Цветной Мир

      — Поздравляю вас, молодой человек, вы можете приступить к занятиям. И не забывайте еженедельно проверяться у нас.              Именно с этих слов, принадлежащих господину Ли — уважаемому медику пансиона «Спасение» — начинается его обучение как эмпата. Ким Докча радостно выдыхает, когда наконец может спокойно ходить без корсета и костыля. Рёбра же, однако, всё ещё заживают, но он в любом случае чувствует себя гораздо лучше, нежели неделю назад, когда даже будние действия казались сложными.              Проходя по коридорам пансиона после выписки, Докча пытается найти нужную аудиторию, в которой должен проводиться первый урок. Параллельно, сложив руки на груди и потирая подбородок, он вспоминает все прошедшие события недельной давности.              Первое, чем Докча очень хочется похвастаться — это тем, что в тот вечер, когда он ещё справедливо нахамил тому самому синестету Ю Джунхёку, он всё же остался жив. Даже по лицу не получил. Тогда тёмные глаза едва дыру в нём не просверлили, пока десятки нитей, наполненные странным миксом злости и разочарования, душили изнутри. Фыркнув, Ю Джунхёк всё же отпустил его на землю под шокированный взгляд Хан Суён, развернулся и молча покинул крышу. После чего Докча, естественно, не видел его целую неделю, отлёживаясь периодически то в медкрыле, то в комнате общежития, которая оказалась на удивление очень даже просторной и уютной.              Докча пока не успел облюбовать своё новое жильё, но в скором времени оно несомненно пополнится новым стеллажом и любимыми им книгами, что будут разбросаны на всех поверхностях. Суён, которая помогла ему тогда с обустройством, с лёгкой завистью сказала, что ему досталась одна из лучших комнат. Дело в том, что большое окно с широким подоконником, на котором может спокойно поместиться два человека, выходило прямо на море. Докча нашёл для себя это открытие невероятно приятным, будучи большим фанатом живописных пейзажей, пусть их истинные цвета и не видел. Подоконник точно станет его любимым местом, где он будет проводить большую часть времени закутанный в плед и с чашкой чая, поглощённый в очередную историю. Осталось только обустроить его как следует. Суён тогда предложила ему хороший вариант — завалить подушками и повесить какую-нибудь гирлянду.              Докча слабо улыбается своим мыслям, предвкушая, как после уроков сможет развалиться на мягкой кровати, о какой раньше и не мог мечтать, погрузившись в новую новеллу или книгу.              Единственное, что омрачало его светлые мысли — это сны, кошмары, наполненные прошлым, из-за чего Докча едва спит. И тень в вуале, спасавшая в нужные моменты, перестала появляться. Отбрасывает мысли, решает, что о подобном подумает позже.              А сейчас, озираясь по сторонам, Докча просто пытается найти эту чёртову аудиторию, номер которой Уриэль хоть и сказала ему, но рассказать, как дойти, не упомянула. Докча тяжко вздыхает, сгорбившись и опустив глаза, когда мимо него пробегают два ученика помладше, слегка хлестнув его своими струнами чувств. Всё же некоторым внутренним привычкам изменить не мог — страх быть задетым ровесниками в любом виде всё так же живо пульсирует в нём. Ю Джунхёк был одним большим исключением: почему-то дразнить его тогда, на крыше, оказалось в некотором роде… приятно. Уголки губ слегка тянутся вверх от воспоминаний угрюмого лица.              Кстати. Что касается этого парня.              Почувствовав знакомые, охватившие с головой десятки тёмных струн, Докча едва не спотыкается. Эффект от связи всё ещё не спал — на прошедшей неделе Докча пытался донимать вопросами Уриэль, которая только с виноватой улыбкой отвечала ему, что понятия не имеет, что делать. Об избавлении постэффекта может поведать ему только такой же эмпат как и он, но тренировки с Киргиозом начнутся аж со следующей недели — врачи всё ещё качают головой на добавление поверх уроков практики.              Докча, охваченный хорошо ему знакомыми чужими чувствами, не замечает, как из поворота вылетает торопящийся человек, и резко врезается в широкую грудь. Тихо прошипев, он поднимает виноватые глаза, готовый извиняться, но встретившись с тёмными глазами, замирает. Всё нутро покрывается ледяной корочкой стоит столкнуться взглядами — огонь, горящий изнутри, слишком красиво подсвечивает этот влекущий взор. Ю Джунхёк останавливается и пристально смотрит, пока десятки нитей, что тянутся от него, странно колышутся изнутри. Руки, испещренные мелкими шрамами, хватаются за острые плечи, держа слишком, слишком по мнению Докчи близко к себе. Поэтому он первым отрывает от него взгляд, спрятав смущение за недовольством.              И всё же, как же этот засранец до неприличия красив. Будто главный герой из новеллы.              Ю Джунхёк открывает рот, чтобы что-то произнести, как его тут же судорожно прерывают.              — Может всё-таки отпустишь меня, солнечник? — Докча бурчит неловко, пытаясь вырваться из стальной хватки.              Джунхёк тут же захлопывает рот, нахмурившись. Молча отпускает руки с хрупких плеч и проходит мимо, специально задев Докчу, прошипевшего от резанувшей боли в боку. Нити, что волнами тянутся из его души, резко натягиваются, колеблются, выдавая истинные эмоции своего обладателя. Но даже без них его злость, раздражительность были понятны — всё написано на лице. Докча, схватившись за бок, только недовольно следит за тем, как Джунхёк врывается в кабинет и громко хлопает за собой дверью.              — Чёртов солнечник, — ворчит, не осознавая, что его прекрасно слышат.              Затем до Докча резко доходит осознание. Вспоминает слова Хан Суён и Уриэль, что ему ещё, к тому же, предстоит на лекциях учиться вместе с ним, так что свести контакт к минимуму не получится. Докча медленно поднимает взгляд на номер аудитории и разочарованно закатывает глаза, неохотно следуя в тот же кабинет, за которым только что скрылся этот дурной солнечник.              — Прошу прощения… — совсем тихо произносит, приоткрывая дверь.              Две нити чувств — десятки тёмных пытается изо всех сил игнорировать — врываются в его сознание, и обе были ему знакомы. Две пары глаз с любопытством смотрят на его сжавшуюся фигуру.              — Ты опоздал, — бросает беззлобно стоящий у доски Сунь Укун, скрестив руки на груди.              Хан Суён, сидя за партой, подпирает ладонью щёку и хмыкает, рассматривая насмешливо Докча, — будто бы о чём-то знает, но молчит. Ю Джунхёк только доску хмуро сверлит, специально не оглядываясь на опоздавшего одноклассника, но Докча по его десяткам усиливающихся чувств может сказать, как он тихо бесится при его появлении.              Докча виновато опускает глаза на тёмно-серый пол и топчется неловко, сжимая лямку рюкзака.              — Извините, не мог найти аудиторию, — оправдывается скороговоркой, чуть ли не шёпотом.              Сунь Укун щурится слегка, смотрит на испепеляющего взглядом пустую доску Ю Джунхёка, которого тычет ручкой Хан Суён, и переводит взор обратно на сгорбившегося ученика.              — Потерялся, говоришь. Вот только я слышал, как ты минут десять топтался в коридоре, — поддразнивает его Сунь Укун со смешком. — Ладно, проходи, сопляк. Меня предупредили, что ты можешь опоздать — на первый раз прощаю.              Услышав заветные слова, Докча пулей пролетает к свободной парте — рядом с Хан Суён. Поспешно достаёт пенал с тетрадью, не замечая насмешливого взора. И чужого, прожигающего, что лишь украдкой смотрят.              Хан Суён, оторвавшись от своего интересного занятия — проверки терпения Ю Джунхёка — начинает что-то активно записывать на клочке бумажки, высунув язык. Потом незаметно подкидывает её на парту к Ким Докче. Тот опускает глаза на бумажку, затем переводит взгляд на Хан Суён, вопросительно приподняв бровь. Чужие губы расплываются в ухмылку, беззвучно произнеся «прочитай». Её нить наполняется подозрительными оттенками, заставив Докча слегка напрячься. Но любопытство, всё же, оказывается выше настороженности, и длинные пальцы неторопливо раскрывают скомканную записку.              «Этот дурной поблагодарил тебя?» — и в конце кривой рисунок злой рожицы со смешными, хмурыми бровями — подозрительно напоминавший конкретного синестета, что сейчас убийственно смотрит на доску.              Докча прикрывает свою робкую улыбку рукой, сдерживая смешок, и поднимает взгляд на Суён, покачивая головой. Задерживается мимолётно на строгом профиле Джунхёка, тут же отворачиваясь обратно к Сунь Укуну, начавшему урок.              — Итак, раз у нас пополнение ещё одним детсадовцем, то я начну с основ. — Сунь Укун хищно улыбается, оглядывая три пары глаз. — Для нашего новенького — на моей дисциплине мы занимаемся изучением природы синестетов, которую нужно понимать всем, включая и вас, эмпатов.              Докча понимающе кивает, доставая ручку из пенала и открывая первую страницу тетради. Такое рвение к учёбе было встречено одобрительной усмешкой Сунь Укуна, с укором взглянувшего в сторону остальных двух балбесов. Вот кому надо поучиться усидчивости и трудолюбию — одна прогуливает вечно, а другой опаздывает, засиживаясь допоздна в своих играх. Но не об этом речь.              Сунь Укун, оглядывая план урока на столе, скучающим тоном проговаривает заученные основы:              — Как вам известно, среднестатистический синестет рождается с одним «особенным» органом чувств; у синестетов же, рождённых с несколькими развитыми органами чувств, гораздо выше потенциал. — бросает выразительный взгляд на хмурого Ю Джунхёка и хмыкает, переведя взор на любознательные звёзды. — В любом случае, по мере обучения синестеты могут развивать и другие органы чувств, что, кстати, является очень и очень непростой задачей.              Единицы развивают все пять — так сказал тогда Сунь Укун, приведя в пример некую Намгун Миньён, являющейся на данный момент сильнейшим синестетом S-ранга Южной Кореи по неофициальным данным. Почему же данные эти не являются достоверно подтвержденными? Всё дело в том, что очень многие синестеты всё ещё подвергаются остракизму, поэтому проверки на официальном уровне не проводятся. Укрываться помогают подпольные альянсы и даже целые гильдии — такие же сборища видящих цвета. Об эмпатах их скрытое общество так же узнало относительно недавно, после чего произошёл масштабный бум — альянсы и гильдии устраивают целую охоту за ними. Эмпаты — это вообще ценный ресурс, способный не только предотвратить ярость синестетов. Благодаря их способностям они могут стать хорошими кукловодами и информаторами, способными помочь этим самым сборищам, ищущим справедливости.              — Извините, а какие же цели преследуют эти подпольные организации? — тихо интересуется Докча, поднимая руку.              — Большая их часть состоит из кучки мечтателей-идиотов, надеющихся добиться признания от правительства, — отвечает насмешливо Сунь Укун, кладя указку на стол. Светлые глаза, в противовес, слегка темнеют. — Надеются, что в нас увидят в первую очередь не монстров. А обычных людей.              Серая нить, что тянется из души Сунь Укуна, слегка колеблется. Докча сразу понимает, что для учителя, как и остальных присутствующих, данная тема является не самой простой.              Хан Суён тихо цыкает.              — Сунь Укун… то есть, Сунь Укун-ним, а вы можете рассказать нашему новенькому про зону?              Она бросает насмешливый взгляд на напряжённого Ю Джунхёка, который, разве что, своим злым взором дыру не прожёг в пустой доске. Ему с того случая запрещено входить в зону до тех пор, пока его наставница не вернётся.              Докча, чувствующий себя виноватым, активно кивает. Сунь Укун, вырвавшись из своих размышлений, бросает на того вопросительный взгляд, приподняв бровь.              — Что именно тебя интересует?              — Всё, — робко отзывается Докча, складывая руки на парте. — В тот же день… я правильно понимаю, что вы и Уриэль вошли в зону?              Сунь Укун кивает, направив взгляд в окно.              — Всё верно, — задумчиво проговаривает, коснувшись живота, где от тяжёлого ранения остался только шрам. — Зона — это обострение приобретённых и врождённых инстинктов синестета, требующая огромного количества концентрации. Поэтому ей нужно обучаться, держать под контролем свои обостренные инстинкты, а также время использования этого состояние. Если хоть одно из правил будет нарушено, то синестет может впасть в состояние ярости. — Сунь Укун переводит взгляд на своих учеников, задержавшись немного на Ю Джунхёке. — Контролировать зону очень трудно, поэтому ученикам пансиона ставят определённые временные рамки для использования. И чем больше приходится контролировать усиленные органы чувств, тем сложнее пребывать в состоянии, когда мир буквально превращается в хаос из огромного количества запахов, громких звуков и прочих ощущений.              Докча понимающе кивает, сравнивая сказанное с собственными ощущениями — чем-то состояние зоны было похоже на то, что он испытывает, когда находится в огромной толпе людей. Где безумное количество нитей перемешиваются и превращаются в непонятную какофонию, тяжким грузом оседая на душе Докчи, который и так испытывает сложности с чувствами. Неважно — своими или чужими.              Он бросает робкий взгляд на сидящего в другом конце класса синестета, встречаясь с тёмными, обволакивающими своим пламенем, глазами. И тут же отворачивается, смущённый, почувствовав, как его нити снова складываются в непонятные ощущения. Чего же хочет? Что-то ждёт, но непонятно, что конкретно.              Среди присутствующих нитей Докча внезапно ощущает появление ещё одной — хорошо знакомой, белой. Дверь в кабинет медленно открывается, являя классу милейшую улыбку Уриэль.              — Прошу прощения, — пропевает девушка, держась за ручку и бросая взгляд на Сунь Укуна. — Я украду у тебя тут одного ученика.              Сунь Укун с лёгким раздражением хмурится.              — В честь чего?              — Персефона вернулась, — объясняет Уриэль, улыбнувшись шире. — И очень желает увидеть Ким Докча лично.              Хан Суён присвистывает, хватается за край парты и наклоняется к Докче с хитрым прищуром. Шёпотом проговаривает, впечатлённо:              — Точно про твои способности спрашивать будет. Сама Королева Ночи заинтересовалась тобой.              Докча лишь плечом ведёт и кисло смотрит на ухмыляющуюся Суён. В какой-то степени даже пожалел, что рассказал этой язве про своё видение. Реакция, конечно же, была бурной, но Суён, ни капельки не смущённая тем, что с ней произошло в том предполагаемом будущем, только доставала его, дурная, чтобы он ей ещё погадал. Докча тогда сбился со счёту, сколько раз закатил глаза, пытался донести, что понятия не имеет, как это контролировать.              С тяжким вздохом Докча встаёт и семенит к ожидающей его Уриэль, стараясь игнорировать полные любопытства нити. И нет, он предпочитает не замечать, как эти десятки нитей с каким-то странным разочарованием ощетиниваются.              А он всего-лишь то хотел тихой жизни хотя бы здесь, в пансионе «Спасение». Но, судя по всему, ему дали ясно понять ещё с первого дня поступление, что о спокойной жизни можно только мечтать.              Когда они выходят из аудитории и заворачивают в коридор, Докча скучающе озирается на монохромные картины, изображавшие банальные натюрморты. Уриэль, всё это время шедшая впереди него, непривычно молчит. Докча бросает слегка обеспокоенный взгляд на девушку, чувствуя, как её нить чувств колеблется в тревожных ощущениях. Решает первым прервать тишину.              — Уриэль?              