настоящей сиреной, но, даже не слыша его, она точно знала обладателя. Усталый взгляд вновь упирается в зеркало, с отражения которого на неё смотрела ещё более неприятная женщина, чем вечером после спектакля. Голос всё не унимался. — Галина Борисовна! — точной дикцией приглушенно от толщины стен вновь донеслось из подъезда. Она только и могла, что продолжать смотреть в зеркало. Вскудрявившиеся от ночной сырости и душа волосы небрежно спадали со лба, обрамляли аккуратные щеки с уставшей кожей и нежно скатывались вниз по плечам, растворяясь в воздухе где-то в районе лопаток. Когда-то они были настолько длинными, что едва ли вытянутой руки хватало, чтобы дотянуться до кончиков. Остатки сырых капель оказались стерты с лица сухой кожей тыла кисти, тысячи раз видевшей обручальные и венчальные кольца, но так за всю жизнь ни разу не увенчанной им. Под очередной грохот дверная защелка лязгнула трижды, и спустя тихий щелчок ручки душный подъездный воздух вперемешку с тяжелым мужским дыханием обдал её лицо. — Галина Борисовна! — глупая улыбка, что тонко растягивалась по пьяному и блестящему мужскому лицу, была ей знакома очень-очень давно. Когда-то во времена счастливого студенчества она частенько видела его таким спустя очередные ссоры на пустом месте. Тогда это казалось таким романтичным; сейчас вид абсолютно невменяемого мужчины одновременно пугал и дико тревожил женское сознание. — Не спится?       Громкий голос звучал колокольным звоном, отражаясь от голых стен в ночной тишине. Она зачем-то тщетно попыталась вспомнить последний день, когда видела его в такой консистенции, но, увы, не могла. — И зачем ты напился до такого состояния? — устало раздалось в медленно заполняемой резким запахом алкоголя и его сигарет прихожей. К тому времени уже широко распахнутая дверь осталась между ними: она, как и прежде, отражалась в зеркале, никак не мешая ему войти внутрь, он — тщетно оперевшись плечом в стену на лестничной клетке в попытках удержаться на ногах. — Нельзя? — всё с той же глупой ухмылкой на лице раздается в ответ. Если и существовало в мире придуманное лично для неё мучение, то им точно было это его выражение лица напротив. — Ты знаешь, что тебе нельзя, — попытки продолжать спокойный диалог пока удавались, но с каждым резким движением глаз напротив сил держаться оставалось меньше. — А мне — все равно, — очень нагло врет, и он, конечно же, знает, что ей ни капли не все равно, иначе бы не стояла вот так вот посреди ночи перед открытой дверью напротив пропитанной виски и сигаретами туши. — Как же ты постарела, Галка!       Безоговорочно одерживает победу он. От невыносимости момента женским рукам остается лишь подняться вверх в горделивом символе капитуляции, и спустя уже несколько секунд мрак квартиры судорожно скрыл её в своем палантине.       Наконец он вошел, наощупь закрывая следом дверь; сделать это под прицелом того взгляда было невозможно. Как будто в собственный дом возвращаясь сюда в последние месяцы слишком редко, но даже в таком состоянии он безошибочно делает всё — неуклюже уронив своё тело на банкетку, с ног вполне самостоятельно стягивает туфли, оставляя те в привычном месте в обувнице. Отвратительная погода оставила свои следы и на нём, от чего влажное пальто, примерно повешенное на плечики, остается на крючке возле той же банкетки. Неугомонное зеркало теперь заключает в свою ловушку его — с проседью в отросших длиньше обычного волосах, стеклянным взглядом зеленых глаз и неприятным алкогольным румянцем на щеках, уже давно затронутых морщинами.       Из глубины квартиры по полу растекался тусклый теплый свет. Примерный сценарий дальше бы известен им двоим заранее — она, как обычно, без малейшего упрека выслушав всю горечь, которой в мужских словах и поступках в последнее время стало слишком много, спокойно уложит его спать в свою постель, прежде удовлетворив как будто обоюдную потребность, а после всю ночь напролет, выкуривая одну за одной сигареты в распахнутое почти настежь окно на кухне, будет смотреть на пустую улочку под крепкий кофе; он проснется утром как ни в чем не бывало, осушит оставленный на тумбочке рядом стакан с водой и в полной тишине окажется рядом с ней — это были единственные моменты, когда он курил её сигареты. На плите к тому времени будет грустно остывать его омлет, и спустя пару получасов он снова растворится. Как будто ничего не происходило.       