Цветной Мир

      — Вставайте, сопляки. Мы прибыли.       Докча медленно открывает глаза, жмурясь от ярких лучей солнца. Старается согнать дымку сна, пришедшего совсем недавно: когда серое небо озарили первые лучи. Наблюдавший всю ночь монохромную картину волнующегося моря; ярких звёзд, сияющих в отражении водного зеркалья, Докча не желал отрываться от происходящего за окном. В Сеуле подобный вид он никогда не видел — столица, яркая в своём искусственном освещении, всегда отпугивала всю красоту ночного неба.       Внимательные яркие глаза скользят по подростковому лицу и изучают тёмные синяки, залёгшие тенями под глазами. Докча сонно моргает и, потирая глаза, смотрит на прислонившегося к стенке купе Сунь Укуна. Затем, смутившись пристальному взору, на спящую Хан Суён.       — Разбуди язву эту мелкую, пока мы собираем вещи, — бросает Сунь Укун в своей вальяжной манере, выхватывая из рук сонного Докчи скудный рюкзак. Снисходительно добавляет, заметив растерянность. — Сам понесу. Хилый ты, согнёшься пополам.       Докча лишь несмело кивает, тихо пробормотав неловкое «спасибо». Сунь Укун кидает ему насмешливую ухмылку и исчезает за дверьми купе. Когда серая пульсирующая струна, наполненная витиеватыми чувствами, исчезает, Докча встаёт, слегка поморщившись от боли в рёбрах, и аккуратно, не задевая чужие открытые участки кожи — иначе прочтёт мысли, — кладёт руку на плечо Хан Суён.       — Просыпайся, идиотка.       Суён не реагирует, лишь лениво перекатывается на спину, причмокивая губами. Докча до чесотки в руках хочет наступить ей на ногу, стоит той врезаться в кроссовок, но справедливо себя сдерживает. Только хмурится, когда после очередного толчка в плечо в ответ прилетают сонные бормотания. И замечает, как та во сне лыбу давит, лопочет что-то несуразное под нос. Докча продолжает сверлить её недовольным взглядом. Присев на корточки перед ней, он загорается идеей. Склоняется над её ухом, пакостливо улыбнувшись.       — Хан Суён, — вкрадчиво говорит, понижая тон, как если бы рассказывал страшилку, — если ты сейчас же не проснёшься, то я расскажу всем, как ты фанате…       — Ещё одно слово, поганец, и к твоим сломанным рёбрам прибавится вырванный язык.       Хан Суён его перебивает хриплым после сна голосом, затем, не жалея сил, наступает хихикающему Докче на ногу. Тот ойкает и шипит, отпинываясь от её конечностей.       И почему именно синестетов наделили такой недюжинной силой? Обманчиво маленькая Хан Суён могла бы с лёгкостью уложить крепкого мужчину, который в два раза больше её — Докча в этом не сомневается.       — Это нечестно, ты избиваешь инвалида, — бурчит Докча, хватаясь рукой за ноющие рёбра.       — А ты копишь компромат на свою единственную подругу. И кто из нас хуже?       — По-моему, хуже избиения инвалида ничего нет.       За этой дружеской перебранкой их застают Уриэль и Сунь Укун, которые закончили выгружать багаж. Под невинную улыбку девушки напрягшиеся Хан Суён и Ким Докча стройным шагом последовали к выходу из вагона.       Когда они уселись в такси, Сунь Укун, занявший переднее сидение, склоняется к Докче, шёпотом донимая вопросами.       — Так по чём, говоришь, это чудовище фанатело?       — Я ваши вонючие голоса отсюда слышу.       Суён ощетиневается, скрестив руки. Выглядывая из за сидящий посередине Уриэль, она смотрит предупреждающе на Докча. Докча даже без её молний в глазах понимает, по резко ударившему шквалу эмоций, и послушно захлопывает рот.       — А как вы узнали? — всё же любопытствует Докча, склоняясь к Сунь Укуну.       Тот усмехается, бросая взгляд на отвлёкшегося водителя.       — Слух синестета, пацан. Я ваши разговоры за версту слышу.       