Люблю

— Если вы не в состоянии совмещать свои должностные обязанности с работой — я вам напоминаю — уже не вашего отделения, вам стоит задуматься о целесообразности продолжения нахождения вас на должности моего заместителя.       Холодный женский тембр отрезал каждую фразу, словно раскаленный стальной нож вонзался в брикет замороженного сливочного масла — резко и без лишних прелюдий. У кромки век Оксаны Анатольевны, которая была уже не в силах сдерживать дрожь в непослушной щиколотке, трижды за такой короткий монолог в отношении себя по горлу прокатилась тугая петля и дважды точно щеки залило пунцовой краской.       На глазах у всех — врачей, заведующих, студентов, ординаторов — всех, кто был ниже неё по статусу, значимости и важности — её отчитывал чуть более важный человек в жизни, чем просто начальник. Беспощадный женский голос всё не унимался, но продолжать вслушиваться в смысл колючих слов она больше не могла. По взмокшему затылку легко тянуло сквозняком от распахнутой за её спиной двери, от чего пульс, бьющийся в висках, с каждым ударом становился лишь громче в надежде заглушить неприятные фразы. Беспомощность — вот, что тогда без труда читалось во взгляде голубых глаз, пристально смотрящих на продолжавшую свой нравоучительный тон Маргариту Викторовну; он беззвучным и понятным лишь ей голосом кричал, молил об одном — остановить этот неуправляемый поток незаслуженных унижений, в чем сама Оксана Анатольевна к концу выступления уже сомневалась.       Две минуты показались тогда ей бесконечностью, какими ощущаются разбавляемые свистом подачи кислорода сменяющие друг друга секунды тишины в родзале после громких схваток. Это чувство было ей знакомо давно: четко прописанный и отлаженный до мельчайшего движения алгоритм длиной в десять минут спасал сотни жизней её руками, но что нужно было делать сейчас, она абсолютно не понимала. Несколько секунд молчания, проведенных под всё тот же пристальный взгляд, добили её окончательно одним — так требуемое всё это время внимание Маргариты Викторовны с бездушного сияния экрана презентации было наконец переключено на неё, ожидая хотя бы слова оправдания в ответ на всё.       Немой кивок венчал выступление Оксаны Анатольевны сегодня, и это было безоговорочное принятие поражения и неизбежного. Стоящие в глазах слезы держались до последнего момента — пока она не вернулась на свое место в зрительный зал прямиком напротив оппонента; коротким движением, словно поправляя аккуратные очки без всякой оправы, следы обиды быстро расплылись по сгибу указательного пальца женщины, ни в коем случае не желавшей терять остатков лица на глазах голодной публики. Раскрытая мужская ладонь Олега Юрьевича — слишком близкого друга и всем знакомого заведующего одного из отделений — едва ли оказалась замеченной её взглядом прямиком у своих ног под столом лекционного зала. Еще влажные от утертых на корню слез женские пальцы неспешно и осторожно оказались вложены в неё. Приятным теплом веяло от кожи, проникая, кажется, до самых костей фаланг. Тонкая грань самообладания едва ли не оказалась разорванной на мелкие клочки: буквально один шаг продолжал сдерживать Оксану Анатольевну, и самое страшное, что им могло стать всё, что угодно.       Дребезжащий мобильник оказался вытянут из кармана привычным движением. Тепло почему-то быстро сменил обычный воздух душного замкнутого пространства. Шаг.

«Оксана, у Таси снова температура поднялась до сорока, не могу её растормошить даже попить. Может быть, скорую вызвать?»