Сегодня всё ещё с минувшего вечера шло не по плану. На кухне — точно там, он знал на слух — гулко зашумела вода, затем зазвенела посуда, лязгнула конфорка и спустя едва различимый треск о чугунную рамку ударилась турка; звон посуды продолжался.       Представшая перед мужчиной картина буквально лишила его дара речи: уперевшись одной рукой в столешницу, бледнее выстилавшей фартук плитки, она стояла невероятно болезненным лицом обращенная к нему. Вторая кисть резко запрокидывала кверху дном над губами уже почти полупустую бутылку коньяка. Гримаса отвращения больно кусала женское лицо, но крупные глотки один за одним продолжали скатываться по жилистому горлу вниз. Спустя минуту пустая стекляшка тихо опустилась на все ту же столешницу уже дрожащей рукой.       От увиденного он, кажется, мгновенно протрезвел. Его Галя? За праздниками вязко растягивающая бокал игристого на весь вечер? Краснеющими щеками улыбающаяся после нескольких глотков белого вина? Разбавляло тишину всё ещё шипение плиты, к которому теперь присоединялись тихие мужские шаги.       То ли от выпитого, то ли от усталости, то ли по ещё бог весть какой причине голова Галины Борисовны тяжелела каждую секунду все сильнее, от чего первым на плиточный пол упал взгляд. Только теперь, стоя голыми стопами на ледяном керамограните, она начинала ощущать этот холод. Выбухающие на тыле красивые вены словно тонкие змеи вскарабкивались вверх, теряясь где-то у кромки шелка пижамных брюк. От горячего дыхания, которое начало снова ласкать женскую щеку, разум и вовсе помутился; ладонь начала медленно соскальзывать с края, почти сразу лишая свою хозяйку всякой поддержки. — Посмотри на меня.       Ледяные глаза повинуются мгновенно, и, не успев закончить фразу, он уже начинает ощущать на себе этот взгляд. Словно с выстрела в упор крупнокалиберная пуля раздрабливает его голову. В холодной войне неизвестного срока давности она уже давно не пыталась выиграть; так и сейчас — молча соглашаясь с каждым его словом, Галина Борисовна мечтала лишь о её окончании, и результат уже не имел для неё никакого значения. Мелкая дрожь на секунды охватывает женское тело, от чего под тонкой шелковой тканью проступают новые изгибы, и вместе с её молчанием это добивает. — Почему ты меня терпишь? — отвечать на этот взгляд ему было нечем; столько физической боли без явного на то основания он не испытывал никогда, в отличие от неё. Газ на плите продолжал шипеть. Спустя почти минуту отвечать ей было нечем; она продолжала смотреть. — Скажи, что ненавидишь меня, — спокойно и уверено продолжал он, хотя противный комок слюны прежде всё-же оказался протиснутым сквозь прокуренное горло. — Ударь, придуши, убей меня, — в молчании раздается слишком мирно. На последнем слове блеск в её глазах начинает дрожать, и пухлая вена проступает на широком лбу, пока ноги под женщиной просто подкашиваются. — Ударь меня!       В раздавшемся раскате грома они уже не разбирали, кто внес в то больший вклад; от резкого мужского голоса из глаз Галины Борисовны потекли слезы, и тут же что-то звонко обожгло её влажную руку, оставив красивый отпечаток на мужской щеке. — Ещё! — очередным раскатом дрожащая ладонь прокатилась по его лицу. — Сильнее!       В последний раз аккуратная рука заносится над его плечом, моментально застывая на месте. Уже пухло-розовым всплывала первая звонкая пощечина на мужской коже, пока вторая пыталась бледным контуром сдерживать ту. Почему-то именно тогда женщина осознавала самое страшное; только что она сделала то, что никогда не позволила бы себе в здравом уме. Только что она своей рукой ударила единственного в жизни человека, которого любила. Теперь молчал уже он, покорно продолжая подставлять лицо для очередного удара. — Нужно холод, — глухо пробормотали женские губы, плохо поддающиеся контролю от пережитого только что страха, ровно за секунду до того, как оказаться придавленными горячим ртом. Словно девочка, зажатая в углу, она не могла сделать и шагу; ноги ужасно слабели от быстро нарастающего опьянения, но никаких попыток к самосохранению предпринято не было — падать, так на самое дно, если она до сих пор не оказалась там. В противном случае даже срываться было бы некуда. Под собственной тяжестью остатки болезненного мира скрыли веки, и так как будто даже становилось легче.       