Цветной Мир

      В очередной раз наблюдавший кошмары, что быстро прокручивались чёрно-белой киноплёнкой перед опустошёнными глазами, безмолвный читатель, не верящий в существование спокойного сна, размышлял только об одном — как славно было бы услышать тишину. Не ту иллюзорную, которая наступала, стоит заплывшему в алкоголизме лицу скрыться за дверьми пропахшей насилием, ненавистью квартиры; а ту, которую слышал в мире страниц.              Монохромная киноплёнка продолжает своё движение, перекидывая бесцветные глаза, взиравших с безразличием, на следующий цикл личного ада. И вот уже флегматично наблюдает, как тонкие губы матери поспешно целовали детский лоб, стоило женскому слуху услышать грохот входной двери и хриплое «Я дома». Тихую поступь этой женщины по старым половицам, скрипящим от любых движений, он помнит до сих пор. И видит, как её длинные пальцы задерживаются на дверной ручке секундой дольше, чтобы тёмные, как у него, глаза взглянули на спящего ребёнка, прижавшего к груди сборник сказок.              Когда дитя услышал тихий звук ржавых петель, оповестивший о закрытии дверей, он медленно открыл глаза. Потом взглянул на книгу, лежащую на нём. Ребёнок, кривя губы, скинул в отвращении ненавистный сборник — еще давно перестал верить в чушь, которую там пишут. Ему по нраву более красочные истории, а не про глупых рыцарей, что жертвуют собой ради таких же глупых принцесс.              — …опять возилась с этим отродьем?              — Не говори так. Он — твой сын.              — Да мне плевать. Ты породила на свет чудовище, что читает мысли.              Чужие слова и чувства больно ударили острой нитью где-то туда, под сердцем, заставив сжаться от распирающих ощущений ребёнка. Он спрятался под одеялом, вытащив руку только для того, чтобы нащупать кончиками пальцев рельефный корешок своей любимой, перечитанной много раз, истории. Знакомая обложка с высеченными буквами «Мир Красок» внезапно нашлась достаточно быстро, надёжно спрятанная под его кроватью. Притягивая книгу к себе под одеяло, ребёнок задумался о том, почему же мама всякий раз ругала его, стоило ей застать его за прочтением именно этой истории. В любом случае, вопрос тут же потерял свою значимость, когда взгляд проскользнул вниз — по выгравированным буквам на твёрдом переплёте.              Ребёнок уткнулся носом в страницы, чтобы вдохнуть запах старой бумаги — этот маленький ритуал всегда помогал прийти в себя, отвлекал от нитей чужих чувств. Он ловко достал фонарик из-под подушки, включая его с тихим щелчком, и осветил известные лишь ему слова. Закусил губы, чтобы не вскрикнуть от боли, последовавшую за грохотом из другой комнаты. Затем, почувствовав другую обжигающую струну ярости, Докча зарылся в страницы книги ещё сильнее.              — Тупая ты идиотка! Сколько раз я ещё должен повторять?!              Шлепки становились громче, затем — хлопок и звук разбитого стекла. Тихий вскрик матери и громкая ругань отца. Боли, ненависти, страха и ярости становилось только больше, глаза, полные тревоги, вчитывались в каждую букву сильнее. До тех пор, пока распирающих ощущений стало настолько много, что он не выдержал.              Излюбленная книга соскальзывает на пол, поверх неё падает одеяло. Ребёнок, сжимаясь, закусывает губы до крови, комкая ткань футболки где-то в районе груди. Чувства матери бьют в душу особенно сильно.              Затем, монохромный кадр сменяется. И пред бесцветными глазами происходит нечто очень необычное.              На взъерошенные, слипшиеся от пота волосы опускается незнакомая рука. И гладит, ласково и нежно, до тех пор, пока напряжение с детского лица полностью не уходит, уступив место сонной безмятежности.              Глаза, холодные в своём безразличии, что тихо наблюдали за привычными кадрами, широко распахиваются. И смотрят пораженно на тень, окружённую тёмной вуалью, усыпанную блеклыми звёздами. Ту самую, какую видел ранее.              «Этого быть не может», — думает шокировано Докча, что молча стоял рядом со спящим ребёнком.              — Ты ведь часть моего сна, не так ли? — срывается с сухих губ.              Тёмная фигура, что ласково до этого поглаживала чёрные локоны, резко выпрямляется. И сталкивается взглядом с глазами напротив — Докча это не видит, но определённо чувствует. Вуаль со звёздами полностью закрывала высокую фигуру, не позволяя проникнуть любопытному глазу.              Затем, Докча слышит томный, обволакивающий своим спокойствием голос.              — Тебе пора просыпаться, Ким Докча.              Чужие губы складываются в улыбку — Докча мог поклясться об этом, заметив, как ткань шевельнулась в районе лица. Пытается докоснуться до внутренней нити чувств незнакомца, но понимает, что хвататься не за что.              Докча лишь судорожно проговаривает.              — Скажи, кто ты?              Вопрос канул в лету, когда его монохромный кошмар начал расплываться волнами. За усыпанной в белых звёздах вуалью — Докча же не показалось? — сверкнули яркие глаза.              — Вскоре ты сам узнаешь.              Сон ускользает.              