Услышав своё имя, Уриэль останавливается и резко оборачивается к Докче, возвращая привычную нежную улыбку. Сразу догадывается, о чём хочет сказать — в одной из многочисленных бесед Докча рассказал про то, как представляет чужие чувства — в виде нитей. Для своего же удобства, чтобы не запутаться окончательно в мире внутренних ощущений.              — Извини, Докча, совсем ушла в себя, — ласково проговаривает, поравнявшись с учеником. — Просто слишком много навалилось в последнее время. Особенно после известий от Намгун Миньён…              Уриэль прерывается и качает головой, возвращая ещё более солнечную улыбку. Докча с подозрением прищуривается, ощутив, как чужая струна натягивается лишь сильнее. Решает, что более донимать вопросами Уриэль не будет — та явно не желает дальше развивать эту тему.              — В любом случае, как у тебя дела? Справляешься с нитями Джунхёк-а? — Уриэль мило склоняет к нему голову, вкрадчиво заглядывая в глаза.              Докча натягивает кривую улыбку, отворачиваясь от проницательного взора. Ему всё ещё непривычно так долго удерживать зрительный контакт с любопытной живостью — уж слишком вкрадчивый у Уриэль был взгляд. Будто заглядывает прямо в душу.              — Не особо, — бурчит Докча, искоса глядя на девушку. — Очень жду, когда начнётся практика с Киргиозом-ним.              Уриэль, тихо хмыкнув чужому смущению, переводит взгляд вперёд и кивает. В теории она примерно понимает, как Докче быть в такой ситуации — умелые эмпаты, как правило, отгораживаются стеной от чужих эмоций, что помогает им справиться в повседневной жизни от внутреннего перенасыщения. Но на практике девушка, будучи синестетом, понятия не имеет, как всё это работает.              Оставшуюся часть дороги они проводят в молчании, каждый погружённый в собственные размышления.              Когда доходят до административной части, в частности, до заветного кабинета директора, Докча немного тормозит, неуверенно оглядывая орнамент двери. Уриэль с тихим смешком смотрит на мальчика, распространяя успокаивающие чувства в душу.              — Переживаешь? — сразу догадывается, мягко растрепав тёмные волосы. Прищуривается, рассматривая маленькие колеблющиеся звёзды. — Я же тебе говорила, что Персефоне ты понравишься.              — А вдруг что-то пойдёт не так?              — Всё будет хорошо, Докча. Очаруй её так же, как ты очаровал других.              Докча бросает непонимающий взгляд в светлые, искрящиеся ярким пламенем.              Что значит очаруй? Как он может вообще кого-то очаровать? Глупости всё это.              Приходит к выводу, что Уриэль просто пытается найти отговорки, как его лучше успокоить. Тихо про себя хмыкает, ведь считает, что такой человек, как он, может очаровать разве что слепого и глухого — в нём ведь нет ни капельки ничего особенного. Разве что эти дурацкие способности эмпата, которые ненавидит.              Докча неуверенно подаёт голос:              — А ты не пойдёшь?              И снова чувствует, как белая нить вспыхивает в той же тревожности.              — У меня есть ещё другие дела, — сожалеюще качает головой Уриэль. Она отводит свою живость вниз, пряча обеспокоенное пламя.              Докча, слегка колеблясь, всё же опускает руку на хрупкое плечо Уриэль, сжав ободряюще. Поддерживать людей он не умеет от слова совсем, но может быть, такой дружеский жест донесёт то самое, не высказанное. К Уриэль Докча успел по-своему привязаться — её пусть временами и пугающая, но прежде всего лёгкая натура растопила что-то там, внутри. Уриэль, глянув на руку, а после в его глаза, робко улыбается. Нить совсем чуть-чуть, но всё же проясняется.              Загадочно произносит:              — Странные времена наступают — мир охватывают явления, каких прежде не видели.              — Разве они уже не наступили? С рождением первого синестета.              Светлые глаза вспыхивают озорством, и слабая улыбка становится шире.              — Твоя правда, Докча-я.              Поболтав ещё немного, они всё же тихо прощаются и расходятся по своим делам.              И сейчас, стоя перед дверным орнаментом, Докча выдыхает, пытаясь подавить тревожность. Привычно сбежать тут уже в любом случае не получится, ему всё равно придётся встретиться с директрисой. Поэтому он решительно распахивает дверь, теряя тут же свои остатки уверенности, когда встречается с чужими, любопытными глазами.              Красота женщины, вальяжно восседавшей в кресле за столом, поражает — о Персефоне Докча, конечно, слышал. Слышал много со слов и Уриэль, и Хан Суён, однако он всё равно не был готов увидеть воочию ту самую Королеву Ночи, олицетворявшую одним своим видом изящество и роскошь.              — З-здравствуйте.              Рассматривая директрису, Докча приходит к выводу — в этом пансионе точно учатся и работают одни модели.              Словно услышав мысли, чужие пухлые губы расплываются в хищной улыбке, пока глаза искрятся смешинкой. Персефона складывает руки на тёмный стол, оглядывая нового ученика с интересом.              — Ну здравствуй, Ким Докча.              Томный, завораживающий голос Персефоны возвращает его из ступора. Женщина тихо хмыкает и, взмахнув изящной рукой в сторону стула, проговаривает:              — Присаживайся.              