      Лишь по счастливой случайности совпав с окончанием общебольничной конференции, сорвавшаяся с места женщина не была расценена саботажем. Одна за одной под её ногами таяли бесконечные ступеньки лестницы, пока мысли в голове моментально вычленили обычную, животную, первобытную доминанту — заботу о потомстве. Ровно там, сидя в огромном зале пристально глядящих на неё глаз, Оксане Анатольевне стало предельно все равно на то, что происходило в последние двадцать минут не самого лучшего её выступления, что уже третий день подряд она срывается с работы, не дожидаясь и середины дня, и что на сегодня запланирован ещё большой обход в её отделении, которое уже как несколько лет ей не принадлежало; уже как третий день, а после прочитанного сообщения — тем более, из мыслей не выходил один единственный больной ребенок, выделявшийся на фоне десятка других пациентов в давно уже не её отделении. Теперь ей было глубоко плевать на ошибки в презентации, перепутанные истории и замечания вечно недовольных хирургов; теперь уже ей было всё равно на залп колких слов, брошенных в никуда без взгляда «глаза-в-глаза». — Маргарита Викторовна! — истерика в нотах женского голоса читалась с перого же слога, но вместо ожидаемого молчания вдруг намного смелее и резче продолжила Оксана Анатольевна. — Напомните мне, вы же утверждали, что я не в состоянии совмещать свою должность и работу отделения? Вы правы! — и, гордо кинув взгляд в ответ, уже на бегу вместо следа за ней разлетелись пара заявлений об увольнении, плохо разборчивым почерком начерканных на бегу. — Оксана Анатольевна, — вполне сдержанным голосом отправилось вслед убегающей по заканчивающемуся пролету лестницы женщине. Словно в пустоту. И лишь когда они вдвоем оказались напротив друг друга, вцепившись напряженными ладонями в перилла, Маргарита Викторовна убавила пыл. — Ксюша.       В одно мгновенье это слово смогло остановить женщину, которая своим тоном кожи уже практически слилась со все той же мраморной лестницей, оставшейся в административном корпусе пережитком прошлого. — Соблюдайте субординацию, Маргарита Викторовна, — вопреки бурлящей внутри смеси из обиды, злости и непонимания, она старалась быть абсолютно равнодушной и на лицо, и в голосе — такой, какой была несколько минут назад на глазах сотен людей; только препятствовало тому слишком многое и более чем — зависшая в паре сантиметров от её затылка приоткрытая ладонь Маргариты Викторовны.       В её глазах наконец мелькнуло что-то похожее на страх, но не почувствовать этого Оксана Анатольевна не могла, в отличие от неё — ровно в ту же секунду взгляд невольно и напоследок столкнулся с печальным лицом женщины в полуметре высоты. Абсолютно случайно теперь теплая ладонь обнимала не бездушный прохладный воздух, а едва ли касалась влажной пунцовой щеки, что на ощупь была горячее раскаленной лавы. — Прости, — полусвистом просочилось сквозь напряженные добела связки. Продолжать играть распределенные «по блату» роли в этом театре было невыносимо, но до последнего момента Маргарита Викторовна пылала этой идеей-фикс. К сожалению, зрительный зал уже давно сменился на всем знакомую лестницу, и вместо сотен взирающих на этот спектакль глаз на неё разгорячено глядели лишь одни, и те желали быстрее покинуть доставляющее невыносимую боль представление.       Теплые пальцы — от неожиданности они задрожали, предчувствуя что-то неизбежное, сродни концу света в ближайшие минуты. — Сделайте одолжение занимающему не свое место сотруднику — подпишите те бумаги, которые вы обронили, — в её голосе не было и капли дрожи, но звоном в ушах всё ещё билось короткое и неловкое в этих стенах «Ксюша». Словно в подтверждение своих слов, коротким выстрелом взгляд Оксаны Анатольевны указал без малейшего промаха на два исписанных на десятую часть листа, что к тому времени уже прекратили свой беззвучный вальс на полу. — Быть вашей игрушкой для битья я больше не могу.       Оставшаяся стоять на лестнице Маргарита Викторовна совсем не сразу ощутила, как жар сменился на очередной бездушный холод — быстрые шаги снова пропускали одну ступеньку за другой под ногами Оксаны Анатольевны, слишком быстро окончательно удалив её Ксюшу из поля зрения.       То самое «Ксюша» ещё весь день эпизодически колоколом билось внутри женского сознания или просто об её голову. Чтобы понять степень растерянности Оксаны Анатольевны в тот день, стоит упомянуть только одну деталь — её автомобиль, оказавшийся у дома всего лишь через двадцать минут после произошедшего, был припаркован абсолютно на чужом месте. И сегодня няня была без зазрения совести отправлена домой, когда на лицо стало понятно — в ближайшую неделю Оксана Анатольевна точно превращается в обычную маму: почти каждый час касающуюся ладонью детского лба не взирая на время суток, тщетно и любыми обманами пытающуюся накормить болеющую дочку и, вопреки собственному образованию, теряющую всякий трезвый взгляд на ситуацию, когда она касается болезни своего ребенка, а не сотен чужих.       Маленькая темноволосая девочка громко сопела заложенным носом, натянув теплое одеяло по самые красные щеки в начале сентября от потрясающей её горячее тельце лихорадки. Эта картина вовсе не умилила обеспокоенную маму, но деваться было просто некуда. Запасясь терпением, ибупрофеном и парацетамолом Оксана Анатольевна осела на пол у постели дочки, стараясь пока не будить ту, а лишь осторожно измерить температуру. Следы от утреннего тремора всё ещё давали о себе знать, от чего, стоило ей лишь немного отогнуть одеяло, сонный взгляд темно-карих глаз был моментально обращен на неё. — Тасенька, я рядом, всё хорошо, — ласково расплывался по детской женский тембр, пока девчушка тщетно пыталась бороться со сном. Она лишь коротко кивнула в ответ, полностью подчиняясь маме, к тому моменту уже успевшей оставить градусник под детским плечиком. — Нужно пить, котеночек. Давай я тебе чай с малиной сделаю? — Не хочу, — тихо и очень сипло прошептали в ответ детские губы. — Ничего не хочу.       Это «ничего не хочу» быстро отбросило память Оксаны Анатольевны лет так на десять назад, когда то самое «не хочу» было круглосуточным криком на её руках и бесконечными неудачными попытками накормить тогда ещё трехмесячную крошку. Осторожно подоткнув одеяло, как прежде, она медленно уложила голову на постель, оказываясь на одном уровне с девичьими глазами, периодически для убеждения в собственной безопасности открываемыми и ищущими маму. — Нужно, зайчик мой, — уже тише шептала она. — Мы же не хотим с тобой в больницу, правильно? — М-м, — отрицательно буркнула девочка, потеревшись носиком о подушку. — Ты же доктор, значит, можешь меня полечить дома, и нам не нужны другие врачи.       Улыбка расплылась по щекам Оксаны Анатольевны от стрельнувшего в самое её сердце детского хитрого взгляда — это точно значило, что всё хорошо, по крайней мере, будет. Пропищавший несколько коротких гудков градусник показал совсем неутешительные цифры, после чего с боем в Тасю было отправлено жаропонижающее, а сама Оксана Анатольевна ещё несколько минут шептала самые ласковые слова на ушко вновь засыпавшей дочке. Расправляя между тем короткие завитки её каштановых волос у непослушной челки, она невольно в очередной раз признавала — её рабочие мысли о всеобщем горе каждого пациента отключались лишь в такие моменты, когда страх за собственного ребенка оказывался сильнее. Пресловутое чувство вины за это грызло женщину изнутри все десять лет жизни Таси, но особенно обострилось в последние два года, ставшие для их семьи роковыми и последними.       На ужин сегодня в планах было лишь одно — накормить любыми уловками ребенка, но минималистичный набор продуктов в холодильнике вовсе не соответствовал её ожиданиям; оказывается, к концу недели купленные на предыдущих выходных продукты имеют свойство заканчиваться, даже если ваша семья состоит всего лишь из двух человек. Начерканная плохо разборчивым почерком короткая записка осталась на тумбочке у кровати дочки «на всякий случай».

«Спустилась в супермаркет за продуктами, буду через 15 минут, не пугайся, котеночек

Мама»

