Цветной Мир

      Докча снится сон. Кошмар его прошлого, нервно прокручивающийся каждый раз, стоит ему сомкнуть глаза. История, которую он так сильно старается забыть.              Которую бесконечно ненавидит.              — Два проблемных, бесполезных выродка. — Рык, полный злобы и ненависти, дошедший до детского сердца.              Затем Ким Докча слышит шлепок, грохот хрупкого женского тела и боль в беспамятстве, последовавшая за этим. Докча сжимается сильнее, зарываясь носом в книгу, которую тихо читал в своей комнате до прихода отца. Быть может, если он сожмёт глаза и снова перечитает то место, на котором остановился, всё пройдёт?              Но шум, доносящейся из соседний комнаты, лишь усиливался. Удары, сыплющиеся на его мать, казались бесконечными, и чувства матери с отцом переплетались в одну сплошную неровную струну, пронзающую душу насквозь. Боль, ненависть; затем — сожаление и ярость. Жгучая, отвратительная, переполняющая всё нутро, превращающаяся во что-то естественное. Привычное. Докча думает, стоя рядом с напуганным ребёнком, что дети не должны познавать такие вещи.       Но это то ественное, что окружало его с самого начала. Ему были ближе подобные чувства, нежели то неизвестное, что должны давать родители своим детям.              Затем, серая страница переворачивается. И вот тот самый ребёнок уже стоит, заляпанный в серой жиже — крови — в объятиях своей матери, нервно растирающей эту кровь по худощавому лицу. Она что-то судорожно говорит ему, но детские пустые глаза лишь широко смотрят на того, кто лежит недвижимо за её спиной. Расшатанное сознание даже не способно услышать слова, что летели испорченной киноплёнкой в её обезумевших мыслях.              […перечитай историю, Докча. Пожалуйста…]              Докча кричит, обрывая чужие мысли. Хватается за грудь, беспомощно падая на колени с застывшими фигурами, и дышит тяжело, чувствуя, как пот стекает по лицу. Зрачок дрожит, Ким Докча кажется, что воздух в лёгкие больше не поступает. Весь мир кошмара монохромного меняется, волнами искажаясь, но тёмные глаза не видят. Наверное, он умирает.              — Ким Докча.              В истории отвратительной он слышит эхо. И собственное имя, сказанное устами чужака, внезапно отрезвляет. Мужской голос поволокой окружает, затягивает, и Докча, вскидывая голову, успевает заметить лишь вуаль, усеянную звёздами. И ласковую улыбку, что растворяется вместе с этим сном.              — Ким Докча!              Тёмные глаза распахнулись. И первое, что сквозь дымку видят — белый потолок. Докча сначала слышит ритм, похожий на стук сердца, затем — тяжёлый вздох, скрип ножек стула, грохот. Он переводит взгляд на девушку, что села рядом с ним, пытается сфокусироваться, после чего шипит, осознавая, что двигаться, даже минимально, было плохой идеей.              Хан Суён лишь хмурится, устало потирая сонные глаза.              — Не двигайся, идиот. У тебя сломаны к чертям половина рёбер, сотрясение, ещё и куча ушибов. Чудо, что вообще выжил.              Докча лишь иронично хмыкает, повернув голову обратно, смотрит на белый потолок. И хмурится от распирающих эмоций, тянущихся от Суён. Сожаление и страх, переживания и нервы — Докча не понимает, что заставляло испытывать её все это?              — Чудо, что выжил? Да я, вроде как, наоборот пытался, — вслух размышляет равнодушно, как издевательство, брошенное в съедаемую беспокойством Хан Суён.              — Ты, блять, совсем тупой? — рычит она, вскочив, роняя стул.              Докча даже смотреть не надо, чтобы увидеть ярость на её лице.              — Клянусь, если бы ты и так уже не лежал прибитый к койке, я бы сама отправила тебя туда.              Докча с равнодушием слушает, как Хан Суён поднимает стул и плюхается обратно. Старается отгородиться от её чувств, вкрадчиво ползущих в душу.              — Так сделай это. Мне встать с кровати?              — Закрой свой бестолковый рот и выслушай нормально, придурок, — шипит, как кошка, обиженно-раздражённо. Тяжко вздыхает, упираясь локтями в колени. — О себе не думаешь, так ещё и других заставляешь переживать.              — Других? — Докча нервно хохочет, прикрывая глаза. — Кого? Кто эти «другие»?              — Да хотя бы я.              Он чувствует её возрастающую вину, что нитью подползает к нему, опустошённому. И обрывает.              — А кто ты мне, Хан Суён? — Докча подрывается с кровати на одном адреналине, не чувствуя, как бок страшно болит, и ненавистный монохром окружения переворачивается. Он смотрит со всей обидой в её потухшие глаза. — Ты бросила меня, даже не предупредив.              Его глаза темнеют в боли. Воспоминания крепко душат, ещё сильнее душит вина, что льётся из её души. Он судорожно продолжает.              — Я искал тебя повсюду, ждал хотя бы сообщения. Переживал, может быть, что случилось? — Ким Докча захлёбывается в собственных словах. — Может, обидел как-то? Или я ей надоел?              — Докча, послушай…              — Нет, это ты меня послушай, — прерывает, переходя на тихий шёпот. — Ты не знаешь, Суён. Не знаешь, каково это, когда чужие чувства давят, помимо собственных. Так вот, что я хочу тебе сказать: жалость мне твоя точно не нужна.              Не выдержав, девушка резко встаёт, обвивая его шею, другой рукой притягивает за затылок. И обнимает нежно, дабы не ранить хрупкое тело. Докча лишь вздрагивает.              — Прости, — шепчет Суён, притягивая ближе. — Ты ведь слышишь мои мысли, да?              [Знаю, что жалость тебе, придурку, не нужна.]              [Сочувствие тоже не хочешь слышать? Так вот, идиота кусок, я тебе ни разу не сочувствую.]              Докча под кожей ощущает, это — ложь. Эмоций в Суён было много, смешанных и сложных, но среди них незримо чувствует сожаление.              [Просто хотела извиниться. Я знаю, что поступила по-свински. Но у меня были на то свои причины, я расскажу о них, когда тебе станет лучше.]              [И сопли утри, идиот, всю кофту новую мне испачкал.]              Суён его отпускает медленно, трясущимися руками. В обычно ярких на эмоции тёмных глазах сквозит предательски печаль, а на губах проскальзывает очень слабая, но искренняя улыбка, которую дарила много раз.              Докча лишь отворачивается, поморщившись от боли в рёбрах, и снова возводит стены, закрываясь. Поднимает руку к своему заплаканному лицу, пряча глаза, сухими губами шепчет тихое:              — Уходи.              Её нить чувств дрожит — на холод, вложенное в это слово. Докча может сказать наверняка, ведь чувствует, как вся лавина эмоций прорывается сквозь баррикады. Он каждый раз теряется в этом мире, не понимая, что принадлежит ему, но сейчас даже не желает разбираться в этом бардаке.              Докча устал.              — И даже не посмею.              Он снова слышит скрип ножек стула, её тяжёлый вздох и шелест белого халата, который ей выдали врачи. Упрямая.              Докча, перевернувшись аккуратно к серым капельницам, к отсчитывающему ритм бесцветному кардиографу, прикрыл опустошённые глаза. И думает, что лучше бы этот звук, размеренно бьющийся в такт сердца, прекратился. Он так этого желал, надеялся. Ещё тогда, на крыше школы.              На грани сна чужая нить врывается в сознание. Сквозь полусон Докча слышит тихий голос Суён и чей-то незнакомый, наверное, врача. Скрип половиц и мягкий шорох одежды, а после — вкрадчиво-ласкающий:              — Я буду навещать тебя каждый день, пока тебя не выпишут. Не думай, что ты так просто от меня теперь отделаешься, придурок.              И засыпает.              