Forgive me, Hera

— Ты выглядишь уставшей. Не выспалась? Джеймс говорит с Мирой вполголоса, склоняясь к её плечу, лбом легонько толкает витающую в своих мыслях несговорчивую собеседницу и улыбается. Завитые шоколадного цвета локоны касаются открытой шеи девушки, щекочут кожу; в этом присущем лишь ему жесте бодания лбом нежности хоть отбавляй, а Льюис все никак понять не может, как он, похожий на требующего ласки щенка, может быть одной крови с Полли? — Да… сортировала кипу документов в алфавитном порядке. Четыре ящика. Грэй-старший изумляется, тень возмущения ложится на серо-зелёные глаза и он кладет руки себе на колени в задумчивой позе. — Я попрошу её не нагружать тебя так сильно. — «Её»? Он выдерживает короткую паузу, вздыхает. Называть Полли матерью Джеймсу дается не так легко, как младшему брату. На его долю выпало куда больше испытаний, несмотря на мизерную разницу в возрасте с Майклом, и отпустить старую жизнь все равно что раскромсать себя на кусочки — теоретически возможно, но дается титаническими усилиями с внутренними противоречиями. — Полли. Мира понимающе кивает, ведь говорили они об этом не единожды. Джеймс, как она верила, был единственным, кто мог понять её в новом окружении. Он так же, как и она, был совсем чужим среди принявших его в свой круг людей, и что бы те ни говорили, парой двух белых ворон они оба быть не переставали. — Томас говорил тебе о том, что вечером в его дом приедут гости на званый ужин? Что-то вроде светского приема, только в стиле Шелби. Девичьи пальцы украдкой вышагивают по плечу до макушки, зарываются на затылке в мягкие кудри, и Грэй закрывает глаза, наклоняя голову, чтобы ей не пришлось высоко поднимать руку. Он бы так и заурчал, да не позволяет себе лишний раз лужей перед новой подругой расплываться, иначе что подумает о нём, когда вокруг одни альфа-самцы, а он на их фоне равно что зарумяненная от касаний девица? Джеймс все твердил сам себе, что должен равняться на Томаса или Артура, но с Мирой он, как ни пытался, чуждую себе роль играть не может. — Полли оговорилась об этом, но ничего больше я не знаю. И кто позовет помощницу казначея на званый ужин для элитных господ? — Льюис давится смешком и взъерошивает непослушные волосы юноши. — Разве только виски подносить. — Глупости говоришь. — В его голосе звучит нота обиды из-за того что она, Мирабелла, себя равной Шелби и Грэй не считает, не упуская возможности напомнить ему и себе об этом лишний раз. Он то видит её совсем иной, куда выше этого всего, но переубедить упрямую светлую голову Льюис ему не удается. Он бы отдал ей свои глаза, чтобы она наконец-то посмотрела на себя ими, будь хоть малейший шанс на это. — Я уверен, что Томас позовет тебя. И ты не должна отказываться. — Ох, Джеймс, приказов мне с лихвой хватает, — Мира поднимается, берет с собой кожаную сумку через плечо, — увидимся завтра.

***

Неужели Джеймс так настойчиво хотел, чтобы она посетила это мероприятие, что напел об этом Томасу? Такое совпадение не могло остаться незамеченным, она обязательно скажет Грэю все, что думает, при первой же встрече. Платье. Записка. Всё, как в книге, как по заранее написанному сценарию. И неужто у Томаса есть вторая пара ключей от её дома? Он сам нашёл для неё жильё недалеко от работы, чтобы девушке не приходилось преодолевать долгий путь домой, но разве это дает ему право так легко входить в пусть и временную, но её квартиру? Вряд ли он это сделал сам, учитывая то, насколько занят. От мысли, что здесь был кто-то из Козырьков, Миру встряхнуло от негодования. Он не оставил ей выбора на отказ или добровольное согласие, это очередной сухой приказ. Зачем ему её присутствие на мероприятии где она, очевидно, будет чувствовать себя не в своей тарелке? Мира не могла найти ответы на все роившиеся в голове вопросы, озадаченно смотря на коробку, украшенную атласной голубой лентой, завязанной в бант чуть ближе к центру крышки. — «По приказу Острых Козырьков», чтоб его…

***

— Джеймс и Майкл у Чарли, что-то не так с недавно купленной тобой для скачек лошадью. Кёрли был очень встревожен. — Сухо излагает Полли тихим голосом, не смотря в сторону Томаса; её больше интересовали прибывшие гости, и один совсем неожиданный, треплющийся громко о «лондонском дерьме». — Ты привел Соломонса в дом со своим сыном? Томас, ты… — Где Мирабелла? Шелби одним взглядом очерчивает линию, за которую даже Полли не должна была заходить. Он не собирался обсуждать с ней этот вечер и безопасность Чарльза, о которой он, очевидно, позаботился в первую очередь. — Я видела её около получаса назад. Она выглядела подавленной, — цыганка перебирает длинными пальцами в изящных перчатках по мундштуку, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу, неотрывно всматриваясь в лица гостей. — Не понимаю, зачем она была нужна здесь. Это явно не то место, где Мира должна находиться. Ты только пугаешь её, и толку с этого не будет, ведь видений после происшествия с итальянцами больше не было. Молчание Томаса было многословнее каждого монолога Полли. Он окинул женщину, воспитавшую его, ничего не выражающим взглядом, и поспешил оставить её, как главного блюстителя вечера, нести службу в одиночестве.