      И пригодилась. Они разминулись всего на минуту: минусы современных домов с множеством лифтов оказались очевидными — пока одна из них, ничего не подозревая, спускалась за продуктами, вторая тревожно переминала край рукава пальто в попытке подобрать правильные слова. И тревожиться, правда, была причина.       Последние дни и, кажется, даже недели Маргарита Викторовна не тратила времени для подбора выражений. Она всегда была жестким руководителем, за что многие её тайно ненавидели, но большинство — уважали, понимая простую истину: по-другому на её должности было нельзя. Однако причина для такого хладнокровия теперь была более чем очевидной. «Лакомый кусочек» занимаемой должности или просто лишняя фигура на тесной шахматной доске — никто теперь не признается в истине неприятностей, но — голый факт — уже шестнадцатое утро подряд Маргарита Викторовна просыпалась в мелких каплях прохладного пота, едва ли успев побывать во сне за длинную ночь не больше часа. Кажется, обещания сделать её жизнь адом были не крошечной фурнитурой большого шантажа, а весомой его частью.       Короткие три щелчка в дверной звонок оказались для женщины пыткой ни меньшей, а долго тянущиеся минуты ожидания после — по капле за раз высасывали из неё всё живое. Медленным скрипом завершившаяся паника растворилась в ту же секунду, как неспешно дверь квартиры обнажила давно знакомую прихожую. Натянув с головой на себя теплый плед, в пороге её встречала сонная и явно нездоровая Тася, с которой знакомы они были с самого малого. — Подпишите, пожалуйста, — дрожащим голосом пролепетали женские губы, едва ли тонкое запястье теплым рукавом свитера успело утереть очередную вот-вот спешившую сорваться с кончика носа вниз каплю. — Так будет правильно.       Взбудораженная одним видом оказавшейся напротив неё заведующей Маргарита Викторовна тут же ощутила легкий толчок в груди, ставший не так давно привычным и частым явлением. За ним последовал ещё один, стоило ей взять в руки белоснежный лист с по-детски неаккуратным почерком и парой бесцветных клякс от упавших на него капель. Влажная бумага прохладно коснулась кончиков женских пальцев, которые медленно подтянули его поближе, с шелестом прошуршав по столу. — Кажется, по прогнозу дождя сегодня не ожидалось, — с нотками иронии раздалось тихим голосом. Уже сбившись со счета, который раз сердце в ее груди замирало, с абсолютным спокойствием несколько завитков были оставлены в нужных местах. Лист снова зашуршал под женскими пальцами и спустя секунду смотрел на своего автора из рук Маргариты Викторовны. Её единственного взгляда хватило, чтобы уловить разбившуюся хрусталем в глазах напротив последнюю надежду. Сколько же раз она уже играла в эти игры, но ни разу не выходила из них проигравшей.       Стоящие у кромки век слезы быстро стали катиться по щекам так и застывшей на месте Оксаны Анатольевны. Могла ли она подумать, что так легко и быстро завершится то, чему она посвятила всю себя? В последние дни все чаще ответ оказывался положительным. — Я его убила, — одними губами прошептала она. — Оксана Анатольевна, не мне вам рассказывать, что подавляющее большинство детей с ранним неонатальным сепсисом, к сожалению, не смотря на все наши старания и жертвы, умирают, — все так же холодно и спокойно, как это умела лишь она, Маргарита Викторовна делала очередной ход. Одно «но» — от новой экстрасистолы её ладонь, все ещё протягивающая обратно листок, дрогнула. — Присядь.       Едва ли оказавшийся сделанным нерешительный шаг назад стал жалкой и провальной попыткой побега. Кажется, от банальной усталости и отсутствия полноценного сна за последние ночи ноги Оксаны Анатольевны заплелись, тут же обрушив свою хозяйку на пол. Не сходилась в этом красивом пазле лишь одна деталь — потемневшая картинка в глазах и покинувшее за секунду до падения туманную голову сознание.       Впервые за долгие годы Маргарита Викторовна проиграла — её заставили сдаться. Тот самый лист выпорхнул из её рук в неизвестном направлении, и спустя несколько секунд под пальцами трещали металлические заклепки халата Оксаны Анатольевны. В веренице распахнутой настежь фрамуги и мокрых брызг воды на оголенную бледную шею женщина не заметит маленькой и очень важной детали — ускользнувшую прямиком под один из ближайших стульев, возле которых без сил рухнула молоденькая заведующая, тонкую, отсвечивающую бликами разноцветную полоску теста на беременность. — Заходи, мама скоро придет, — в детском взгляде мелькнула нотка чего-то хорошего, тут же прячась за так и оставшейся раскрытой дверью, пока внутри у Маргариты Викторовны разожженный пожар несколько приутих. — Тася, погоди, — словно на чужую территорию, не перешагивая, лишь чуть громче обычного окрикнула она. — Лучше я тут её подожду… — «Тут» это в подъезде?       Уверенный и короткий кивок поверг девочку в легкий шок, от чего та даже снова вернулась на прежнее место. — Вы поругались что-ли?       Недоумене в детском голосе резво полоснуло прямиком по женскому сердцу. Лишь интонаций хватало, чтобы понять — поведение женщины не на шутку отличалось от привычно, бросаясь в глаза даже неприятно болеющему ребенку. — Нет-нет, с чего ты взяла? — в поисках хоть какой-то поддержки она даже переступила с одной ноги на другую, но уверенности в словах не прибавилось даже капли. Вопросительно вспорхнувшая вверх правая бровь девочки тут же осушила те последние: делала она это точно также, как мама. — Тась, давай в постель бегом, едва на ногах тут стоишь… — удачно переведенная тема и закрытая прямо у носа девочки дверь решили тогда все проблемы — безусловно, временно и, увы, так только казалось.       Писк лифта прямиком напротив — он был тем, что вырвало женщину из огромного веретена саморазрушения, поглотившего её много минут назад. Из медленно раскрывшихся дверей показался наизусть за долгие годы совместной работы изученный силуэт — своего верного заместителя Маргарита Викторовна не спутала бы ни с кем. По щелчку пальцев все слова в голове растворились, пальцы задрожали, а прежде спокойно вышагивающая привычную дорогу по лестничной площадке Оксана Анатольевна замерла, как только в поле зрения попала до тупого жжения в груди знакомая фигура. — Ксюша, — под фирменной улыбкой Маргариты Викторовны — единственной, которую она успела растянуть по лицу в попытках спрятать настоящие эмоции — без доли усилий читалось лишь одно. Тревога, сконцентрировавшаяся внутри неё огромным тугим клубком, сдавливала средострение, лишая женщину возможности даже дышать. Да, выдавала себя саму она вся — и голос, и нервно оттягиваемый пальцами край рукава, и даже эта улыбка. Такой растерянной и всеми силами безуспешно пытающейся это скрыть Маргариту Викторовну она ещё не знала. Мельком Оксана Анатольевна даже подумала, что теперь они поменялись местами: что в минутном смятении она сама наговорила ей много всякого и неприятного, что сделала это ещё в зале на глазах сотен коллег, что собственноручно бросила камень в одного из дорогих её сердцу людей; что сделала с ней то, что бездумно совершила она сама сегодня утром с ней.       Лицо Маргариты Викторовны за несколько неспешных шагов Оксаны Анатольевны прошло всё стадии принятия неизбежного, обретая неузнаваемые черты. Знакомы они были почти всю жизнь — в шутку думала иногда про себя одна и с сковывающей горечью во рту принимала жестокую реальность уже почти месяц другая. Шла долгая четвертая неделя с того дня, как Маргарита Викторовна не спала без звенящих кошмаров и единой ночи; шла четвертая неделя, как она боролась с самой собой в безуспешных попытках принятия фатальной ошибки всей своей жизни.       Что в таком случае нужно было говорить, она даже не догадывалась, но остатки здравого смысла твердо убеждали её в одном — если этот ящик Пандоры раскроет она, это будет не так страшно, как если к нему в числе первых прикоснутся грязные руки, вдоволь наслаждавшиеся её терзаниями последние недели. Её Ксюше будет не так больно — должно было быть.       «Убью, скотина!» — звенело в голове рыдающей и дрожащей от ужаса девочки. Её растертые до алого слезами и пытающимися их стереть ладонями щеки жгло от ледяных струек ветра ноябрьской прохлады. Что первое попалось под руку — доставшееся от старшей сестры пальто, поношенные ботинки и связанный прошлой зимой шарф — все это вовсе не спасало от приближающейся зимы быстро шагающую, практически бегущую прочь по улице восьмиклассницу Риту Волкову.       «Вот твоя благодарность всем нам?!» — быстро шмыгая носом, она бежала, не оглядываясь, сколько было на то сил в худеньких и слабых ногах, а холодный ветер хлестал по лицу растрепанные волосы, что прилипали к взмокшему лбу. Непонятно только, куда она так торопилась: в огромном и злом мире сегодня ей был вынесен окончательный вердикт истерично-звонким голосом матери. Каждое её слово так резво отскакивало в девичьей голове, словно разбивалось о стенки черепной коробки и с каждым разом ускорялось. И Рита тоже пыталась бежать быстрее, но силы были уже на исходе.       «Что теперь люди скажут, ты хоть бы подумала, прежде чем ноги раздвигать!» — в груди и боку что-то резко закололо. Лишь потому шаг стал в разы медленнее, и ненароком упавшая на правый бок ладонь бесцеремонно раскрыла все карты — и круглый живот, венчавший тело пятнадцатилетней девочки, и ужасную одышку, и проступавшие сквозь ткань школьного платьица ребра.       «Волкова, свихнулась? Ничего у нас не было, что ты гонишь?» — с уровнявшимся дыханием слезы покатились из глаз с новой силой. От ряби осенних листьев в вечерней тьме резало глаза, а там, куда смотреть было не так больно, уже третий месяц росла новая жизнь.