Затем возвращается на место, скучающе прикрывая светлые глаза.       Когда в машине воцаряется, наконец, долгожданная тишина, Докча переводит взгляд в окно, наблюдая пейзажи разного оттенка серого. Привычно отмахивается от нитей чувств, тянущихся от людей в машине, и смотрит сонно, устало оперевшись к двери, на чёрно-белый мир: на море тёмное со светлым утренним небом, сливающимся в горизонт; на пролетающих и шумных чаек.       Не то чтобы он прям так ненавидел отсутствие разнообразия цветов — просто ему очень хотелось бы, как та же Хан Суён, увидеть красочность, всю живость мира. И жить жизнью обычного человека, а не…       Сонные глаза снова темнеют в равнодушии, утрачивая едва искрящуюся звезду.       — Докча-я, — зовёт его ласково Уриэль.       Бесцветные глаза оборачиваются в её живые, яркие, и смотрят равнодушно, наблюдая, как недовольно щурится чужая живость.       За три недели, проведённые рядом с Ким Докчой, Уриэль успела неплохо изучить будущего ученика. Вот например, когда тот остаётся наедине с собственными мыслями, не зарываясь носом в телефон, то предаётся в одиночестве кошмарам. Единственное, что она ещё не понимала — бежит ли он от них, в попытках спрятаться, или же сам неосознанно тянется к тому, что кажется привычным?       — Что? — Спрашивает сухо, не замечая ещё одну пару прищуренных любопытных глаз.       Уриэль мягко улыбается.       — Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя очень красивые глаза?       И смотрит с прищуром, как в пустой бездне медленно возвращается свет маленькой, но столь важной звезды. Суён, всё это время тихо наблюдавшая, прыскает в кулак.       — Уриэль, спокойно. У него скоро пар из ушей повалит.       Ким Докча окончательно вспыхивает, когда Хан Суён заливается хохотом, и отворачивается к окну, пряча своё лицо. Чёрт, ну надо было этой дуре ляпнуть языком. Конечно же, он не про очаровательную, чертовски милую, прелестную Уриэль — та вообще святая, забудьте, что Докча говорил про неё. И что только творится в головах у девушек?       — Приехали, — хмыкает Сунь Укун, с интересом наблюдая за происходящим сзади.       Когда они выходят из машины, Ким Докча непременно тычет в бок придерживающей его Хан Суён, которая всё продолжает давиться смехом, предвкушая, как будет дразнить друга всю его оставшуюся жизнь. Докча лишь раздражённо фыркает, задев случайно пальцами её голое запястья, и слышит пакостливые мысли. Пнув напоследок для уверенности свою ходячую головную боль, что продолжала ему самодовольно ухмыляться, он переводит взгляд на здание пансиона, чья красота заставляет замереть дыхание.       Построенный в стиле французского барокко он странно выбивался из серых корейских высоток, которые Докча привык видеть в родном Сеуле. Удачно расположенный вдали от городского глаза, пансион по-особенному раскрывается на фоне моря, что совсем рядом омывает слепящий в белых оттенках песок. Затем переводит взгляд, и видит ещё два корпуса, уступающим лишь ненамного в своём величии этому особняку. Одно из побочных зданий, что было левее, частично застеклено, другое — слегка поуже — скромно стоит на противоположной стороне от основного корпуса. А позади построек Ким Докча видит часть большой открытой площадки, похожей на тренировочную.       Он сокрушенно размышляет, как же эта красота выглядит в цветах. Наверное, так же прекрасно, как внешняя архитектура. Как тот вчерашний праздный закат, что нитью тянется от вредной и язвительной, но всё же преданной Суён, как море простирающееся рядом, чьё спокойствие, опору Ким Докча так желает познать.       — Добро пожаловать в дурдом, — с лёгкостью пропевает Суён и всучивает костыль Докче, которому пока что было сложно передвигаться самостоятельно из-за заживающих рёбер.       