Forgive me, Hera

Forgive me Hera, I cannot stay. He cut out my tongue, There is nothing to save. He laughed at my sins, In his arms, I must stay.

Проклятье спящей красавицы — её ли это история? С тех пор, как Мирабелла пришла в себя после долгого, как вся вечность, сна, она не могла вспомнить ни единой четкой детали из своей собственной жизни. Только имя, записанное в паспорте, так странно выглядевшем для Бирмингемской полиции, оставалось единственной нитью к тому, кем она есть, кем была и кем, возможно, ещё когда-нибудь станет. Мирабелла Льюис. Ничем не выделяющееся имя, не дающее каких-то конкретных подсказок. Если быть откровенным, то и вовсе никаких. Ее никто не искал, а девушек, похожих на Льюис, было огромное количество по всему Соединенному Королевству. Все равно что иголку в стоге стена, как сказала Полли, глядящая тяжёлым опустошенным взглядом на свалившуюся на их головы очередную заблудшую овечку в то утро, когда она узнала о её существовании. Миру, как она сама предпочла себя называть в кругу тех, кому могла довериться хоть немного, нашел Артур у «Гарнизона», рухнувшую без сознания прямо у его ног. Сначала старший Шелби и не понял, что ей нужна помощь, принял за одну из гулящих девок, коих полным-полно было на улице в тот вечер перед утренним страйком. Похохотал вдоволь, цепкими длинными пальцами взял за шиворот и, встряхнув как следует, чтобы девчонка пришла в себя, увидел белое лицо, обрамленное ветвистыми дорожками крови. Ни по виду, как оказалось, ни по одежде, на проститутку она похожа не была, да и выглядело все слишком подозрительно. Однако бросить незнакомку Артур так просто не мог, хоть и очень не хотелось прибавлять к своему послужному списку ещё больше неприятностей для Шелби Лимитед Компани и среднего брата в большинстве. Томас находке не обрадовался. Он не был в восторге от благородства Артура, но и препятствовать помощи нуждающейся не стал. По нему вообще сложно было сказать, вляпался ты в дерьмо или нет, пока рот не откроет. И он открыл. Леденящим душу вздохом и последовавшими за ним указаниями, что с девчонкой делать. Позвать врача, выделить койку и надежно запереть до выяснения обстоятельств. На тот момент Томаса не так сильно заботила судьба несчастной, пока в один прекрасный день это не стало важно для семьи и бизнеса.

***

— Ты совсем не похожа на цыганку, да и на еврейку тоже. Ты ведь даже не британка, — Полли говорила тихо, склонив голову над бумагами, — что уж говорить об ирландских корнях. Только если смотреть на волосы. — Я бы хотела ответить, на кого я похожа, но в силу обстоятельств, о которых мы обе осведомлены, сделать этого, увы, не могу, — прервала её Мира, перекладывая вещи со своего стола в корзину. — Волосы у меня тусклые. Грэй хмыкает, щурится, но взгляд на девушку не поднимает. — Может быть, тебе лучше не знать о том, кем ты была? Не боишься, что эта информация разобьет тебе сердце? — Полли говорит сухо, словно о персонаже из нешибко интересного романа. — Может быть, ты бежала от того, что мечтала бы забыть? Льюис нарочито громко вздыхает, шелестя бумагами. Ежедневные вопросы о памяти только раздражают, но никак не помогают. — Нам всем приходится нелегко. Мы умираем и рождаемся в одиночестве, Мира, нет ничего зазорного в том, чтобы хотеть спрятаться от ранящих тебя воспоминаний как можно глубже. Дальше. Можно бежать на край света, но воспоминания всегда догонят и всадят нож по самую рукоять. Тебе дан дар забвения, и ты будешь дурой набитой, если не воспользуешься им. Комнату заполняет горький дым сигарет Полли, как и её непереносимый волевой дух, норовящий поглотить в себя каждого члена семьи Шелби, осознанно то или нет. Мира поднимает голову и смотрит прямо в каре-медовые глаза, наполненные печалью и магнетизмом, которым только лишь Полли могла обладать. — Это приглашение остаться и стать личной гадалкой Шелби? Грэй ухмыляется, откидывается на спинку стула и отводит сигарету от лица. Её пронзительный взгляд сменяется на смеющийся, она ведёт себя как пойманная с поличным, но гордая преступница. — Твои видения — это ещё один дар, который поможет тебе отблагодарить Томаса за его доброту. Не стану скрывать, что я была не впечатлена, когда ты предугадала результат скачек, несмотря на все подтасовки. Это дело удачи, а вот Сабини… — Может быть, я шпионка?— бросает Мирабелла сгоряча, и тут же прикусывает язык. Сказать такое — как ей в голову пришло? Все из-за раздражения, ведь она не хочет становиться разменной монетой в чьих бы то ни было делах, собачонкой на поводке, карманной записной книжкой с иллюстрациями будущего. Она всего лишь хочет свою жизнь обратно, какой бы та ни была. Грэй в ответ тихо посмеивается, делает затяжку и возвращается взглядом к бумагам перед носом. — Шпионам, какими бы они искусными ни были, никогда не узнать то, что ты описала в тот день, — женщина сбивает пепел на пол и голос её становится ровным, стальным, — чувства. Это были эмоции и чувства, секунды для принятия решения. Я скорее поверю в то, что ты — лепрекон, чем шпионка, которая и воду без ожогов не закипятит. — Я закончила со столом. Джеймс обещал зайти после обеда, чтобы забрать его и отвезти к слесарю. Писать невозможно… постоянно шатается. Имя сына заставляет Грэй отступить, отложить следующий ход на после. Она смягчается в лице, стирая всякий эмоциональный след о проговоренном вслух. — Можешь идти на обед, Мира. — Спасибо, Полли.