«Ещё один голодный рот мне не нужен!»

      Градом — именно тогда она поняла, что означало это устойчивое выражение — градом по бледному лицу Маргариты Викторовны лились горячие, крупные слезы, выжигающие, как много лет назад, по её щекам пылающие полосы. Крупный тремор резво раскачивал женские щиколотки, разливаясь на голени и слишком звонко вибрируя о колени. Последние буквально тряслись, и вся эта конструкция едва ли была в силах удержать часто и шумно дышавшую женщину. — Ты знала это с самого начала.       Прохлада — вот чем веяло тогда в голосе бледной, не пунцовее подъездной стены, Оксаны Анатольевны. Её пальцы же окрасились в багрово-красный, с каждым вдохом сжимав ручку от пакета с продуктами лишь сильнее. Словно по щелчку пальцев единственная фраза, сказанная дрожащим голосом и выкрикнутая безумно стыдливым взглядом, она превратила её в обыкновенную льдышку. Первая стадия принятия неизбежного — отрицание — была пропущена. И этот дурацкий вопрос стал лишь тому доказательством. — Нет, — шепот, сорвавшийся с соленых и липких губ, со звоном разбился об пол. Теперь она не молчала — её голос не звучал физически, но вся она вибрировала миллионом тональностей одновременно. Невозмутимость женского лица напротив вгоняла с каждой секундой шаткое сознание Маргариты Викторовны в настоящую истерику. Ноги её дрожали лишь сильнее, слезы — лились быстрее, но никакого права на голос отныне у не было: она лишилась его тридцать шесть лет назад в холодном родильном зале ставшего ненавистным города. — Прости, — мышцы на её шее вновь напряглись. — Я не хотела вот так разрушать твою жизнь, но мне не оставили выбора. — Хоть что-то в твоей жизни было по твоей вине, или ты умеешь только искать ответственных? — тонкий скол ударил морозом прямо по набухшей на женском виске вене.       Этот проигрыш станет последним в её жизни. Не в состоянии больше терпеть и бросив очередное короткое «прости» вслед одними губами, не помня себя, Маргарита Викторовна сорвалась прочь, скоро теряясь громким звоном бегущих прочь ног среди лестничных пролетов. Словно в самом кошмарном своем сне — за жизнь он снился ей тысячи раз, и в точности повторял тот самый день, когда она убегала прочь от ненавидевшей её семьи. Было, правда, единственное отличие. Осеннюю улицу сменил бесконечный слепящий коридор, и бежала она, спотыкаясь и безжалостно прилипая к земле, к розовому и невыносимо громко кричащему младенцу — в первую и последнюю их встречу выглядела она так. Её Ксюша.       Дрожащим воздухом неподъемный обух топора сорвался со связок Оксаны Анатольевны прямиком на что-то теплое и трепещущее внутри грудной клетки. О, да, сегодня они обе боролись за абсолютно глупое звание актрисы без Оскара, но кто-же победил? — Не прощу, — стоном разлилось в ближайшем квадратном метре от женщины. Ледяные доспехи растаяли, стоило только врагу отступить на расстояние одного лестничного пролета: до физической боли все это время сжимаемый в ладони пакет рухнул на пол. Следом и Оксана Анатольевна бесшумно осела рядом. С такой силой длинные женские пальцы уцепились у самых корней за короткие осветленные волосы, что из уже красных глаз брызнули горячие слезы. Растаявший в мгновение лед стал расплываться багровыми узорами по краснеющему женскому личику и стекать вниз, словно бурная горная река, сметая на своем пути остатки собственного достоинства.       Ксюша. Короткое и домашнее, что-то приятное и по-детски сладкое, чем мог лакомиться лишь настоящий ценитель. С невозмутимым лицом, несмотря на настоящий вулкан, вспыхнувший внутри, Оксана Анатольевна больше всего сейчас боялась услышать именно это Ксюша — не услышала, но эхо убегающих прочь ног отстукивало его по ступеням до самой двери — все семь этажей вниз.       Заперевшись изнутри в своей квартире на все возможные обороты, в унисон со стоном мелких капель дождевой воды по огромному зеркалу шкафа вниз на пол стекала только что бывшая железной леди обычная мама обычного болеющего ребенка. — Мам, — сипло пронеслось где-то вдалеке от её слуха. — Ты с Ритой? Она дождалась тебя?       Тупой и неприятный ком стал почему-то быстро давить на горло изнутри, накрывая всё женское сознания тошнотой. Едва ли сдержав отвратительные позывы, в отражении огромного зеркала напротив Оксана Анатольевна видела абсолютно чужого ей человека: она быстро дышала, от чего и без того широкие ноздри становились круглее от напряжения мышц, жадно затягивая теплый воздух; всё её лицо — багровое и бледное одновременно — покрывали мелкие капли холодного липкого пота, который смешивался со слезами и от того блестел лишь искуснее. Её руки — и пальцы, и ладони, и даже предплечья — да она вся дрожала от адреналинового коктейля, что начал своё приготовление ещё в подъезде, достигая своего звездного часа лишь спустя бесконечную, как ей казалось, минуту. — Нет, солнышко, — послышалось в ответ только спустя глубокий вдох. — У вас что-то случилось? Что-то серьезное? — к собственной удачи женщины всё ещё доносилось глубоко из комнаты дочки. — Пустяки, по работе… — не в силах справиться с очередным всплеском вегетативной системы, она сорвалась с места прямиком в ванную, спустя лишь несколько минут возвращаясь во всё ту же прихожую — вернуть на место забытую в тумане подкатившей тошноты куртку. С того же зеркала на неё смотрело теперь неузнаваемо-бледное лицо с впалыми серыми глазами, приоткрытым сухим ртом, и венчала ту автопортретную картину всё ещё россыпь, но уже прохладных капель проточной воды, слихвой замочивших её короткие волосы. Наверное, в худшем виде она себе даже не помнила.