Последующие дни в больнице были как в тумане. Тягуче, медленно и тихой поступью время текло сквозь пальцы, насилуя его скучающее сознание. В своём безделии, не зная, чем себя занять, Ким Докча спал. Спал много, но вовсе не значит, что спокойно. Во снах надеялся увидеть ту самую вуаль со звёздами, спасшую его тогда от сокровенно-страшного, что так старался всякий раз забыть. Но видел лишь кошмары прошлого, из-за которых постоянно просыпался, сжимая одеяло, вытирая пот. Оглядывая серое окружение, чувствуя знакомую пустоту: блеклые окна, кушетка серая, гудящие беспрерывно монохромные медприборы.              Единственное развлечение, которое ему выдали на третий день — телефон, даже вернее, истории, которые он бережно хранил, читал. Любил всем сердцем.              К его разочарованию, Хан Суён не соврала, когда сказала, что будет приходить к нему каждый божий день. И всякий раз, почувствовав присутствие знакомой струны чувств, он быстро прятал телефон под подушку и притворялся спящим, прекрасно ощущая всё её негодование. Но это был их молчаливый компромисс — не беспокоить, дать время на раздумья. Докча спросил себя с равнодушием, как долго продержится эта нетерпеливая девчонка?              Суён не выдержала на пятый день.              — Знаю же, что не спишь.              В палате снова воцаряется тишина. Приставленный кардиограф с капельницами, наконец, убрали, были слышны только дыхания Суён, да сопяще-беспокойное Докчи. По нити чувств ощущает, как та пытается набраться сил, уверенности, которая была в ней всегда с лихвой.              Сбивает с толку следующим рассказом.              — Знаешь, кто такие синестеты? — и, чертыхнувшись, бурчит неловко. — Конечно же толком не знаешь, разве что поверхностно.              После секундной заминки, Суён начала тихо повествовать. Рассказывать о странном феномене, пришедшем вслед за последним человеком, видящим цвета, синестезии, который позволял различать красочный мир. Людей, подверженных этому феномену, звали Синестетами, они — изгои общества, которое не принимает всё инородное, неизвестное. Неизвестность всегда пугает идиотов, привыкших видеть оттенки серого, чёрно-белого. Поэтому психов, что говорили о каких-то цветах, порицали.              Мир познают через ассоциации, с помощью своего врождённого одного из пяти органов чувств: обаяние, осязание, вкус, слух или зрение. За редким исключением рождаются синестеты с особенными двумя органами чувств. Единицы — с тремя. Они особенно уникальны.              И всё же природа, где правит гармония, внесла на чашу весов свой баланс. С большим талантом всегда приходит больше ответственности.              — Что ты вообще несёшь? Сдурела болтать об этом на людях? — перебивает раздражённо Ким Докча, прислушиваясь к внутренним ощущениям — нет ли рядом незнакомых нитей чувств. И тихо добавляет. — Без тебя понял, что ты — синестет.              Хан Суён слова его игнорирует, лишь бровью недовольно дёргает, продолжая.              Правоохранительные органы синестетов ловят, наука — изучает, экспериментирует. Когда вся правда вскрылась, правительство сказало твёрдо: «Люди не должны знать. Иначе воцарится паника.»              Так почему же правительство так боится, а учёные вскрывают черепушки пойманным синестетам? Всё просто. Помимо своих особенностей, синестеты — безумно сильны физически, они гораздо, гораздо сильнее обычных людей. И эту бесконтрольную силу нужно изучить, подмять и обуздать. Ведь было не мало случаев, когда синестеты теряли над собой контроль, впадая в безумие, прозванное «Яростью».              — «Ярость» — это результат неумелого использования «зоны», либо же переполняющей «скверны», которую нужно чистить, — серьёзно проговаривает Суён, складывая пальцы в замок. — А чистить будет кто? До не давних пор никто не знал. Как результат незнания — немыслимое количество убитых синестетов.              Когда Хан Суён смолкает, Ким Докча понимает, что история его уже затягивает. Заинтригованный, грызёт кожу на только зажившем большом пальце, и смотрит мимо неё, стесняясь поднять взгляд. Её тёмные, так непривычно серьёзные глаза заглядывают в его, и замечают в пустоте промелькнувший проблеск. Пусть маленький, совсем небольшой, но проблеск света, похожий на загорающуюся звезду, что светит ночью.              — И, что дальше?              Её губы растягиваются медленно в ухмылку.              — В мире, где все должно быть по заслугам, нужна гармония, баланс. С недавних пор мы узнали о них. Эмпатах.              Эмпаты. Их сложно поймать среди обычных людей: снаружи — совсем не отличаются, мир видят таким же серым, чёрно-белым. Скучным. Но вот внутри…              — …там мрак. Полный пиздец из мешанины чувств то ли чужих, то ли своих. А что ещё видят помимо чувств людей? Кто знает. — Суён склоняется над ним, заговорщически заглядывая в распахнутые глаза. — Не узнаешь случаем кого-нибудь, Докча?              Зрачок во тьме его дрожит и суживается постепенно. Суён следит внимательно, как хищник, закинув руку за спинку стула и покачиваясь. И на лице её нет намёка на шутку.              — Докча, я вот что хотела тебе спросить. Поедешь ли ты со мной в пансион «Спасение»?              Докча молча буравит взглядом, но смотрит не на девушку, а сквозь. Пытается осмыслить все слова, что были сказаны только что, и понимает, как увядал все глубже и сильнее. Он знал с самого начала, что не нормален, но слышать подтверждения его догадкам вслух — всё это вовсе рушит ту самую иллюзию нормальности, которую старался так построить. Пусть безуспешно, но всё же…              Эмпат? И что теперь? Поймают — и ему распилят череп, выпотрошат все мозги. Или используют, как подопытную крысу, поставят разные эксперименты. Ким Докча это просто знает как факт: он видел все эти страшные картинки по новостям, где копы хвалятся очередным пойманным «отродьем», в то время как учёные радостно ликуют.              Ким Докча осматривает нервно Хан Суён, да стул, на котором та сидела. А после пол и стены. Но всё по-прежнему было в таком же тошнотворном монохроме. Он прикрывает глаза и видит яркую нить души Суён, что соткана была из разных тёплых чувств. Облизывая губы пересохшие, бросает равнодушно:              — А если не хочу?              Свой голос кажется чужим и сиплым.              Докча хочет всего-лишь спокойной смерти жизни. Он же скрывал и до этого своё проклятье, прячась в построенных иллюзиях, скрываясь под видом обычного человека. Ну разве что, помимо матери и Хан Суён, об этом прознали пару одноклассников — и то, им было слишком всё равно на ничтожество, чтобы запомнить подобное и рассказать другим.              Суён лишь в очередной раз тяжело вздыхает.              — Докча, просто подумай: «Спасение» — идеальное место для таких пришибленных, как мы. Там поголовно все синестеты, да эмпаты, скрывающиеся от правительства. Короче говоря, в такой же жопе. — Спокойно рассказывает Хан Суён, ни на секунду не отрываясь от тёмных глаз напротив. С тихим смешком продолжает. — Учёбой только донимают, да силу учат контролировать. И хорошо, что занимают чем-то, и плохо, что балду не дают погонять.              Голос её предательски срывается, становится немного тише. Он видит, как нить чувств переполняет горькое сожаление.              — Вот только связаться с тобой я не могла. Такая уж там мера предосторожности.              Хан Суён с тяжёлым взглядом, поджатыми губами, поспешно протягивает руку и накрывает длинные пальцы Докчи, сжимая. Чтобы поведать то несказанное, которое боится произнести вслух.              Длинные ресницы подрагивают.              [Но я никогда не забывала о тебе. Не забывала, что где-то там, в Сеуле, меня ждал мой единственный читатель.]              И отрывается, не смея больше вторгнуться в чужое личное пространство. Докча же пребывал в смятении различных чувств — своих, чужих. А после, думает, как всё-таки он устал.              