Уриэль, оборачиваясь к ребятам, ободряюще улыбается, заметив робкое восхищение Докчи.       — Наш пансион довольно небольшой, — скромно начинает рассказ Уриэль, взмахнув рукой. Докча лишь нервно хохочет про себя. Как эту роскошь можно назвать небольшим? — Состоит он из трёх корпусов. Вот этот центральный — основной, там будут проводиться занятия. Оставшиеся два — общежитие и тренировочные залы. Как отдохнёте, Суён тебе всё покажет.       — Смотри не потеряйся, — поддразнивает его Суён, вспоминая, как Докча однажды заблудился по пути к их излюбленному в детстве месту. — Я, конечно, первое время буду рядом, но зная твою жуткую любовь к тихим углам…       — Уриэль, — прерывает их шедший впереди Сунь Укун, резко остановившись и прищурив глаза в сторону пансиона. — Персефона и Аид ещё не вернулись?       Уриэль задумчиво мычит, поглаживая по спине возмущённую Хан Суён.       — Кажется, нет. Дети сейчас должны быть на каникулах, а Намгун Миньён осталась в Сеуле. Так что… по идее в пансионе остался только Киргиоз и-       — Блядство, — яростно ругается Сунь Укун, бросая багаж и подрываясь с места.       — Сунь Укун!       Уриэль поражённо протягивает руку к исчезнувшему за секунду вдали мужчину.       — Глаза шире раскрой, дура! Там произошла какая-то чертовщина! — громогласно кричит Сунь Укун, повернув голову, и растерявшийся Ким Докча успевает заметить, как его светлые глаза вспыхнули вокруг огнём, освящая ещё сильнее.       Уриэль, опуская изящную руку, так же резко преобразилась. Её обычно мягкое лицо становится внезапно серьёзным, а ореол глаз загорается другим огнём — слегка искрящим, более плавным. Она подрывается вслед за мужчиной так же резко, молниеносно, Ким Докча, поражённый, даже не успевает различить её движения.       Хан Суён лишь заинтригованно присвистывает.       — В зону вошли? Чёрт, похоже реально что-то серьёзное произошло.       — З-зона?       — Обострение инстинктов, — расплывается в ухмылке Хан Суён, хватая пискнувшего на руки Ким Докча, обронившего костыль. — Забей, потом узнаешь. Погнали посмотрим, что за херь там произошла.       — Подожди, дурёха, разве нам не стоит-       Но его слова обрываются резким потоком воздуха, бьющего по лицу. Ким Докча даже забыл о боли в рёбрах, только визжит совершенно не по-мужски, хватаясь сильнее за плечи Суён, летящей со скоростью стрелы. Тёмные глаза слезятся, и он даже толком развидеть не может, куда та его несёт. Докча, слишком охваченный бешенной скоростью, в панике кричит:       — Клянусь, я убью тебя!       Хан Суён в ответ лишь хохочет, обхватывая крепче Докча.       Когда ему, наконец, удаётся сморгнуть слёзы и просто развидеть стирающиеся локации вокруг, Ким Докча замечает то самое частично застекленное здание, которое, судя по всему, является их конечным пунктом. Затем видит напряжённые спины двух Синестетов, стоящих рядом с входом.       Уриэль быстро поворачивается, её обострившаяся струна чувств резко даёт поддых Докче. Видит распахнутые широко глаза. Затем испуганное:       — Суён, стой!..       И взрыв, разбивший окна, едва не вынесший потоком воздуха Уриэль с Сунь Укуном, успевших вовремя среагировать. Хан Суён, несшая в руках шокированного Ким Докчу, матерится и резко останавливается, некоторое время прокатившись по траве.       Докча лишь поражённо замирает в руках Суён, когда мимо них, из столба дыма, пролетает потрёпанный мужчина с огромным тигром. Лицо заметить не успевает, только длинные белые волосы, запачканные в серой жидкости.       «Кровь», — с ужасом осознаёт.       — Блядство. — Хан Суён рычит, прерывая поток мыслей. Не растерявшись, хватает удобнее замершего Докча и срывается за самое ближайшее укрытие — чудом уцелевшую колонну.       