***

      Уже спустя несколько часов, когда вечер пятницы неумолимо доедал остаток рабочей недели, мобильник Маргариты Викторовны был просто выключен. Да, новости в коллективах разбегались быстро, но она даже представить не могла, что настолько. То самое чувство дурноты, резко проявившееся ещё в подъезде уже бывшего заместителя, лишь нарастало со временем, не позволяя совсем скоро даже глотку воды проваливаться сквозь спазмированные мышцы. Дома случился скандал — самый настоящий, с мужскими криками, колючими упреками и всплесками рук; мирно всё выслушавшая Маргарита Викторовна в ответ только и могла, что тупиться взглядом в торец обеденного стола просторной гостиной, оперевшись на спинку стула — стекая по нему на пол, если не физически, то морально наверняка. — Такие вещи не решаются самостоятельно, — венчало долгий и громкий монолог, который стальным обручем завинчивался вокруг головы Маргариты Викторовны голосом её мужа. — Это нужно было хотя бы обсудить со мной, а не ставить перед фактом, Рита!       От очередношо восклика по вискам женщины ударила настоящая молния, заставившая наконец перевести её внимание на мужчину. В стеклянных зеленых глазах стояли пеленой слезы, всё не решавшиеся сорваться вниз. — Извини, — бесшумным хрипом проскользнуло сквозь отекшие связки. — Когда в следующий раз мою личную жизнь соберутся сделать достоянием общественности, я обязательно обсужу это с тобой. — Мы ведь договорились с вами? — Нет, Рита Викторовна, это вы договорились, а мы с вами никаких сделок не заключали. Кстати, как вы думаете, ваша Ксюша больше обрадуется новой родне или освободившемуся креслу? Женское лицо оставалось невозмутимым несмотря даже на ехидный тон его тембра. — Каковы ваши новые условия? — Плохие манеры — отвечать вопросом на вопрос, Риточка, — гнусная ухмылка, венчавшая мужское лицо, на секунду оголила белоснежные зубы, которые блеснули оскалом настоящего хищника при виде загнанной в угол жертвы. — Ничего, ваши подчиненные к завтрашнему утру научат вас хорошему тону. — Я соглашусь на любое ваше предложение, — последние капли гордости одной фразой оказались растерты по деревянному паркету её красивого кабинета, пока разжигаемый несколько недель подряд страх внутри достиг своего апогея. Как бы ни старалась всегда сдержанная Маргарита Викторовна сохранить свое лицо, теперь оно было также, вместе с остатками её гордости, сравнено с полом. — Только вы мне даете гарантии, что это не коснется Оксаны Анатольевны. — Ни в коем случае! — смех, прокатившийся по кабинету, ударился о женские виски, задевая прежде щеки, успевшие побледнеть. Тонкое чувство тошноты начало давить на грудь, неуклонно зажимаемую не только снаружи всеми обстоятельствами, но и крепко стискиваемое изнутри собственными мышцами.       Всего секунда шуршащей под ручкой бумаги решала все проблемы; по крайней мере в это Маргарите Викторовне очень хотелось верить.       Сил продолжать бессмысленную ссору у неё просто не было. Все они смешались с влажной грязью уличных луж ещё днем: всегда знающая правильный ответ женщина сейчас не могла отдавать отчет даже самым банальным собственным действиям.       Оставшийся вечер она помнила крайне смутно и даже урывками: как долго смотрела в потолок спальни, как, стоя в ванной перед зеркалом, зачем-то собирала широкие складки из кожи на животе одну за одной и несколько раз что-то больно жалило её избитое возрастом и обстоятельствами тело. Последним кадром в её памяти был запотевший от горячего тумана стеклянный шкафчик и бурые пятна от её мокрых после душа ног на светлом коврике. Дальше — пустота.