Докча как завороженный послушно проходит в кабинет и садится на указанное место. Взгляд невольно скользит вниз, на собственные колени, где длинные пальцы комкают плотную ткань штанов. Смущается ещё сильнее, услышав тихий смешок.              — Не бойся, дитя, я не кусаюсь, — ласково зовёт Персефона, умиляясь реакции ученика. — Ты можешь посмотреть на меня.              Докча послушно вскидывает голову, встречаясь со снисходительными глазами, старается подавить собственное смущение, тяжко взглотнув. Персефона лишь расплывается в ещё более таинственной улыбке и прищуривается, склонив голову.              — Извините, мне сказали, что вы меня звали по какому-то вопросу? — утверждение получилось скорее вопросительным, уж слишком Докча нервничает.              Персефона всё так же улыбается, оценивая смущённого ученика, что продолжает неловко ёрзать на стуле.       Проигнорировав вопрос, задумчиво протягивает:              — Не так я представляла себе эмпата, обладающего столь недюжинным талантом.              — Это плохо?              Персефона таинственно молчит, только изящно встаёт с кресла, проводя кончиками пальцев по шершавой тёмной древесине. Глядит внимательно: сначала на лежащие на столе документы с фотографией осунувшегося, бледного ребёнка, бесцветно смотрящего в пустоту; затем на тёмные уставшие глаза, в которых постепенно загорались звёзды.              — Это не хорошо и не плохо. Просто мои ожидания, не совпавшие с реальностью, — протягивает Персефона, разглядывая с интересом Докчу.              Последующим вопросом сбивает с толку:              — Когда ты вошёл в кабинет, что ты первом делом почувствовал?              Докча слегка выпрямляется, вопросительно приподняв бровь. Что значит, что почувствовал? Помимо смущения при виде чарующей красоты женщины, он больше ничего не ощутил. Да, точно, буквально ничего, ведь…              Осознание резко врезается в голову. Докча подскакивает, поражённо смотря на директрису. Поспешно лопочет, немного заикаясь:              — В-ваши чувства… они…              Персефона лишь кивает.              — Всё верно. Ты ничего не почувствовал, потому что я такой же эмпат, как и ты.              Докча замирает, судорожно размышляя о том, как такое может быть. Чужие нити чувств всегда видит — ощущает под собственной кожей. Но находясь в этот момент с одним лишь человеком в комнате, он слышит только пустоту — прямо как тогда, во сне с тёмной вуалью звёзд.              — Как вы это делаете? — спрашивает уже увереннее, охваченный любопытством.              Докча не старается скрыть свои любознательные звёзды и неподдельный интерес. За первым вопросом следует другой, и вот его неразборчивый лепет уже невозможно разобрать.              Со странной нежностью Персефона осматривает горящие интересом глаза, поражаясь про себя, как сильно человека меняет взгляд — взиравший на неё с пугающим безразличием худой ребёнок с документов, что лежали на столе, совершенно не походил на того, кто находился перед ней. Ведь звёзды в глазах этого милейшего дитя — пусть маленькие, в ничтожном количестве — завораживают, предают мистическую притягательность. Не просто так ведь говорят, что все эмпаты наделены особенным очарованием.              — Годы практики, — перебивает поток вопросов Персефона, с улыбкой глядя на него. — Ты тоже этому научишься с Киргиозом, если не ошибаюсь. Лучше расскажи мне, как тебе удалось развить в себе дар предвидения и установить «связь» с нашим самым талантливым синестетом?              Докча резко останавливается и, смутившись, присаживается обратно на стул. Задумчиво смотрит на тёмную древесину стола, сложив руки на коленях.              — Почему это всех так удивляет? — бурчит под нос, слегка надувшись. По привычке перечисляет то, что тогда испытал. — Коснулся Хан Суён и пришло видение… потом, испугавшись, рванул к ней и схватил за руку того солнечника, — Докча на секунду запинается, тут же себя поправляя. — То есть, я хотел сказать, Ю Джунхёка.              — Потому что это и вправду удивительно, — проговаривает Персефона, очерчивая в размышлениях лежащую под руками папку и присаживаясь обратно в кресло. — Ведь не бывает эмпатов с более чем одним даром.              В задумчивости Персефона берёт за руку Докча, который рефлекторно дёргается. Но, распахнув глаза, осознаёт, что помимо нитей не слышит даже мыслей Персефоны. Неужели это вообще возможно?       — Осмотр, как я понимаю, ты уже прошёл.       Докча слегка морщится, вспоминая, как на него сегодня утром цепляли кучу непонятных датчиков — стандартная проверка для оценки способностей и потенциала синестетов и эмпатов.       — Да. Мне сказали, что результаты будут только через неделю.       Персефона кивает, сверкнув глазами, будто ожидала услышать подобный ответ. Обхватывает бледные пальцы ещё крепче, улыбнувшись собственным мыслям.              — Не столько беспокоит новая способность, сколько постэффект связи. Интересно.       — Мысли читаете?       Вопрос, слетевший с губ, был произнесён слишком резко, даже грубо по отношению к уважаемой директрисе. Но Персефону, кажется, это ни капельки не смутило. Докча, нахмурившись, пытается выдернуть руку, но быстро сдаётся: изящные пальцы оказываются сильнее, чем кажется на первый взгляд. Лишь бы дальше не стала копать — Докча осознаёт, что читать мысли — не самое худшее; хуже, когда тебе в голову лезут.       