В это же время Сунь Укун, схвативший вовремя отвлёкшуюся Уриэль, отпрыгивает назад и ставит ту на землю. Огонь, горящий в его глазах, опасно заискрился. Оглядывая образовавшийся дым от взрыва, бессознательного Киргиоза с белым тигром, рычит:       — Дурная, говорил же — не отвлекаться!       Уриэль, чей яркий огонь вспыхивает в глазах сильнее, смотрит исподлобья внимательно, заметив своим врождённым феноменальным зрением движение в дыму.       — Сунь Укун…       — Чую.       — ..что делать с ним будем?       И переводит слегка растерянный горящий взгляд на замолкнувшего мужчину. Сунь Укун поджимает губы, стараясь сконцентрироваться на цели. Опускается на колено, медленно вдыхая воздух, холодно прикидывает, насколько дерьмовая ситуация по пятибальной шкале.       Позади валяется едва живой Киргиоз, спереди — обезумевший Синестет, с которым, хрен его знает, что делать. Ещё и за колонной прячутся, чёрт бы их побрал, два тупоголовых сопляка. Какого хрена эта парочка вообще попёрлась за ними?       — Я же правильно помню, что этот засранец вообще не чистится от скверны?       Уриэль слабо кивает.       Если синестеты не чистятся от скверны, то, достигнув определённого пика, они впадают в «ярость».       Да, ситуация определенно дерьмовая. По пятибальной — это целая десятка.       Сквозь зубы рычит:       — Разберись с теми тремя, пока я постараюсь отвлечь этого засранца.       Уриэль, глядя на напряжённого Сунь Укуна, кивает. И отступает быстро, сначала — к раненному Киргиозу.       — Хан Суён! — кричит, надеясь, что её ученица догадается последовать за ней.       Одно мгновение — и мимо неё пролетает чёрная тень, взмахнув острым мечом. Уриэль успевает увернуться лишь на инстинктах, буквально в миллиметре от острия. Несколько срезанных золотых прядей взлетают.       Сунь Укун, матерясь, срывается с места. Он даже среагировать не успел, когда тот пролетел мимо него как чёртова пуля.       Золотое пламя, обрамляющее глаза, колеблется, Сунь Укун, чертыхаясь про себя, думает, насколько же потенциал этого сопляка выше?       «Ярость» всегда обнажает всю скрытую мощь, заложенную в синестете, поэтому на одного обезумевшего всегда требуется несколько синестетов, вошедших в зону. Вот только, что делать с высокоранговым? Ведь потенциал у этого сопляка… просто безумен. Сунь Укун даже с высоты собственного опыта понимает, что ему, рождённому с феноменальным нюхом и развившему в совершенстве только слух, даже близко не тягаться с тем, кому даровано было целых три с рождения.       Почует и услышит. А если не получится, то увидит.       Он успевает отразить последующий удар ногой. Уриэль, отпрыгивая позади него, тяжело дышит. Сунь Укун цыкает — засранец блокирует путь к лежащему позади Киргиозу.       — Уриэль, — хрипло зовёт её по имени, едва удерживая меч ногой.       Не стал озвучивать действия — чёрт знает его обезумевшего придурошного ученика, может, тот человеский ещё в «ярости» различает? Надеется на благоразумие девушки, что та догадается.       Алый огонь вспыхивает, и Уриэль слабо кивает, подрываясь к детям.       Глаза, пустые в своей «ярости», скользят по ускользающей женской фигуре. Он делает шаг.       — Куда?       И меч блокирует удар охваченной золотом руки, оставляя длинный алый разрез.       Сунь Укун расплывается в хищной ухмылке.       Ну надо же, что за силища. Даже охваченную аурой защиты руку умудрился пробить — определённо, ученик могучей Намгун Миньён поражает любое воображение.       