***

— Пустяки, по работе… — абсолютно спокойно — как ей казалось — голос расплывался по прихожей, ставшей за сегодня свидетелем слишком большого числа событий. — Если поднимется температура, сироп и на крайний случай таблетки в шкафчике возле холодильника на кухне, каждые два часа измеряй температуру и главное — предлагай воду, я тебя умоляю, Костя… — Я надеялся, что ты меня новую должность обмывать позвала.       От повисшего в воздухе недоумения женщина замерла, едва обвернув вокруг шеи первую петлю длинного шарфа. Словно где-то очень рядом что-то звонко разбилось об остатки семейных ценностей, об несбыточные детские мечты воссоединения семьи; о её призрачные мечты о банальном, женском. Лишний и ещё один раз Оксана Анатольевна напомнила самой себе причину, по которой папа появлялся в их семье по крайней необходимости и в лучших случаях — праздникам. Детским. — Что ты говоришь? — попытка воззвать к здравому смыслу провалилась абсолютно. По одному его взгляду было понятно, что к заваренной густой кашей истории точно прикоснулась его рука. — Это ты?.. — Ни в коем случае, — с издевательской ухмылкой по его губам расплылась отчетливая сладость победы. По вискам так и застывшей на месте женщины побежал холодок вместе с мужскими шагами, что сократили дистанцию между ними. Теперь кожей щеки она четко ощущала каждый его выдох и вдох, но ничего романтичного в мыслях даже не проскальзывало.       Огромный пазл с бешеной скоростью вставал на свои места, от чего зависшие возле её лица губы бывшего мужа ощущались в сотню раз противнее. — Твоя начальница была настоящей дурой, но ты будешь смотреться в её кресле намного сексуальнее… — Оксана, — взрослый мужской голос на другом конце разговора дрожал. — У Риты кровотечение очень сильное, она в реанимации… Ты ничего не знаешь?       Немая пауза. Вот какая она была на вкус — адская смесь горечи обиды, жуткого страха и крупинок ненависти. Этот бурбон из чувств обволакивал Оксану Анатольевну, заведомо успев нацепить на шею тяжелый камень на длинной веревке, что неумолимо тянул вниз. По багровому лицу покатились крупные слезы в очередной раз за бесконечный день. Теперь ей было исключительно страшно. — Александр Андреевич, не звоните мне больше, пожалуйста, — сквозь полушепот едва ли можно было разобрать проскальзывающие между словами всхлипы. — Мы больше не коллеги… Не звоните мне больше. — Подожди, Оксаночка, — его голос дрожал. Впервые за всю длинную жизнь Оксана Анатольевна слышала, как плачет мужчина — нет, мужских слез она видела немало и карьера на то, к сожалению, обязывала, но как плачет мужчина — впервые. Отнятый от лица мобильник теперь дрожал в её руках. Зависший над экраном кончик большого пальца вдруг застыл, словно все мелкие мышцы одновременно сковала болезненная парестезия — сбросить вызов Оксана Анатольевна в тот вечер не смогла. Она так и продолжила молча слушать его несколько раз шмыгнувший нос, быстро сменившийся снова голосом. — Что у вас за день там сегодня был, черт возьми… Рита… Моя Риточка там, одна, а я ничего не могу… - впервые в жизни она слышала, как плачет мужчина.       Когда время едва успело перешагнуть через полночь, ступеньки длинных пролетов областной больницы одна за другой быстро стали сменяться под её ногами. Вчера оказалось бесконечностью: один её виток медленно и плавно перетек в другую петлю, а женщина продолжала бежать вверх. Она ощущала, как сердце в груди — настоящее, не поддающееся на провокации и слухи — как оно страдало, изредка сдавливая собственные сосуды, но продолжало колотиться сильнее и чаще, чем систолу раньше. Под сбившееся дыхание последние шаги привели Оксану Анатольевну — нет, не к финишу — точка назначения оказалась невыносимо близкой, и осознавала это она, стоя прямо по ту сторону невидимого барьера распахнутой настежь двери. Партия была проиграна. По аккуратным линиям неглубоких морщин медленно скатилась горячая слеза.       До этого момент лишь воображаемая в голове картинка стала реальностью в самых ярких пурпурно-фиолетовых красках — лишь видимые части некогда обычной кожи теперь были больше похожи на радостные детские кляксы акварели в альбоме для рисования, которым стало все тело Маргариты Викторовны. Её лицо теперь было в разы краше: на пергаментно-бледном фоне обширная гематома ласковым липким соком стекала с самого виска на шею, растворяясь в мелких петехиях ниже. Даже на сухих губах из-под кожи проступал яркий экхимоз, стушевавшийся на фоне бурых корочек крови в углах рта. Даже самая страшная фантазия Оксаны Анатольевны не могла сравниться с реальностью едва дышавшей Маргариты Викторовны - мамы.       Теперь убегали уже не от неё, а она — теряя счет ступенькам и пролетам, пока крупные капли брызгали на стекла очков и горло стягивало тугой веревкой от всхлипов.

***

      Следующим утром огромная больница города S гремела новостями, к которым не был готов никто. Ещё вчера смешанная с грязью на глазах публики Оксана Анатольевна сменила — как все были в том уверены — своё кресло на более удобное, по-матерински, как бы то не звучало иронично, пригретое; пускавшая гром и молнии накануне Маргарита Викторовна бесследно сложила свои полномочия и, как успели к утренней пятиминутке расползтись исключительно достоверные данные невозмутимо надежного источника, этой же ночью попыталась покончить с жизнью. Другие — ещё более авторитетные — источники без ноты сомнения добавляли, что совершила это она это чересчур искусно, увенчав все доступные рукам участки кожи следами от инъекций антикоагулянтов.       К вечеру шум поутих: с чьих легких или трезвых рук — понятно не было, но из всего персонала с глаз почему-то исчез один из самых авторитетных людей — как поговаривали родители его пациентов — умевший находить общий язык с Самим и тысячи раз державший в своих руках детские сердца. Олег Юрьевич Карлов.