Персефона быстро заверяет:       — Не беспокойся. Глубже положенного влезать не стану.       И отпускает руку, обезоруживающе улыбнувшись. Докча с благодарностью кивает.              — Вы знаете, как от этого избавиться?              — Стена, — проговаривает с лёгкостью Персефона, как что-то очень очевидное.       Докча раздражённо хмурится, покусывая губы.       — Уриэль тоже говорила про какую-то стену. Но как мне ей обучиться?       — Не беги вперёд поезда, Ким Докча, — Персефона хмыкает, подперев лицо рукой. — Киргиоз тебя всему обучит.       Докча лишь тяжко вздыхает, уже и без того сгорая от нетерпения, когда он сможет приступить к практике. Чем больше ему говорят про некую стену, тем сильнее он убеждается, что этот навык вообще очень полезная штука.       Персефона в задумчивости произносит:       — На Ю Джунхёке, должно быть, тоже отразился постэффект связи.       Докча фыркает, пробурчав:       — И как же, если не секрет?       — Для него это первый опыт, поэтому, есть вероятность, что он может сильно привязаться к тебе. — Взгляд Персефоны слегка теплеет от воспоминаний. — Со своим дорогим мужем я так и познакомилась. Сколько же он ухаживал за мной тогда…       Докча, широко распахнув глаза, чуть не давится собственной слюной. Чтобы он и этот дурной?… Нет, такого ему точно не надо. И неважно, что ублюдок заполучил всевозможные лучшие гены, да и душевной красотой — судя по увиденному во внутреннем мире — явно не обделён. Игнорируя горящие щёки, Докча подскакивает со стула, нервно воскликнув:       — Не нужно мне такого счастья!       Персефона, оторвавшись от собственных воспоминаний, тихо смеётся, отметив пёстрые эмоции ученика. Докча смущается лишь сильнее и, прочистив горло, усаживается обратно на стул. Эмоции оказались быстрее него, хотя обычно Докча всегда их держит под контролем.       Отсмеявшись, Персефона выдыхает и принимает более серьёзный вид. Докча немного напрягается, ожидая ещё одной неприятной новости. Кажется, он даже догадывается, о чём сейчас пойдёт речь.              — Нужно или нет, но факт есть: ты единственный, кто перенёс все чувства Ю Джунхёка.              И ведь не прогадывает. С тяжким вздохом спрашивает:              — Хотите, чтобы я и дальше очищал его от скверны?              — Никто на этом не настаивает. Тем более, ты только поступил, тебе предстоит ещё многое изучить.              Не настаивает, как же. Докча нервно про себя хохочет, оглядывая свои зажившие пальцы. Они ведь не могут дать сгинуть синестету с огромным потенциалом просто так, и ему в любом случае придётся помогать этому неблагодарному ублюдку.              — Докча, не подумай, что на тебя кто-то давит. — Резко добавляет Персефона. Она серьёзно смотрит в его глаза — Докча сразу понимает, что директриса видит его умело спрятанные эмоции. — Если ты согласишься — мы будем тебе бесконечно благодарны. Но если откажешься, что ж, значит, так тому и быть. Мы будем вынуждены и дальше искать эмпата, способного помочь Ю Джунхёку.              Услышав последнее, Докча прикусывает губу, и судорожно размышляет, что всё же эти люди приютили его, вытащили из состояния, когда на всё было плевать. Равнодушие к собственной жизни всё ещё внутри него; и менять привычное, несмотря на предательское желание, он боится. А рядом с Ю Джунхёком, что тогда, во внутреннем мире, что на крыше, где они разругались, Ким Докча как никогда почувствовал себя живым.       Парадоксально, но почему-то именно хмурый взгляд, взиравшей на него с надменностью, и эти странные нити, складывающиеся в противоречивые эмоции, пробуждают давно забытое. А они ведь, по сути, никто друг другу. Так, незнакомцы, чьи пути случайно пересеклись.              Докча так этого не хочет. Он лишь желает уткнуться носом в книги и новеллы, не вспоминать иллюзию спокойствия, той ложной синевы. В конце концов ведь снова окажется брошенным.       Но, чёрт возьми, благодарности к людям, спасшим его, испытывает больше, чем страха.       И противоречивые эмоции формируется в простое:              — Ладно.              Маленькие звёзды замирают, теряя свою ясность.       Персефона, что всё это время наблюдала за чужими эмоциями, тянет руку через стол. Но тут же отдёргивает себя, прекрасно понимая, что сделает только хуже.       Докче нужно время. Ей стоит лишь надеяться на то, что ему удастся выбраться из собственных заблуждений, а Ю Джунхёк окажется достаточно разумен, чтобы наладить хорошие отношения со своим эмпатом. Персефоне остаётся только подталкивать Докчу в верное направление; влезать более в душу человека, который этой помощи не желает, глупо.              — Спасибо, Ким Докча. Но не забывай, что ты в любой момент всегда можешь отказаться. — Персефона слабо улыбается в ответ. И нежно добавляет. — Уриэль была права на твой счёт. Ты и вправду удивительный мальчик.              Докча натягивает слабую улыбку — неискреннюю в своём проявлении. И Персефона с сожалением для себя это замечает, вдруг быстро кое-что осознав.       Для него быть эмпатом — это проклятие, а не благословение.              