Затем, за следующим взмахом меча следует другой, и Сунь Укун, едва поспевая за бешеным темпом клинка, блокирует один за другим. Серебряный танец сияет в свете лучей, пробивая слабую ауру защиты и оставляя мелкие разрезы по крепкому телу. Под серией агрессивных выпадов об ответной атаке даже речи идти не может, и Сунь Укун чувствует, как медленно, но верно выдыхается. Охваченные золотом глаза ищут любую, да хоть малейшую, брешь.       И — вот оно.       Аура, охватившая золотом кулак, вспыхивает сильнее и летит по внутренней траектории, прямо к челюсти.       Удар.       Он замирает. Кончики губ, что сложены в ухмылку, дрожат. Металлический привкус разливается во рту.       Зелёные глаза широко распахиваются.       — Сунь Укун!       Он медленно опускает глаза и смотрит прямо на меч, воткнутый в живот. Зрение слегка плывёт.       — С-сукин сын, — давится кровью Сунь Укун, всё так же широко ухмыляясь. Мир размывается в цветной хаос, он чувствует, как постепенно теряет сознание. Но напоследок бросает насмешливо в равнодушие. — Проиграть своему учени-       И падает на колени.       — Сунь Укун! — Уриэль в ужасе кричит, протягивая руку.       Шок в больших глазах быстро сменяется гневом. Алое вспыхивает сильнее, поглощая зелёную радужку. И Уриэль подрывается, охваченная паникой, прямо к равнодушной тени.       — Ах ты ж-       Рука, что до этого крепко держала меч, меньше, чем за секунду оказывается за спиной Уриэль, ребром ударяя по задней части шеи. И алое пламя гаснет, хрупкое тело падает вслед за мужским.       Опустошённые тёмные глаза поднимают взгляд на колонну.       В это же время Ким Докча и Хан Суён, незаметно наблюдавшие за битвой из своего укрытия, тяжело сглатывают.       Докча, спускаясь медленно по колонне, поднимает дрожащую руку к ноющим рёбрам. Он тяжело дышит, слишком охваченный бьющими эмоциями, ощущениями со всех сторон, старается изо всех сил прийти в себя не только после увиденного, но и чужих яростных нитей, что душат до сих пор.       Одна из них до сих пор бьёт ключом по его душе, доходит до сознания. Но нить это была слишком странная — отличающаяся от всех прочих в своём подавляющем безразличии. Похожая на смесь холодной ярости, апатии. И оставляющая привкус горечи на языке.       — Хан Суён, — тихо шипит Докча, бесцветно глядя в широко распахнутые глаза подруги, — что ты там говорила про пришибленного, напомни-ка?       Хан Суён лишь нервно усмехается, сглатывая ком в горле. И переводит взгляд с чёрных глаз, — где полыхала испуганно-недовольно звезда,— вперёд, плотнее прижимаясь к колонне.       — Тише ты, — судорожно проговаривает, трясущимися губами обнажая ряд острых зубов. — Пока он нас не услышал.       Но Хан Суён знала, что было уже слишком поздно. Ещё когда встретилась с бездонными обсидиановыми глазами, где свет, привычный ей, полностью угас в потёмках безразличия. Вокруг валяются обломки стен, разбитых окон, а среди них — тот самый Синестет, погрязший в Скверне своих чувств.       Затем, тяжко вздохнув, Суён всё же решается.       — Ю Джунхёк, — рычит, её глаза охватывает ярко-оранжевое пламя. И с тихим рыком, медленно выходя из за колонны, она смотрит яростно на Синестета. — Что ты натворил, придурок!       Докча лишь широко распахивает глаза, протягивая руку за темнеющей в серой ауре фигурой Хан Суён, которая, кажется, вошла в зону.       И успевает коснуться кончиком пальцев её обнажённой лодыжки, прежде чем та ринулась в бой.       Затем, в его сознании что-то щёлкает. Окружение вокруг замирает, монохромная реальность будто бы ставится на кнопку «стоп». Мир словно суживается в маленькую точку. Вместо чужих мыслей видит события.       События, которые ещё не произошли. Но совсем скоро превратятся в реальность.       