***

      Если бы не радио, без умолку заполонявшее тяжелое молчание, что зависло в машине по пути на работу, они вдвоем бы не выдержали. Упорно разглядывающая сухую мошку на зеркале заднего вида Оксана Анатольевна думала слишком громко, а незаметно оказавшаяся на её колене мужская ладонь была как обычно ласковой. Он ненавидел тишину и тем более её молчание, но даже когда не произносил и единого слова, за него говорили действия. В тот вечер она тоже молчала.       От севоранового наркоза люди на памяти Олега Юрьевича никогда не просыпались такими спокойными: в коротких волосах Оксаны Анатольевны умело прятались горячие осколки несостоявшейся родительской любви, но сил расколоть мертвую тишину у мужчины тоже не хватало. Подумать только — на двоих они в сумме потеряли с сотню детей; боль от утраты единственного сводила челюсти. В тот вечер она снова увидела, как плачет мужчина.       От случайно всплывшей в памяти Олега Юрьевича картины прошло уже больше двух лет, но страшная привычка, сформировавшаяся за считанные минуты, не утратилась — то же зеркало заднего вида примерно раз в минуту убеждало мужчину, что по лицу жены не катится что-то прозрачное и блестящее. Страшнее атомной войны для него были её слезы.       Правильная привычка руководящей должности или хороший тон, но он всегда старался приехать на работу немного раньше: мест для парковки больше, людей в коридорах меньше и сегодня это сыграло им на руку как никогда. — До вечера, — без зазрения совести теплый след его губ отпечатался прямиком на напряженных губах Оксаны Анатольевны, до побеления костяшек на кистях сжимавшей в руках свою сумку и пояс от пальто. — Любимая девочка.       Тепло от ставших привычными слов быстро залило её щеки. Не исключалось — виной тому могли быть мучавшие её уже почти месяц приливы от незаметно подкравшегося климакса или банальная духота в тесном лифте, но точно не милое примирение громкого утра, начавшегося скандалом. Она всё ещё злилась на мужа — уже давно сменившего место своего жительства, но почему-то лишь сегодня разучившегося варить кофе: за не вовремя зазвонивший будильник и особенно за поставленную на чужое место зубную щетку. За несколько лет отношений и семейной жизни он смог отыскать множество ниточек, способных растопить её мимолетные обиды — искал так, что ладони после слегка дрожали у практически первого кардиохирурга города S. Поцелуй и коронная улыбка — он украл её сердце, кажется, с первой встречи, а время летело невыносимо, накрепко прикипятив их друг к другу целой вереницей обстоятельств.       Хороший тон — он всегда ждал, пока двери лифта закроются за ним. Пристально изучая каждую морщинку на её лице, чтобы памяти хватило до вечера — это было лишь совпадением, честно. Хороший тон — провожать свою женщину, даже если её крадет лифт и почти соседний этаж.       С громким шорохом хватка женских ладоней на ручке сумки ослабла. Едва ли успев нажать на кнопку отмены, за шаг всё ещё обиженная Оксана Анатольевна сократила расстояние в целое утро и крепким объятьем впилась прямиком в его губы. — Прости меня, пожалуйста, — напоследок уткнувшись носом в его теплую грудь, даже думать, что их кто-то видит или слышит, было не стыдно. Парадокс их семьи был очевидным — на всю больницу о ней знали люди, которых можно было перечесть на пальцах одной руки, а стоило всего-лишь не выложить ни одной картинки в лицемерную соцсеть и забронировать уютный дом загородом после банальной росписи в загсе. Она — счастливее некуда в коротком белом сарафане и слишком удобных босоножках, он — в почти пляжном костюме и крепко сжимавший её правую ладонь, будто бы теперь она могла куда-то сбежать. — Знаю, в последнее время я невыносима, — признавать и принимать саму себя научил её только он.       И не простить всегда и теперь вновь казавшихся мелочью женских шалостей у него не было никаких оснований.       Длинная неделя наконец подходила к концу. Погода за окном случившейся очень теплой осени который день не радовала, но крайне остро Оксана Анатольевна ощутила это в своем кабинете сегодня: свежий ноябрьский ветер из распахнутого ещё накануне окна резво сдул последние листы с её рабочего стола, пока мокрыми каплями некоторые из бумаг оказались пригвоздены к подоконнику. — Ты что такая дерганная? — в привычной манере Марии Владимировны — всплеснув руками и резво дернув бровками вверх от металлических теней — её кружка со звоном оказалась найденной на привычной полке в кабинете Оксаны Анатольевны, с характерным звуком следом звякая об стол. От спустившегося за окнами вечера свет ярко отражал все вокруг, невыносимо раздражая гостью, резво спустившую шторки вниз. — Дома что-то случилось? — Маш, — целая октава с осуждающим тоном «не твое дело» донеслась до высокой брюнетки практически родным голосом. В ответ на Оксану Анатольевну упал такой взгляд заведующей детским соматическим отделением, что её пальчики стали быстро-быстро дрожать, и спустя несколько мгновений уже прятали женское рыдающее навзрыд личико.       Между тем Мария Владимировна под звон разлетающегося по кабинету «Я чудовище» между всхлипами успела заварить на двоих по чашечке привезенного всего пару недель назад из Турции кофе. Под коротенький цокот каблуков она оказалась прямо у ног подруги совсем не незаметно. Крепко сжав в ладонях её пальцы, она не сводила взгляда с её темно-синих глаз, которые в нелепых попытках успокоиться быстро бегали по потолку. — С Олегом не поладили? Или Тася опять что-то выкинула?       К середине дня ситуация достигла апогея и летальной комиссии случая в — уже как три года снова — её отделении. Из объективных признаков невероятного уровня тревоги — содранные в кровь околоногтевые валики, несколько припухшие от слез глаза и уже совсем незаметно дрожащие руки после нескольких доз антигипертензивных и успокоительных.       Она старалась смотреть вникуда. Сидя в просторном кабинете главного врача в окружении всех компетентных заведующих, всё, на что теперь хватало сил у Оксаны Анатольевны, были короткие сухие комментарии. На неё она и вовсе не посмотрела ни разу. — Оксана Анатольевна? — спокойнее тембру Маргариты Викторовны было некуда. — У вас есть какие-либо комментарии по пациенту? Напомню, что это ваше отделение — вдруг вы забыли, — снова колет больно, но таким умиротворенным голосом, что уже охота покинуть это собрание. — Ваш безучастный взгляд по крайней мере наводит меня на такие мысли.       Словно провинившаяся школьница, едва дослушав до конца неприятный комментарий к собственному поведению, над столом повисло её тело, лишь одним выдавая своё не самое лучшее состояние. Влажные ладони брали удар на себя и в случае чего — придавали опоры. — Ребенок с течением раннего неонатального сепсиса поступил в наше отделение через два часа после рождения в связи с дыхательными нарушениями, — холодно и словно даже бесчувственно начала свою финальную речь Оксана Анатольевна. — При поступлении состояние было тяжелым, что обуславливала клиника дыхательной недостаточности, инфекционного токсикоза и неврологическая симптоматика. Незамедлительно была начата респираторная поддержка, контроль витальных функций, проведен забор материалов на исследования. Ввиду отсутствия объективных факторов риска по данным выписки, начата антибактериальная терапия по стартовой схеме. Спустя два часа пребывания в отделении состояние с резко отрицательной динамикой, наросла потребность в кислороде, появились эпизоды апноэ и склонность к гипотермии, несмотря на достаточный обогрев. Экстренно был вызван реаниматолог, — глубокий вдох и слишком долгая пауза. Как будто все слова закончились, чтобы продолжать. Нет, всего лишь перед глазами снова появилось несчастное детское тельце, лишенное жестокой болезнью последних сил на борьбу даже за очевидно и само собой разумеющееся — дыхание. За последние сутки Оксана Анатольевна крутила эту единственную сцену очередного отвратительного спектакля, помощником всевышнего режиссера которого была собственноручно она. Природа мстит даже за благие намерения: инициатива наказуема всегда, и теперь воздуха продолжать не хватало лучше, чем просто хорошему неонатологу. Перед взглядом замелькали противные звездочки, но пальцы сильнее сжали край стола — будто бы это спасло её. — На четвертый час жизни ребенок был переведен в отделение реанимации.       Занавес. Так строго и хладнокровно она никогда в жизни не докладывала своих детей, и от собственной же безучастности теперь её абсолютно невыносимо тошнило. — Ты Волчиху первый день что-ли знаешь? Перебесится и успокоится, на следующем консилиуме даже не вспомнит, — глазам Марии Владимировны хотелось верить. Волчиха — слишком иронично и колко — за глаза именно так все звали Маргариту Викторовну Волкову. Кроме Оксаны Анатольевны, предпочитавшей вообще никак её не упоминать, хотя причин на то сама никогда не находила даже в собственных по-настоящему обиженных чувствах; наверное, что-то внутри было сильнее растянувшегося между ними молчания длиной в несколько лет. — Мы с тобой чужие люди. Я не хочу больше иметь с тобой ничего общего. И про обязательства ты сказала правильно — я вернусь в свое отделение, и впредь все наши контакты и точки соприкосновения — работа. Надеюсь, я понятно объяснила? — Да, — полушепотом отвечала Маргарита Викторовна. На её лице всё ещё багровел обширный кровоподтек, сливаясь с всё продолжавшими появляться новым пурпурами. — Не могу же я ей запретить, он её отец, — в бездушную точку стены выговаривать бурлящие внутри обиды было легче, чем даже самой близкой душе. — Но, если бы ты знала, как я не хочу, чтобы они общались. — Не можешь и не делай, — неожиданно уверенно согласилась брюнетка, медленно отпив прежде пару глотков терпкого напитка. — У Таськи на плечах твоя — светлая, умная — голова, и, слава Богу, какую бы сладкую лапшу Костя ей не навешал, критика у девчонки очень даже сохранена. — Только ты не забывай, что эта светлая голова пятнадцать лет назад выбрала его же, — горько разливалось по языку новым глотком, едва ли не сковывая в момент желудок. От неприятного ощущения во рту дурно стало как будто всему телу, и кружечка быстро вернулась на стол, сменяясь несколькими глотками прохладной воды из графина. — Больше всего я боюсь, что он будет её настраивать против Олега — который любит её безумно, в отличии от родного отца. — Ты от кофе отказалась? — слишком неожиданное событие заставило Марию Владимировну пропустить мимо всё, что случилось следом. — Оксан, это точно ты? — После вчерашнего до сих пор тошнит, — шепотом признается — прежде всего самой себе. — Сегодня утром из-за этого поругались дома… Не могу, постоянно перед глазами этот ребенок. Почти двадцать лет работаю, и, кажется, уже никогда не привыкну к тому, что дети умирают — под твоими руками, когда вместо его сердца своими пальцами разгоняешь кровь по маленькому тельцу, заведомо зная, что все зря… Уволюсь к чертям отсюда. — Лучше в декрет, — невинная шутка отразилась на лице Оксаны Анатольевны горькой улыбкой. — Поздно, Маня… Поздно, — и легкий шлепок ладоней по собственным бедрам завершил этот кофе-брейк. Остывший за это время кофе бесследно смылся с раковины вместе с очередными осколками чего-то несостоявшегося, напоминала о чем в последние дни слишком часто тупая боль внутри. — Поздно — это когда менопауза и климакс случились, а во всех остальных ситуациях… — Генетика хреновая, видимо, раз в сорок три уже поздно, — горче прежнего усмехается женщина. Волчица.