Дверь с тихим скрипом открывается. Суён не реагирует, лишь носом слегка ведёт, почуяв запах перьев с золотом, всё так же продолжает смотреть в равнодушные глаза. Бледное лицо напротив ужасно осунулось, под тёмными глазами — глубокие синяки от бессонных ночей. И сам Докча, всегда будучи слишком худым и хрупким для своего возраста, казался ещё меньше, лежа среди белых простыней. Да, с прошлого года он сильно изменился. Все звёзды, горящие особенно ярко при виде неё, уже давно погасли, оставив за собой одну.        Чёрт. Ну как же она могла поступить так со своим другом?       — Вы опоздали, — бросает недовольное, скрещивая руки. — Уриэль, Сунь Укун.              — Прошу прощения, — неловко проговаривает девушка, словно сошедшая с небес.              Хан Суён запрокидывает голову и смотрит в её зелёные мягкие глаза, а после переводит в ярко-янтарные, насмешливые.              — Так этот сопляк — тот эмпат, о котором ты нам рассказывала?              — Кто это, Хан Суён?              Суён возвращает взгляд на робкий шёпот, раздавшийся с кровати, и тянет ухмылку, хитрую, глядя в растерянные глаза. Видит, как совсем маленькая звезда вспыхивает всё сильнее. Шаг за шагом, и может у неё получится вернуть тот прекрасный небосвод?       — Сейчас узнаешь.              — Здравствуй, Ким Докча, — ласково пропевает девушка, похожая на ангела, подтягивая стул к больничной койке. Изящно присаживается, нежно улыбнувшись. — Как ты себя чувствуешь?              Докча лишь хмурится, отводит глаза от вкрадчивого тона, слегка краснея при виде девичей красоты. И молчит.              Девушка выпрямляется, поправляя выбившуюся прядку за ухо, с тёплой улыбкой говорит.              — Ох, прошу прощения за мою бестактность, — легко щебечет, протягивая руку. Со всей невинностью продолжает. — Меня зовут Уриэль, я — учительница Хан Суён. А тот мужчина, похожий на обезьяну — Сунь Укун.              Хан Суён прыскает в руку, пока скучающий Сунь Укун, который привалился к стенке, давится зевотой.              — Эй…              — Суён нам очень много про тебя рассказывала, — ловко перебивает Уриэль, взмахнув невинно длинными ресницами.              Ким Докча опускает взгляд на протянутую руку и быстро отводит глаза. Кончики ушей позорно розовеют.              — Ким Докча. Но вы это и так уже знаете.              Совсем тихо, скомкано тараторит, ощущая, как собственное имя кажется чужим на вкус. При виде незнакомцев напрягается, воздвигая стены ещё крепче, толще, хоть и не чувствует от них опасности. Белая нить, тянущаяся от Уриэль, переполнена скорее любопытством, а чуть серее Сунь Укуна — лёгкой скукой. Хан Суён шуршит в кармане и достаёт лимонный леденец.              Улыбка Уриэль слегка меркнет, она не понимающе хмурится, смотря на свою протянутую руку. И ловко убирает, словно и вовсе не было никакого жеста.              — В любом случае, приятно познакомиться с тобой лично, Ким Докча.              На девичьих губах возвращается прежний свет улыбки. Сунь Укун со скукой в голосе ворчит.              — Уриэль, ты слишком затягиваешь с формальностями. Давай быстрее.              — Не мешай, — перебивает раздражённо Хан Суён, шумно раскрывая упаковку леденца.              Сунь Укун хмыкает, совершенно не задетый неформальным обращением. Словно уже привык.              — Побольше уважения, я так-то твой учитель, — протягивает лениво, подходя тяжёлым шагом к девушкам. Кладёт руку на плечо ученицы и наклоняется, вкрадчиво произнося, — На улицу пошли. Уриэль тут будет долго ещё полоскать его.              Он резко хватает возмущённую Хан Суён за запястье прежде, чем та успевает открыть саркастичный рот, и тащит за собой под её ругательства. Затем, закрывая дверь, бросает очаровательную ухмылку Ким Докче, растерянно смотрящего на них.              В неловком воцарившемся молчании Уриэль хлопает в ладоши и улыбается так мило и прелестно, что Ким Докча даже почти поверил. Если бы, конечно, не почувствовал ту нить коварства, спрятанную за столь невинным личиком.              — Что ж… — тянет она так сладко, словно мёд. — Приступим к нашему разговору, Ким Докча?              