Высокая, охваченная чёрным фигура стоит одна, посреди трёх бессознательных тел, и сверху вниз смотрит на девушку с равнодушием, отчаянно бьющуюся за жизнь. Сжимает её за шею сильнее, внимательно следя, как жизнь из тёмных глаз утекает.       Хан Суён, держась руками за сильное предплечье, кряхтит, давит дрожащую ухмылку.       — Эй, Ю Джунхёк, — насмешливо зовёт из последних сил. Храбрится только, глупая, а у самой — страх в глазах замирает. — Напомни мне, пожалуйста, в следующей жизни въебать тебе хорошенько, ладно?       И яркие, полные жизни глаза Суён, замирают. Руки, держащиеся за предплечье, медленно опускаются. Взгляд стекленеет.       Безвольной куклой она виснет.       Докча не выдерживает, на одном лишь адреналине подскакивает, не обращая внимание на боль в рёбрах. Бежит к тёмной фигуре, держащей безвольную Суён, и молится успеть. Слёзы застилают глаза, и он кричит, ослеплённый картиной мёртвой подруги:       — Нет!       Хан Суён оборачивается, расширив сияющие в огне глаза.       — Ты что творишь, придурок?!       Ловит за край толстовки, когда этот дурак пролетает перед ней.       Но было слишком поздно.       Докча хватается за оголённое запястье. Тысяча ощущений впиваются иглами в его расшатанное восприятие, мысли, чужие, засасывают в водоворот. Он поражённо распахивает заплаканные глаза, встречаясь с тёмной пустотой. И видит в них мелькнувшее собственное отражение.       Затем весь мир снова погружается в тишину. Реальность меняется, распадается по осколкам, меняется и окружение вокруг — Докча оглядывается и понимает, что рядом нет ни зданий, ни напуганной его поступком Хан Суён, ни даже тёмных безразличных глаз. Буквально чёрный купол, а под ногами — Докча с ужасом осознаёт — была вода. Много воды, простирающейся в чёрную бесконечность, похожая на море, что рядом с пансионом. И он, вопреки всем устоявшимся законам физики, стоит на этой чёртовой воде.       Докча делает неуверенный шаг вперёд. Под ступившей ногой образовываются маленькие волны, внеся чуть больше жизни в этот застывший водоём. Он поднимает глаза, пытаясь сморгнуть слёзы, и понимает, что понятия не имеет, куда ему идти.       Тьма была везде: внутри, снаружи, засасывая в своё холодное равнодушие. Ни звуков, ни визуальных ориентиров. Только опустошённый вакуум.       С ужасом осознаёт, что вот оно — «ярость синестетов».       Затем слышит уставший низкий голос.       [Как мне забрать Мию?]       Тяжёлым грузом на него сбрасываются чужие чувства, Докча, не ожидавший подобного, едва не падает на море. Он дышит тяжело, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. И сокрушённо думает       Когда эмоции других начал настолько сильно чувствовать, видеть, ощущать? Словно он и есть этот человек.       Чужая боль от переживаний, тревоги, растерянности. Страха ответственности за маленькую, новорождённую сестру. Фрагменты перемешиваются, осколками чужих воспоминаний вспыхивают в памяти. Картинки плачущего младенца и безумно красивых тёмных глаз, смотрящих ласково на неё.       Прислушивается дальше, пытаясь найти источник эха.       [Такая маленькая, беззащитная. Она буквально помещается мне в ладонь.]       Забота и безграничная любовь, вложенная в эти слова. К новорождённой жизни, что тянет маленькие ручки.       Докча, мотая головой, цепляется взглядом за что-то. Неуверенные шаги ускоряются, затем перетекают в бег.       [Они от нас отказались. Я знал, что так будет.]       Стёртые лики женщины и мужчины, смотрящих с отвращением в холодные в своей ярости глаза.       Докча бежит, задыхаясь, заметив среди морской тьмы склонившуюся фигуру. Окружённый вихрем всепоглощающей скверны; лица не видно — только волнистые чёрные волосы, что обрамляют.       [Миа, я… обязательно тебя заберу]       Твёрдая уверенность в своих словах, готовность встретить любое препятствие. Ответственность за принятое решение, не свойственная шестнадцатилетнему подростку.       Докча, остановившись перед склонившимся над водой синестетом, замирает. Протягивает робко руку, сквозь обжигающий столб скверны, затем отдёргивается от боли. Смотрит неуверенно на вихрь окруживший, прижав к себе ладонь, охваченную чёрными полосами.       [Я… так хочу хотя бы в последний раз взять её на руки. Взглянуть в глаза, услышать звонкий смех]       Уверенность внутри, когда слышит и чувствует чужую — более ужасающую — боль, пробуждается.       Сжав зубы, врывается внутрь без сомнений.       Кожа горит, покрываясь чёрными линиями, и Докча кажется, что вовсе может лопнуть от острых лезвий скверны. С трудом присаживается на колени перед склонившемся лицом. Протягивает руки, затягивая — сквозь боль — в объятия, зарывшись в его мягкие волосы.       — Ю Джунхёк. — Дрожащим голосом зовёт, спрятав заплаканное лицо в чужом плече. Пытается подобрать слова, в которых никогда не был силен, чтобы дозваться до чужого сердца. — Ты ещё много раз обнимешь Мию.       […]       [Кто это?..]       Слабая растерянность, мелькнувшая среди одинокой бури чувств. Скверна, окружавшая двух фигур, медленно оседает.       Затем, усиливающееся желание приблизиться к маятнику, ступившую во тьму его.       [..впервые чувствую запах, как у созвездий..]       Так жаждущая вернуться из забвения душа касается души, что протянула руку. Хаос скверны рассеивается, оставив за собой сияющую пыль. Докча с облегчением вздыхает, когда вся боль, вместе с чёрными линиями, исчезает.       Пустые тёмные глаза медленно проясняются. Свет жизни, свойственный людям, которые умеют любить так преданно, снова вспыхивает ярким пламенем и загорается изнутри.       Докча поднимает голову и слегка краснеет, осознавая, как обладатель голоса, ведущий маяком к нему, был до безумия красив. Робко разглядывает длинные подрагивающие ресницы, густые брови, очерченные черты лица. Те самые — прекрасные, горящие уверенностью, — глаза, что видел в чужих воспоминаниях, твёрдо с собой соглашается.       Красивее всех, кого довелось видеть.       На чёрном куполе волнами появляются звёзды, что освещали море под собой, в котором тоже зарождалась жизнь. Из отражений ярких, сияющих созвездий, что небосводом слились в вспыхнувшем танце с пробудившимся от кошмаров морем.       Докча, поднявший голову к охваченному в звёздах куполу, внезапно издает удивлённый звук. Звук перерастает в тихий смешок, а после, волнами, превращается в робкий смех. Обычный, но столь искренний — и кажется он нелепым, глупым, слетая с губ, которые отвыкли смеяться. Падает на сияющую воду, раскинув руки, глядя на небо, полное далёких звёзд. И улыбается ярко, почувствовав лёгкость на душе, какую не испытывал.       Оглядывая горизонт, где небосвод созвездий соединяется с морем, он с тихой нежностью размышляет вслух:       — Какая же всё-таки удивительная душа. Живущая одна, в этом прекрасном внутреннем мире.       Тёмные глаза, в которых плескаются мириады звёзд, медленно закрываются, не замечая пристального взора.       Так вот как чувствуются оттенки синего спокойствия?

***

      — Намгун Миньён, как вы думаете, что это?       Высокая, крепко слаженная женщина скрещивает руки на груди, осматривая подозрительно яркую трещину, образовавшуюся поверх их мира. Затем тяжело вздыхает.       — Понятия не имею.       И поджимает напряжённо губы, ощутив странную вибрацию.       Трещина стремительно начинает разрастаться, осколками осыпаясь на станции метро Чунгмуро. Тёмный туман сочится из разрыва, всё больше заполняя окружение.       И в образовавшейся дыре загорается пара алых.