Пока под шелком проглядывающие ребра начинали ощущать на себе приятное тепло и силу, всё не упускавшее попытки сознание продолжало бороться. Новая картинка привычной кухни одинокой квартиры теперь виделась Галиной Борисовной со столешницы гарнитура, и она снова тщетно пыталась вспомнить — видела ли хоть раз в жизни её такой. Играть спектакли со своей Галей он одновременно обожал и ненавидел: партнерши более тонкой и звонкой в их труппе не бывало никогда, а после тысяч красивых слов на глазах сотен зрителей в реальности говорить уже был нечего. — Больно? — слишком виновато в короткой паузе звучит слегка прокуренный женский голос. Он кивает в ответ решительно отрицательно, пока уже давно покинувшие талию ладони осторожно сбрасывают за спину её невыносимые волосы: в них вечно путались пальцы, те назойливо липли к влажной коже и постоянно оказывались на, странно называть, его подушке; часы напролет своей жизни он был готов вдыхать их аромат и целовать упрятанную под мягкими завитками шею. Господи, она вся была самым большим парадоксом его жизни. Смотря в скрипящей тишине нагревающейся меди в её лицо, на собственном затылке хотелось выдрать волосы за все брошенные небрежно в её сторону колкости.       Затеялась эта война, они и сами не поняли когда, но планомерное продолжение той тянулось уже который год, если не десятилетие; под тысячей атак она уверено стояла с гордо поднятой головой, лишь освобождая новые и новые места на собственном теле для невидимых ударов. Небрежно упавшая с плеча рубашка и сейчас нагло оголяла правую ключицу и тонкую шею, держась в шаге от выскальзывающей из предпоследней петельки пуговицы, чтобы не предоставить очередное поле для бомбежки. — Я идиот, — с тысячу раз говорил за всю жизнь мужской голос в её глаза. — Ты идиот, — также уверенно в ответ кивает она. — Сколько же глупостей наговорил тебе за всю жизнь, — единственное оружие оказывается опущенным — он безоговорочно сдается, прикасаясь в ту же секунду к пергаментной коже голого плеча. Ни с чем не сравнимый аромат чистоты: в своей жизни Галина Борисовна не изменяла ему и парфюму, но впору было заменит одну из переменных на себя. — Сколько гадкого я тебе сделал, — разливалось шепотом где-то в районе извилистой ключицы. Почему-то сейчас ему вспоминалась слишком романтичная трагедия, вечность назад снятая из репертуара — две чайные ложки красного сухого вина с полсотни раз за жизнь бывали выпиты из этой ажурной ямочки её тела. Сегодня вместо терпкого напитка кожи касались лишь выдыхаемые с поцелуями эфиры. — Я ушел от жены.       Туман теперь мгновенно растворился и перед взглядом женщины. Ей наверняка послышалось, привиделось, и не такое бывало с меньших доз алкоголя, а сегодня — чего и говорить. Но, вдруг? Медово-сочные глаза медленно соскальзывают с полупотолка пониже, упираясь вскоре в седой мужской затылок, пока нежнее того же шелка поцелуи венчали уставшую грудь; едва различимым шелестом та самая пуговица сдалась, спуская воротничок почти до локтя, и очередная свора мурашек нарисовала уже на голой коже новые очертания. — Ты ушел от жены? — осталась бы она стоять, мгновенно рухнула бы на пол, как только губы добрались до слишком личного своим теплым дыханием. С каждым ударом сердца о грудную клетку та размерено вздымалась; застывшие в полумиллиметре от чуть более пигментированной кожи губы с каждой систолой оставляли на ней горячий поцелуй. — Я ушел от жены, — увереннее, чем прежде вторит тихий голос вместе с горячим дыханием прямиком в оставляющую очередную свору мурашек на груди кожу. Сказать, что выражение лица Галины Борисовны сейчас описывало шок и ещё что-то тяжелое одновременно было невозможно — его нужно было всего лишь видеть в тот момент, чтобы все понять. Словно в любимой ими комедии с трагедией, сместившейся с огромной сцены на крошечную её кухню, разыгрывался слишком похожий на реальность этюд. Пока длинные её пальцы наощупь из-за запрокинутой навзничь от наслаждения головы впивались в жесткую мужскую седину, времени не теряли и его пусть нетрезвые, но сохранившие самообладание руки.       Наконец пришедшие в сознание женские глаза в мутной пелене без труда распознали зажатое меж его пальцев тонкое золотое сияние, в тусклом свете кухонного ночника сиявшее ярче солнца в жаркий день. — Выйдешь за меня? — несмело и волнительно теребит мужской голос.       Звонким треском на плите раздается гарь сбежавшего кофе.