***

— Если сляжешь, то Полли останется без второй пары рук, а это её очень расстроит. Томас нашел Миру без особого труда. Она сидела снаружи, за не сервированным столиком. От прозвучавшего за спиной голоса Льюис вздрогнула, но это осталось незамеченным, ведь от холодного, пронизывающего ветра, она вся тряслась осиновым листом. — Что тебя заставило сидеть здесь и коченеть от холода, а не пить шампанское среди мужчин с набитыми кошельками? — он говорил размеренно и спокойно, не предъявляя девушке претензий, ибо даже предположить причину бегства Золушки с бала не мог. — Человек с тростью, — обнимая себя за плечи, пробубнила Мира, — он смотрел на меня. Томми даже повременил с сигаретой, держа ту зажатой в губах, слушая девушку, прежде чем сделать затяжку. — Алфи? — он обернулся, глядя на залитые ярким тёплым светом окна, в которых виднелись фигуры гостей. От Соломонса он ожидал любой выходки, был готов даже расправиться с ним в случае крайней необходимости, но присутствие еврея на этом вечером было молчаливым подтверждением мира между Бирмингемом и Лондоном. Дела шли хорошо, никто не ввязывался в драку, и даже Джон с Артуром вели себя более, чем достойно. Томас перевёл взгляд на гостью, молчаливо вопрошая, что же такого страшного произошло. — Я бы хотела уехать, Томас. Пожалуйста. — Ты что-то видела? Конечно бы он задал этот вопрос и как только он прозвучал с его же уст, Томас нашел ответ незамедлительно. Ещё бы, что так могло напугать несчастную, что та выбежала едва не босиком? — Я должен знать, Мира. Истязания колющим кожу ветром, которым она сама себя подвергла, Шелби решил прервать, и его пальто, насквозь пропахшее сигаретным дымом, грузом легло на худые девичьи плечи. Сам же он остался стоять, как гвард, спиной закрывая Льюис от любопытных зевак, то и дело выглядывающих в окна. — Я видела, как он кричал на тебя, а твое лицо было в чужой крови. Он спрашивал, какую линию пересек, и обвинял тебя в том, скольких людей ты убил и отправил прямо в ад. А ещё… что-то про мальчика, — она стянула рукава пальто на груди, наконец согреваясь, — все было нечетким, смазанным. Я запомнила только страх при виде этого мужчины, целую ночь не могла прийти в себя. Это все, что я видела. Томас внимательно слушал, стараясь сопоставить с чем-то, что уже знает о Соломонсе. Учитывая его нрав, этот диалог вполне мог бы состояться, но неизвестно, при каких обстоятельствах. — Не сказал бы, что Алфи Соломонс самый приятный человек из всех, кого я знаю, но тебе его бояться не стоит. — Эй, Томми! — голос Джона рассек нависшую тишину, разбавляемую свистом ветра. — Где ящики с виски? Томми! — Иди в дом, Мира. — Томас, пожалуйста… — После полуночи Артур отвезет тебя домой.

***

Ветер внес свои коррективы в причёску Мирабеллы, и теперь её медового цвета волосы, собранные на затылке заколкой, смотрелись нарочно неаккуратно уложенными, с выбившимися передними прядями, спадающими на круглой формы лицо. Платье сидело все также идеально, словно было сшито в точности до деталей для её фигуры: пайетки переливались на свету, подчеркивая обтекающие линии талии и бёдер, а тонкие бретельки платья акцентно подчеркивали оголенные плечи и шею, привлекающую взгляд одного из гостей своей абсолютной беззащитностью, не прикрытую даже простым украшением. Он увидел её, как только вошёл. Отдал щедрую порцию внимания Артуру, перед которым провинился, громко подзывая его к себе и приглашая в дружеские объятия, как очередную демонстрацию примирения. Томасу, за приглашение в самую глушь чертового Бирмингема, не обошел стороной и оставшихся Шелби, а также Грэй, выглядящую великолепно как для дамы своих лет, не упуская возможности назвать её цыганской ведьмой за это. А после она. Стоявшая поодаль, напуганная происходящим, забитая в самый угол комнаты, точно птичка в клетке. Нет, канарейки и то посмелее будут, когда жрать просят, а эта совсем уж растерянная, и у Алфи впервые не находится никаких ассоциаций. Голова опустела от вида пока ещё незнакомки, что не могло не сбить с толку. С каких это пор он немеет при виде женщины? Ещё одна цыганка, магия это все, чёрт побери Шелби и всю его семью. Он меняется в лице, и со стороны кажется мрачнее тучи. Взгляд тяжелеет, Соломонс даже на трость опираться забывает и держит её в руке навесу, пока рядом кто-то бормочет что-то нечленораздельное. Кажется, это голос Артура. И она, незнакомка, ловит на себе этот взгляд. Делает шаг назад, а после и вовсе скрывается с виду.