***

«Видения» не были такими частыми, как того хотелось бы Полли. Они не ощущались как то, что может случиться, это было чем-то совсем иным, чем-то давно прожитым. Мирабелла не была участником увиденных сцен, но наблюдала со стороны, как за спектаклем. Переживала, плакала, любила и ненавидела. Смотрела в кристально-голубые глаза Томаса и надеялась услышать хоть что-то, что давало бы надежду, и всякий раз получала это. Не в жизни, конечно, только в своем воображении. После удара, который, вероятнее всего, стал причиной потери памяти, голова у неё болела частенько. Помогал крепкий кофе и тишина, верные друзья никому не понятной полуотшельницы, вечно бормочущей себе что-то под нос. А ещё, как бонус из прошлой жизни, умение держать карандаш в руках. Мира пыталась рисовать все, что видит после «вспышек памяти», чтобы сопоставлять с реальностью и немного расслабляться, водя тонко заточенным графитом по плотной акварельной бумаге. Спустя некоторое время она даже перестала пугаться того, насколько точно воспроизводит портреты людей, незадолго до того, как увидит их в реальной жизни. Но привыкнуть к внезапности всплывающих отрывков точно никогда не сможет, как и сейчас… Мирабелла закрыла глаза. Руки похолодели.

— Ты перешел черту, Алфи.

Голос Томми звенит в ушах, как если бы он говорил ей это через рупор прямо над головой.

— И какую же черту я, по-твоему, пересек? Сколько отцов, сколько сыновей ты порезал, убил, порешил как скот! Виновных и невинных! Ты отправил их прямо в ад!

Лицо плюющегося от ярости мужчины предстает перед ней неотгоняемым миражом. Густая борода, шрамы, темные волосы и глаза, залитые злобой.

— Если хочешь выстрелить в меня, найди для этого какую-то достойную причину!

Щека Шелби рясно покрыта каплями крови. Он жив и цел, так же, как и кричащий на него мужчина, имя которого стучит по вискам в такт участившемся сердцебиению. Алфи Соломонс. Алфи.

— Я не знал, что они заберут твоего мальчика.

Мира разгибается, в тонких девичьих пальцах что есть силы сжат карандаш. Вокруг никого, только пустые столики и лениво натирающий бокалы бармен за барной стойкой. Скулы сводит от волнения, желудок стягивается в узел от тошноты и страха, который она испытала при одном только виде незнакомого ей мужчины. Мирабелла не знает, кого видела, но уверена в одном: к Алфи Соломонсу она ни за что не приблизиться даже под страхом смерти.