***

             Ким Докча правда не понимает, как так произошло. Схватившись за корсет, который вынужден теперь носить практически два месяца для восстановления рёбер, поднимает свои уставшие глаза в пакостливые кошачьи, которые загораются только ещё сильнее, стоит случайно столкнуться взглядами. Бессовестная ухмылка на её лице становится всё шире при виде собирающихся тонких бровей в кучу. Довольная, зараза, что всё сложилось так, как она хотела — по прозорливому клубку её чувств чует.              Докча лишь тяжело вздыхает, сминая тонкую ткань своих брюк, и переводит взгляд в окно поезда, летящего в неизвестность.              Действительно, и как же всё так сложилось? Докча, глядя в бесцветный закат солнца, что медленно скрывается в спокойном штиле моря, тихо впадает в воспоминания прошедших двух недель.              За ангельским фасадом той самой милой Уриэль действительно скрывается нечто коварно хитрое. Безвредное, конечно, с нотками лёгкости, любопытства, но всё ещё — коварное. Мурлыкала ему вопросы сладко, пока в глазах горели искры хитрого любопытства, искусно влезала прямо под кожу, заглядывала в его мысли так, как будто не Докча читает их, а она. С грацией обрубала на корню его уловки, стоит ему начать увиливать от неудобного вопроса, и с снисходительной улыбкой смотрела на мальчишеские потуги, когда иных ответов, кроме честных, больше не приходило в ум.              Когда по коже проходит табун мелких мурашек, Ким Докча с нервной улыбкой думает, что из Уриэль определенно бы вышел талантливый палач. Так изощренно, бережно и нежно она вытаскивала из него крупицы информации, делясь в ответ на чужую честность своими знаниями об эмпатах. Он даже решил, что та — тоже эмпатка, прощупавшая тему, которая ему была бы интересна. Чёрт бы побрал его любопытный нос, стоило ей заикнуться с наигранной задумчивостью про то, как было бы здорово обучить Докча отгораживаться от чужих чувств и мыслей.              — Эй, придурошный, — с тихим смешком прерывает мысли Суён. — У тебя так скоро дым пойдёт из ушей.              Докча мельком обиженно глядит в довольно сытые глаза предателя, которая тогда только подстрекала Уриэль на дальнейшие уговоры. Разумно для себя решает, что лучшая тактика с вредительницей-кошкой — это игнор, он возвращает взор на светло-серые закатные лучи в море. И задаётся вопросом — и как же всё-таки выглядят ярко-оранжевый и синий? Оранжевый — решил для себя давно — как гадкая Суён, которая сейчас разве что не мурчит в блеклых лучах.       А синий?       — Ну хватит нос воротить, засранец, — ворчит терявшая терпение Хан Суён, — мы же с тобой даже помирились. Или мне опять встать на колени?              Докча честно старается давить ползущие вверх уголки губ. О, то, как Хан Суён вымаливала у него прощение — это и вовсе отдельная тема. С садистким наслаждением он смакует воспоминания, а после возросшее раздражение в её нити чувств — ну ничего, пусть тоже помучается.              Хан Суён недовольно цыкает, Докча на переферии зрения видит, как та лезет в карман своей серой зипки и что-то достаёт. Затем шуршит, специально громко, чтобы позлить Докчу.              — Будешь?              Он равнодушно смотрит на протянутый лимонный леденец и слегка кривится.              — Не буду, — сдаётся Ким Докча и отвечает. Ехидно добавляет: — не хочу потом светить, как некоторые, своим кариесом.              Хан Суён закатывает показательно глаза.              — Уж не тебе меня учить, как нужно беречь своё здоровье.              Она указывает на корсет, спрятанный под безразмерным худи, пока лимонный леденец пропадает в её рту. Затем чужие тёмные глаза, глядя в уставшие, равнодушные, снова озаряются прозорливым огоньком, и Ким Докча со стоном про себя понимает, что даже в этой чёртовой поездке до пансиона ему не получится насладиться тишиной.              — Хочешь расскажу тебе чуть больше про пансион?              — Нет.              — Уриэль же, наверное, уже просвятила тебя в некоторые детали?              — Я сказал нет.              — Тогда я тебя просвящу.              И вот уже раздражением озаряются блеклые глаза Ким Докчи, сверлящие недовольно гаденькую ухмылку напротив. Конечно же, Уриэль за время его пребывания в больницы весь мозг вынесла этим пансионом — и Хан Суён это прекрасно видела. Докча казалось, что он уже знал вдоль и поперёк этот чёртов пансион «Спасение»: и то, что этот роскошный особняк находится где-то около моря рядом с Пусаном, и то, что там работают и учатся одни только синестеты с эмпатами. Уриэль, конечно, этого не сказала, но явно грозно намекнула, что официально в пансионе учатся дети-сироты. О прочих особенностях другие знать не должны.              — Документы уже подготовили? — бурчит недовольно Докча.              — Ага. Видел бы ты, с каким страхом та стерва отдавала стопочку твоих бумажек Сунь Укуну.              Тонкие губы слегка дрогнули в улыбке. Хан Суён прекрасно знала о том, с каким человеком — у Докчи язык не повернётся назвать её своей тётей — жил её друг всё это время. Несколько лет назад прицепилась к нему однажды, что ей вот негде переночевать. А когда пришла к нему домой и встретила орущее на него нечто в бегудях, вопросов более про семью, а уж тем более прошлое, задавать не стала. Всё же, в какой-то степени личные границы Докчи она уважала, да и моральные принципы у бессовестной имелись.              — Так вот, насчёт пансиона, — продолжила Хан Суён гнуть своё. — Правила просты: никому не говорить о бойцовском клубе и тому подобное. Проживание и питание там бесплатное. Обучение обязательно — хрен отвертишься, иначе Персефона таких тебе лещей отвалит, я уже проверяла. Добродушная Уриэль покажется сказкой.              Ким Докча лишь судорожно вздрагивает. Что может быть хуже этой коварной женщины с ангельской улыбкой?              Хан Суён задумчиво мычит, вспоминая, что ещё нужно сказать.              — А! Ну и учеников там не так уж много, и классов, соответственно, тоже. Все они поделены по возрастам. Если считать ещё и тебя, то мы втроём там будем самые старшие, так что…              Докча вопросительно поднимает бровь и перебивает.              — «Втроём»?              Сбитая с мысли Суён опускает слегка рассеянный взгляд на Докча. Затем, в тёмных глазах загорается искра осознания, а на губах расцветает хитрая ухмылка. Она склоняется к нему через столик и глядит, прищурившись, исподлобья.              — Точно, ты же его не знаешь… — вкрадчиво растягивает слова Суён и щурится ещё сильнее. — Он синестет. Такой же пришибленный, как и ты, сам увидишь. Думаю, вы с ним поладите.              

***

             — Хан Суён, — тихо шипит Докча, бесцветно глядя в широко распахнутые глаза подруги, — что ты там говорила про пришибленного, напомни-ка?              Хан Суён лишь нервно усмехается, сглатывая ком в горле. И переводит взгляд с чёрных глаз, — где полыхала испуганно и недовольно звезда, — вперёд, плотнее прижимаясь к колонне.              — Тише ты, — судорожно проговаривает, трясущимися губами обнажая ряд острых зубов. — Пока он нас не услышал.              Но Хан Суён знала, что было уже слишком поздно. Ещё когда встретилась с бездонными обсидиановыми глазами, где свет, привычный ей, полностью угас в потёмках безразличия. Вокруг валяются обломки стен, разбитых окон, а среди них — тот самый Синестет, погрязший в Скверне своих чувств.              Затем, тяжко вздохнув, Суён всё же решается.              — Ю Джунхёк, — рычит, её глаза охватывает ярко-оранжевое пламя. И с тихим рыком, медленно выходя из-за колонны, она смотрит яростно на Синестета. — Что ты натворил, придурок!