Но прежде чем Персефона успевает что-то сказать, как их беседу прерывает громкий стук в дверь, вырвавший Докчу из размышлений. Он раздражённо оборачивается, почувствовав знакомые нити. Как говорится, вспомнишь всяких идиотов, как они тут же…              — Входите.              — Прошу прощения.              Докча клянётся, что этот низкий голос уже узнает из тысячи. Ю Джунхёк хмуро осматривает собравшихся людей в кабинете, окидывая взглядом сначала ощетинившегося Ким Докчу, а после приветливо улыбающуюся директрису.              — Я не вовремя?              — Нет, мы как раз закончили. — Персифона указывает на другой стул рядом с Докчой, призывая сесть. — Ты же по поводу малышки Ю Мии, не так ли?              Джунхёк на секунду осекается, недовольно сверля Докча, который кое-как натягивает кривую улыбку хмурому синестету. Чужие робкие звёзды как бы говорят, что они и так уже всё прекрасно знают, на что глядящие в ответ пламенные лишь раздражённо отрываются. Докча с облегчением вздыхает, впервые в жизни поблагодарив тот самый постэффект связи, который в кои-то веки оказывается полезным.              — Да, — охрипшим голосом произносит.              Затем у Докчи, оглядывающего угрюмого синестета, вырисовывается новая проблема — как бы, под шумок, выйти из кабинета, дабы не подслушать то, что явно не принадлежит его ушам.              Спасение приходит в виде новой нити чувств, не виданной прежде.              Тяжёлым шагом в кабинет врывается высокая, сильная женщина, сканируя взглядом собравшихся.              Ким Докча успевает заметить, как Ю Джунхёк резко переменяется, выпрямляется как по струнке и комично оборачивается на пришедшую. Густые брови взволнованно собираются вместе.              — Наставница?              Намгун Миньён опускает свой тяжёлый взгляд на учеников. И твёрдо велит:              — Вы, оба. Живо вон из кабинета.              Докча даже рот не успевает раскрыть, прежде чем Джунхёк хватает его за шиворот и тащит за собой. Только беспомощно барахтается в стальной хватке, успев напоследок услышать смех Персефоны.              — Зайдёте ко мне позже, мальчики, — прощается с ними директриса, переводя взволнованный взгляд на Намгун Миньён.              Дверь захлопывается прямо перед носом возмущённого Докчи, который, наконец, вырывается из хватки этого пришибленного синестета.              — Да что с тобой не так? — Шипит, схватившись за слегка занывший бок. — Обращаешься со мной как вздумается!              Ю Джунхёк хмурится, сложив руки на груди, и смотрит неопределённо на нахохлившегося эмпата. Докча, подметив только щас с неудовольствием, что синестет его выше чуть ли не на голову, беспомощно кидает яростные искры в этого придурка. Ну ничего, он же растущий организм, обязательно ещё догонит, чтобы потом смотреть так же надменно.              — Что, опять ничего не скажешь? — саркастично ворчит Докча, отряхивая униформу.              — Спасибо.              — Что?              Джунхёк раздражённо фыркает, отвернувшись.              — Повторять не буду.              Десятки нитей, тянущихся от синестета, взволнованно колеблются. Докча поражённо моргает, моргает много раз, шокировано глядя на потемневшие уши Джунхёка. И наконец догадывается.       Так вот что эти нити выжидали.       Он огибает, как лис, пытаясь заглянуть в бушующее пламя глаз.              — Ты что, только что отблагодарил меня за тот случай? — неверующе шепчет, хлопая ресницами.              — Ещё одно слово — и полетишь в окно.              — Подожди, ты ещё и смутился? — уголки губ непроизвольно тянутся вверх, и Докча, столкнувшись с тёмными глазами, уже бессовестно ухмыляется.              — Ким Докча.              Джунхёк скалится, опустив руки, предупреждающе обхватывает за грудки надоедливого мальчишку.              Докча, неожиданно даже для самого себя, тихо прыскает, затем — смеётся, заливисто и искренне, совершенно не смущённый тем, что его медленно отрывают от земли. Успокоившись, только ойкает и ухмыляется, как лисёнок, глядя в это рассерженное пламя моря. И понимает, что опять, ну опять этот идиот вышибает всё привычное своими неожиданными поступками.       Заставляет его хотеть жить.              — Я польщён, солнечник, — однако язык, враг его, продолжает копать себе могилу дальше. — Только, когда говорят «спасибо» нужно сделать лицо попроще и не смотреть так, будто убить хочешь.              Звёзды в глазах довольно плескаются, постепенно разрастаясь в количестве, становясь яснее в своём озорстве. Бровь Джунхёка нервно дёргается, пока часть нитей, переполненные раздражительностью, постепенно заполняются другими странными ощущениями. Не теми выжидающими, что складываются в благодарность, а чуть более трепетными, сумбурными — Докча старается не обращать внимание, только бессовестно улыбается. Причём столь живо и искренне, что даже желание злиться пропадает.              — Но всегда пожалуйста. И обращайся, если понадобится помощь, мы же теперь в одной лодке, не так ли?              Ю Джунхёк, услышав последний вопрос, слегка притормаживает, ослабляя хватку на белой рубашке. Докча, ощутив пол под ногами, только не понимающе приподнимает бровь, отмахиваясь от волны новых нитей, тянущихся от этого непонятливого солнечника. Тёмное пламя глаз устремляется в другую сторону, явно что-то заметив. Докча хлопает ресницами и смотрит туда же, куда и он.              — Я сказал что-то не так? Эй, ты куда-              И прерывается на полуслове, оглядывая возникшие из ниоткуда нити. Джунхёк, что вскинул взгляд чуть раньше, прищуривается, почуяв ярче скопление чужих запахов и голосов.       Затем хватает растерявшегося Докчу за запястье, предусмотрительно не касаясь открытых участков кожи. Но увести не успевает.              В один момент коридор заполняется кучей суетящихся работников и учеников, окруживших кабинет директрисы. Шумные, торопливые и отчего-то напуганные — весь обеспокоенный трёп с нитями смешивается в один сплошной запутанный комок, что отражается тяжело прямо под рёбрами. Гомон только нарастает, а людей становится всё больше — паника отражается на каждом лице. Джунхёк цыкает, уводит за собой растерянного эмпата ближе к окну, дабы не быть раздавленным толпой.              Докча, позабыв обо всём, бледнеет и нервно жмурится, в попытках отгородиться от резко возросшего огромного потока струн. Из кучи нитей успевает выцепить ту самую декаду, что успокаивающе окружает сердце и вытесняет одним своим присутствием огромный хаос. Столкнувшись с широкой грудью, Докча хватается за свою рубашку, в районе сердца, и дышит тяжело, оглядывая сквозь беспрерывный бардак людей. Почувствовав крепкую руку на своей талии, опорой охватившей и вырвавшую из чужих эмоций, он смотрит на хмурого Джунхёка. При виде толпы тот тоже корчится и носом ведёт недовольно, прикрывая свободной рукой ухо.              — Ч-что происходит? — растеряно проговаривает Докча, вжимаясь неосознанно в протянутую руку.              Джунхёк не отвечает, лишь хмурится сильнее, выловив мимо пробегающего работника. И грозно спрашивает:              — Какого чёрта вы тут устроили?              Работник, похожий на повара, нервно оглядывается, стирая пот со лба. Начинает что-то неразборчиво говорить, размахивая руками, съедая половину слов.       — По-медленнее. И чётче. — Рычит по слогам Джунхёк, сдавливая сильнее чужое плечо.       Под подавляющей аурой синестета, мужчина всё же замедляется. И тычет пальцем за спину мальчиков.              — В-вон там! Взгляните!              Докча и Джунхёк синхронно оборачиваются и широко распахивают глаза, заметив на небе странную трещину. Будучи небольшой, она медленно расползается дальше, увеличиваясь в своём объёме, пока осколки по бокам осыпаются вниз и исчезают, так и не успев коснуться земли. Всё это выглядит иррационально, будто разбитый экран поверх небосвода.              Докча поражённо выдыхает, дрожащей рукой коснувшись окна, и невесомо проводит пальцами другой руки по предплечью держащего его Джунхёка. Все чувства — чужие и свои — продолжают перемешиваться в один ужасающий клубок спутанных нитей, а ноги, ослабшие в этот момент, практически не держат. И он бы упал на пол, если бы в этот момент его не схватили крепче сильные руки, притягивая ближе. Ким Докча натягивает слабую улыбку и хочет поблагодарить Ю Джунхёка, ставшему в один момент верной опорой. Но замирает, случайно коснувшись обнажённого запястья.              Джунхёк, что всё это время хмуро разглядывал возникшую трещину в небесах, едва успевает схватить эмпата, ругаясь про себя на всё происходящее. Позабыв о чужой способности читать мысли, хватается за острый подбородок Докчи, приподнимая голову. И видит, поражённый, как маленькие звёзды разрастаются в целые созвездия, что ярко сияют изнутри. Да смотрят сквозь, пронзая душу в своей неестественности. Взгляд этот не принадлежит вредному эмпату — от него хочется убежать и спрятаться.       Не видеть больше никогда.              — Ким Докча? — немного нервно зовёт Ю Джунхёк, хватая удобнее бессознательного мальчика.              И незнакомые созвездия устремляются в чужое пламя, заставив содрогнуться. Вместо тихого ответа слышит чужой, загробный голос, покрывающий леденящим холодом всю душу. Ни тон, ни манера речи — ничего из этого не принадлежит Ким Докче. Он пахнет белыми звёздами, а этот — забвением.              — Катастрофа мира, предначертанная вследствие нарушения баланса Вселенной.       Искусанные губы складываются в сожалеющую улыбку. Мириады неизвестных созвездий наблюдают за разрастающимся пламенем моря. Устами Ким Докчи вещает:       — Смотрители равновесия хлынут, окрашивая в алое, дабы очистить мировую линию.              — Кто ты? — холодно спрашивает Ю Джунхёк.       Бросив последний сожалеющий взгляд, забвенье медленно исчезает. Джунхёк желает ухватиться за неизвестного, дабы спросить, что это всё значит. Но как он сможет поймать эфемерного?       Мириады созвездий ускользают, оставив за собой знакомое тепло маленьких звёзд. С непролитыми слезами смотрит.              На того, кто подарил возможность однажды почувствовать опору, спокойствие в синем море. Невиданное прежде, что желает ощутить и в этот момент — Докче, после увиденного, было плевать, предаст ли он или оставит так же, как это сделал однажды его праздный закат.              Дрожащим голосом молит:              — Ю Джунхёк…       Бледные пальцы сжимают слабо его рубашку.       — Никому. Пожалуйста.              И тёмные глаза, наполненные плачущими в невысказанности звёздами, закрываются.