***

У Алфи были свои планы, касательно вечера. Он знал, кем были гости, знал, с кем должен был поговорить, пригласить преломить хлеба, одним пристальным взглядом раскусить, как трухлявый желудь, немного поговорить о бизнесе, но упорно не мог свести глаз с девчонки, что снова появилась в поле его зрения. Сбежала, а теперь стоит спиной к гостям, будто самая незаметная на этом торжестве имени Шелби. Алфи, несмотря на внешнюю мнимую неповоротливость, любил танцевать. Прежде, можно сказать, в прошлой жизни. В танце многое можно узнать о женщине, размять, как пастилу, вкусить и прощупать все границы. То, что давалось ему легко, само шло в руки, надолго никогда не оставалось. Доступные интересны ему были на пару часов, пока огонь, так быстро разгоревшийся, не угасал с первыми лучами солнца. То ли дело такие, как эта девчонка. Не те млеющие от касаний нарочито девственные распутницы, сами падающие в обморок на руки, а действительно страшащиеся силы, с которой не в состоянии совладать. Пугливые, нерасторопные, невинные. Невинность. Её легко сломать, подчинить и разложить так, как хочется. Стереть в порошок или вознести на престол. Мирабелла взяла бокал с шампанским, сделала неловкий глоток и, передумав, поставила напиток на место. Она смотрела на танцующих, и сидящих за столом, на музыкантов, ловила на себе бдящий взгляд Полли и все искала среди присутствующих знакомую кудрявую шевелюру. Ей нужен был кто-то рядом, чтобы дожить до полуночи, и разделить груз неловкости. — Крепковато шампанское? Хрипловатый клокочущий смех раздался совсем рядом, над плечом, а за ним стук трости. Мира не хотела оборачиваться, и, наверное, на какое-то мгновение утеряла эту способность из-за страха, сцепившего её ледяными кандалами. — Нас не представили друг другу и я решил исправить эту досадную ошибку, — Соломонс кладет обе руки на рукоятку, но не опирается, лишь делает это для виду, — Алфи Соломонс. Мира смотрит на возникшего за собой человека ошарашенно, будто предстал перед ней дикий зверь, готовящийся поглотить не только плоть, но и душу; он выше неё на две головы, и сравнение со зверем возникает в мыслях не просто так. Алфи походит на медведя, грозный и внешне нерасторопный, но вид его обманчив, и трость кажется только приманкой для наивно ведущихся на неё жертв, надеящихся на лёгкую победу над хищником. Не дожидаясь ответа, еврей подносит правую руку ладонью кверху. Золотые перстни переливаются блеском под тёплым освещением ламп, и Мира машинально переводит взгляд на ювелирные изделия, отвлекаясь, чем мужчина пользуется, заключая тонкое запястье свободной руки в своих пальцах. Он уводит девушку в танец, поднимает руку над её головой и заставляет прокружиться, после чего без особых усилий подталкивает к себе; вот рука уже по-хозяйски смещается на талию, и Льюис ничего не остаётся, кроме как поддаться ведущему танец Алфи. — Извините, но я… я не давала своего согласия на танец, — давит из себя девушка, отмечая то, что двигаясь Соломонс даже не опирается на трость. — Так ты всё-таки не немая? Она ощущает, насколько у него горячая рука сквозь тонкую ткань платья. Он не стесняется держать её крепко за талию, и Мире на секунду мерещится, что она стала вечной пленницей этого танца. Паника охватывает её целиком, но Льюис, как может, душит в себе желание вырваться и сбежать прочь, уехать и больше никогда не возвращаться. Томас где-то рядом, он ведь не даст чему-то плохому случиться. От разглядываний Алфи не спрятаться. Мира опускает голову, смотрит в сторону, но чувство, что её поедают заживо, никуда не девается. — Ты ведь не Шелби, а? — Я… нет. — Мира держит руки на его груди, как закаменевшая; не двигает ими, боится, будто есть возможность лишиться конечностей при одном малейшем движении. — Я должна идти. Извините, мистер Соломонс, я… Она отстраняется и он, на удивление, позволяет ей это сделать беспрепятственно. Смотрит довольно, ведь его предположения о ней подтвердились; совсем юная и наивная пташка, стоит только ухватить за крылья и сжать, да только не время, слишком рано. Ещё лучше то, что она не Шелби, и Томаса интересует мало; Алфи за ним наблюдал в момент их общения. Тот ещё горюет по красавице жене, и всякий бриллиант рядом будет казаться куском бесполезного камня. А Алфи не дилетант, караты видит издалека.