***

— Вот, смотри, Оксан Анатольна, — на щеках мужчины слишком радостно плыла улыбка — кажется впервые за день счастливая. Крупный настоящий мужчина — среди функциональных диагностов редкость, среди специалистов такого профиля в неонатальном стационаре — почти нереальность. Как малый ребенок, он радовался, и еще бы — в последний раз такое видел ещё в интернатуре лет двадцать назад. — Хорион один, а амниона два. — Ситников, ты пьяный? — отрицание слишком резко застало женщину врасплох; настолько, что на одних локтях Оксана Анатольевна ту же отползла назад, замирая от серьезного мужского взгляда, пойманного в ту же секунду.       И ровно тогда стало в разы страшнее. По одному лишь выражению женского лица было понятно — заведующей, извилисто напрашивающейся измерить толщину эндометрия, розыгрыш пришелся не по вкусу. Выбора у Александра Николаевича не осталось. Медленным движением черно-белый мурашащий монитор оказался обращеным к лицу женщины, и датчик вернулся на прежнее место. Магия чистой воды — под несколькими слоями тела в овоидном блюдце сияло кольцо с двумя крупными бриллиантами, обращенными внутрь. Полумрак помещения подводил, но даже сквозь него побледневшие щеки сложно было не заметить. От такой реакции радость с лица мужчины быстро пропала. — Даже не думай, уже поздно, — уверенности его голосу было не отнять. — Чего? — и она, правда, не поняла, что он имел в виду. — Девять недель и четыре дня твоей менопаузе, — снова серьезно. — И сейчас Олегу все расскажу, чтобы ты ничего не придумала себе. — Подожди, — прострация для Оксаны Анатольевны теперь превращалась в огромную трубу, по которой с бешенной скоростью она летела вниз. — Девять недель? Там?.. Девять недель? — И четыре дня, — уверено кивнул в ответ врач. — Ты шутишь, — дрожащим голосом раздалось откуда-то издалека. Едва успевший пройти внутрь Олег Юрьевич так и застыл в дверях при одном только виде монитора. «Посмотрите в УЗИ, обычно она в конце дня просит Александра Николаевича своих НЭКов посмотреть,» - без зазрения совести выдалось постовой медсестрой за минуту до. — Слушайте, я вашей семейке в шуты не нанимался, — теперь уже с нотой обиды резюмировал Александр Николаевич. Он спешно поднялся, и личная связка ключей быстро прыгнула в его карман. — Дальше без меня как-нибудь, — и абсолютно удовлетворенный сегодняшним днем он направился к выходу, у самых дверей крепко хлопая Олега Юрьевича по плечу. — Нет, ладно, она — у беременных голова в ту же минуту отключается -, но ты-то как не понял — она же вся становится женщиной, — с высоты опытного отца заявлял коллега. — Ну, Олежка, не стой тут, как истукан — с каждой секундой твоего молчания гибнет один нейрон в беременном мозгу, а их и так мало. — Ситников! — в один голос звучала их семья.       И на лице мужчины снова заиграла улыбка. — Вот, узнаю семью! А то стоят — одна не верит, а второй кардиохирург… — Ситников!!! — и уже под собственный смех они остались наедине. Внутри всё ещё тянуло, но теперь объективная тому причина была найдена и оказалась она намного лучше прокрученных с ухода Марии Владимировны причин.       Теперь уже пунцовый цвет заново медленно раскрасил щеки Оксаны Анатольевны, оставляя финальный штрих за его поцелуем прямиком в переносицу. Сегодня она снова увидит, как плачет мужчина.