***

             Докча открывает глаза, резко подрываясь в поту с кровати. Однако боль в рёбрах быстро выбивает любые судорожные мысли, и с тихим шипением он аккуратно укладывается обратно. Когда становится немного легче, Докча рассеяно озирается, пытаясь понять, где находится. Зрение снова подводит его, и белое мешается с прочим оттенками монохрома, вынуждая прикрыть глаза.              — Воды, — кое-как хрипло произносит.              Чужая белая струна встревоженно щекочет душу.              И слышит, как рядом кто-то резко подскакивает. Торопливый цокот по кафелю, и протянутый стакан тут же оказывается в руках Докчи. Он жадно накидывается на спасительную влагу, облизывая потрескавшиеся губы, и ощущает нотки чужих беспокойных чувств. Протягивая стакан обратно, спрашивает неуверенно:              — Где я?              — В медицинском отсеке, — обеспокоенный женский голос резко бьёт по ушам, и Докча хмурится, пытаясь сфокусировать зрение над склонившейся женщиной. Уриэль взволнованно взмахивает длинными ресницами. — Как ты себя чувствуешь, Докча?              Докча, держась за страшно ноющие рёбра, натянуто улыбается в ответ дрожащими губами. Струна чувств милой Уриэль ласково обвивает душу, согревая изнутри.              — Вполне себе хорошо.              Ложь слишком уверенно соскальзывает с губ. Светлые брови невольно собираются вместе, образуя лёгкую морщинку на светлом личике Уриэль. Яркие глаза с прищуром смотрят в его тревожно полыхающую звезду, проскальзывая ниже, на завернутый в корсет узкую — этот ребёнок вообще питается? — талию. Но более доставать вопросами не стала. Лишь слегка пожурила:              — Удивительно такое слышать от человека, который провалялся без сознания целую неделю.              Докча распахивает глаза.              — Неделю?! — восклицает шокированно, приподнявшись и сжимая сильнее ноющие рёбра.              Затем яркие воспоминания обухом врезаются в голову.              Точно, как такое можно забыть? Картинками пролетают прошедшие события: сначала — долгая поездка в поезде, шутливые перебранки с Суён, прибытие в пансион… затем внезапно начавшаяся битва.              Докча снова подрывается с подушки, тут же прошипев от не одобрявших таких движений рёбер. Затем, когда нежные руки аккуратно укладывают его обратно, нервно тараторит:              — Как вы себя чувствуете, Уриэль-ним? А Сунь Укун? Остальные? Что вообще произошло после битвы?              — Я же просила тебя звать меня просто Уриэль, — шутливо дуется девушка, слегка удивлённая таким потоком вопросов. Затем, переменившись, расплывается в улыбке. — Я в полном порядке. Сунь Укун… жить будет, в общем. Этот дурак только кажется ленивым, — поспешно рассказывает девушка, нахмурив мило брови. — На самом деле он на месте вообще сидеть не может — Персефоны на него не хватает, честное слово.              Она закатывает глаза, вспоминая, как эта бестолочь, остановившаяся в развитии где-то на австралопитеке, уже носится во всю со своими учениками. От местных врачей из семьи Ли уворачивается как от летящих пуль и только раздраженно ворчит в ответ, когда Уриэль пыталась уложить его обратно в больничную койку. Затем, вернув прежнюю улыбку, Уриэль протягивает руку к его чёрным волосам, ободряюще потрепав их. Предусмотрительно не задевает открытые участки кожи, потому что знает, как Докча это не любит. Она нежно добавляет:              — Не переживай за нас. Синестеты в принципе восстанавливаются быстрее обычных людей.              Докча неуверенно кивает, комкая одеяло.              — А тот мужчина с тигром?..              — О, они уж точно в порядке. И не такое переживали. — Уриэль щурится, весело вспоминая, как Киргиоз потом целую неделю тягал за ухо нерадивого ученика Намгун Миньён, заставляя того на коленях извиняться перед его белым тигром. Пока женщина отсутствовала, он заменял её на тренировках, гоняя учеников-синестетов даже похлеще своей строгой жены.              Будучи эмпатом, Киргиоз Родригейм имел удивительно стальную хватку на синестетах.              — Вот как…              Уриэль с неудовольствием замечает, как глаза напротив слегка темнеют, предаваясь собственным размышлениям.              Докча, покусывая губы, старается сдержать подкативший ком в горле от воспоминаний о том отвратительном видении. Образ мёртвой Хан Суён каждый раз всплывал перед глазами, стоит ему подумать о событиях недельной давности. Да и вообще, что это было? Возможная развилка будущего, если бы он не вмешался? Очень странно — подобного раньше с ним никогда не происходило.              Докча, поднимая поникшие глаза на Уриэль, решает, что подумает об этом позже. Он с запинкой задаёт вопрос:              — Хан Суён… как она?              Уриэль слегка нахохлилась, услышав имя девушки, — Докча чувствует укол её разрастающихся от недовольства чувств. Судя по всему, Суён всё же схлопотала за свой любопытный нос, когда она решила припереться вместе с Докчой на битву.              — Эта засранка… она уж точно прекрасно себя чувствует, — вздыхает Уриэль, поглаживая нервно локон своих длинных волос, чтобы унять внутреннюю злость. — Сидит сейчас на уроках с Ю Джунхёком.              Светлые глаза девушки широко раскрываются.              — Кстати…              Она кладёт руки на кровать, слегка приблизившись, влезая в личное пространство Докчи. На пухлых губах расцветает невинная улыбка, а глаза загораются детским любопытством. Ким Докча лишь тяжело взглатывает, чувствуя, как белая струна Уриэль пополняется тем самым коварным любопытством: обычно подобное никогда не заканчивалось чем-то хорошим.              — Докча-я… расскажи-ка мне, пожалуйста, как так вышло, что ты установил с нашей маленькой недотрогой «связь»? — мило пропевает вопрос девушка, подперев очаровательное лицо ладонями. — Неужели ты и раньше так делал?              Докча лишь непонимающе хлопает глазами, чувствуя ползущие коварные нити Уриэль. Только комкает одеяло ещё сильнее и глупо спрашивает:              — «Связь»?              И получает утвердительные кивки.              — Да, связь, — ласково пропевает, приближаясь к растерянному лицу. — Когда я очнулась, Хан Суён накинулась на меня как сумасшедшая. Тормошила меня, тыча пальцем в вас двоих. Вы двое, конечно, очаровательно выглядите вместе, пока спите в обнимку, но нужно было оказать первую помощь мальчикам.              Докча вспыхивает, осознав, как, возможно, это выглядело со стороны, когда он попал во внутренний мир того парня. Он отворачивается и тихо бурчит:              — Не понимаю о какой «связи» вы говорите, Уриэль-ним. Я просто схватился за него, потому что испугался за Суён.              Уриэль пораженно откидывается обратно на стул. Складывает руки на груди, поднося указательный палец к губам, и смотрит вниз, задумавшись.              — Так ты всё-таки не знаешь, что такое «связь», — удивлённо проговаривает, задумчиво потирая подбородок. Торопливо встаёт со стула и, цокая каблуками по кафелю, отходит, оставляя смущенного Докча без ответа. Только тихо размышляет вслух: — Поразительно. Со скверной Ю Джунхёка даже Киргиоз не мог справиться, не говоря уже о других эмпатах… но чтобы неопытный мальчик, не знающий основ?              Затем Уриэль, распахнув глаза, качает головой, повернувшись обратно к Докче, смотрящего в немом вопросе.              — Прости… о чём ты спрашивал? — Уриэль изящно садится обратно на стул, закинув ногу на ногу, и возвращает ласковую улыбку, глядя в глаза, где любопытно искрилась маленькая звезда (даже несколько звёзд? Ей не показалось?).              — О связи, — повторяет вопрос Докча, стараясь подавить своё смущение. Съедаемый интересом, спрашивает. — Что это?              Она улыбается шире, оглядывая как длинные пальцы взволнованно комкают одеяло. И всё-таки, ну что за очаровательный ребёнок.              Затем, устроившись поудобнее, начинает свой рассказ.              — «Связь» — это контакт. Глубокий контакт душ, погружающий эмпата во внутренний мир синестета. — Уриэль проговаривает заученную наизусть основу, какую привыкла рассказывать своим ученикам. — Её не так уж просто установить, как это вышло у тебя с Ю Джунхёком. «Связь» требует от эмпата высокой выдержки, чтобы принять все чувства, ощущения в том обнажённом виде, в котором испытывает синестет. Так как ты это сделал?              Ким Докча не отвечает, вспоминая испытанные ощущения, переводит взгляд на белое одеяло, что сжимают его длинные пальцы. Во внешнем мире Докча не чувствует так ярко чужое проявление эмоций — он мог ещё от них отвлечься, стоит погрузиться с головой в любимые новеллы.              Но вот, что необычно.              Во внутреннем мире того синестета всё было настолько отчётливо, ярко ощутимо, что Докча будто бы в моменте стал тем, в чью душу проник.              — Я не знаю, — растерянность сквозит в голосе, и Докча переводит взгляд в сияющие любопытством глаза. — Я просто увидел видение о том, что будет, если я не вмешаюсь. И схватил его за руку…              — Видение? — резко перебивает изумлённая Уриэль, приподнимаясь со стула. Светлые глаза раскрываются ещё шире. Затем, смущённо прочищает горло, присаживаясь обратно. — Извини, что перебила. Просто… просто такого быть не может, Докча. Ты же до этого умел только читать мысли?              Докча, ни капельки не смущённый тем, что его перебили, неуверенно кивает. Шокированные чувства Уриэль отражаются резко на струне, что тянется из её сердца, слегка кольнув чувствительную душу — Докча даже глазом не ведёт, привыкнув к подобному.              Уриэль, взволнованная от услышанного, склоняется ещё ближе. Нежный голос, что ласково обволакивал своим приятным тоном, был полон неверия.              — Докча, ты уверен в том, что это было именно видение?              Он честно уже начинает сам сомневаться при виде такого неверия. Но вспоминая ту ужасающую картину, где Хан Суён, словно в замедленной съёмке, теряла с каждой секундой ускользающую жизнь…              Уже твёрже произносит:              — Это точно было ведение.              Уриэль откидывается на спинку стула, её яркие глаза слегка темнеют в задумчивости. Докча неловко ёрзает на кровати, не зная куда деть руки. Тёмные глаза скользят вниз, на бледные пальцы, которые постепенно преобретали здоровый вид. Дурная привычка — грызть ногти с кожей и ковырять потом образовавшуюся корочку — постепенно проходила. Наверное потому, что Докча не позволял себе делать что-то подобное на глазах у других людей.              А в последнее время люди его окружали постоянно.              После недолгого молчания, нежный голос Уриэль прерывает тишину:              — Но это невозможно. Мы точно знаем, что эмпаты рождаются только с одной способностью, не считая распознавания чувств. — Она поднимает серьезные глаза в непонимающие. По мере рассказа загибает пальцы. — Это либо манипулирование сознанием, либо же чтение мыслей — как у тебя, Докча. Предвидение будущего — очень редкая способность среди эмпатов.              Докча поджимает губы, подтянув одеяло к лицу. Он отказывается верить в то, что с каждым днём всё дальше уходит от понятия «обычный человек».              Под изумлённым взором фыркает и отводит взгляд.              — И что? Может вы просто не совсем хорошо изучили эмпатов...              — Нет, Докча-я, — перебивает возбуждённая Уриэль.              Ножки стула скрипят по кафелю, когда Уриэль, не удержав распирающие эмоции, встаёт с него. Длинные волосы развиваются при каждом лёгком движении девушки, шлейфом разлетаясь по сторонам. Её глаза загораются ещё ярче, приближаясь с каждым словом всё ближе и ближе к лицу Докчи.              — Ты — действительно уникальный случай, — тараторит в одно предложение все слова. И загибает пальцы, пока перечисляет. — Подавил ярость Ю Джунхёка, с которой не могли справиться даже самые опытные эмпаты. Потом ещё и раскрыл в себе вторую способность…              Она прерывается и переводит взгляд на Докчу, что был уже совсем близко. В её ярких пламенных глазах разве что звёзды не горели, да искры от восхищения.              — Персефона, как и я, точно будет от тебя в восторге!              Докча вспыхивает до кончиков ушей, чуть ли не свалившись с кровати, когда очаровательное, чертовски красивое лицо Уриэль оказывается в миллиметрах от его. Он, кажется, может пересчитать каждую ресничку, что веером обрамляли сверкающие глаза. Детское любопытство, искреннее восхищение и озаряющий восторг, будто перед ней исполнилась мечта всей жизни, — всё это ярко пульсировало в её нити. Докча отказывается верить в то, что именно он вызвал в ней такие эмоции.              — От м-меня? Вот уж вряд ли.              Докча от смущения аж заикаться начал, не зная куда себя деть от очарования женской красоты.              Как он вообще мог кого-то привести в восторг? Ничем не примечательный ни внешне, ни внутренне. Только пришибленный на голову с этими своими непонятными способностями эмпата.              Кое-как, увернувшись от склонившейся над ним Уриэль, он неуклюже спрыгивает с кровати, прежде чем вездесущие руки девушки успевают схватить. Затем хватается за костыль, что стоял рядом с его кроватью, как за спасительную шлюпку.              Уриэль с милой ухмылочкой тянет его к себе за воротник больничной рубашки. И Докча, дёрнувшись один раз, с ужасом понимает, что из стальной хватки синестета ему точно не вырваться.              — Куда? — мурлычет, словно ангел, щурясь хитро. — Тебе нельзя, ты лечишься.              И Докча чувствует, как сердце тяжким обухом падает в пятки.              Вот же ж чёрт. Он снова влип.              

***

             Его отпустили — выпустили, поправляет себя Докча — только к вечеру, когда все занятия закончились, и ученики пансиона уже разбредались к общежитию, по своим комнатам. Уриэль — как, впрочем, всегда — прошлась по нему вдоль и поперёк, не оставив ни одного живого морального места. Звонким пёрышком порхала над ним, не давая и минуты покоя. Даже не добившись внятного ответа о том, как он установил связь с её учеником и видениях, она всё равно завалила его кучей вопросов, после чего просто делилась забавными историями из жизни. Рассказала чуть ли не про каждого ученика и работника, который только есть в этом чёртовом пансионе «Спасение»; объяснила всё его расписание и план занятий — учебная неделя, кстати, как выяснилось, началась совсем недавно, буквально пару дней назад. Однако Докче, поступившему в их пансион уже будучи шестнадцатилетним подростков, в любом случае придется много нагонять. Само собой индивидуально, со своим приставленным учителем и тренером в одном лице — Киргиозом Родригеймом. По рассказам Уриэль, ему очень повезло с наставником — тот был тоже эмпат, причём невероятно сильным и талантливым. Сам факт наличия другого эмпата уже очень подкупил интерес Докчи. Ему всё ещё было интересно, как всё-таки можно установить невидимую стену от чувств и мыслей других людей — тогда Докча мог лишний раз не переживать, что кто-то его случайно докоснётся, и не чувствовать себя убитым к концу дня после скопления своих и чужих чувств. Да и к тому же, эмпатов в принципе гораздо меньше синестетов, и мальчику очень интересно встретиться с таким же человеком, как и он.              Уриэль рассказывала и рассказывала, не давая и секунды задержаться тишине дольше положенного. Стоило ей замолчать, как Докча с надеждой тянулся за телефоном, дабы наконец погрузиться в удивительный мир новелл. И всё это, чтобы потом быть отдёрнутым милой улыбочкой, которая пугает страшнее, чем все прошлые обидчики Докчи вместе взятые.              Отпустила только тогда, когда ей самой нужно было уходить.              И даже сейчас, когда Докча уже отошёл на приличное расстояние от медкрыла, в поиске тихого места для чтения, он ощущает её живо пульсирующую белую нить чувств, мягко опутывающую душу.              Он слабо улыбается, хватаясь удобнее за костыль, вспоминая ласковую улыбку и глаза, искрящиеся изнутри огнём.              Уриэль, конечно, девушка со своими тараканами. Но почему-то их наличие делает её по-своему очаровательной.              Поднимая тёмные глаза, Докча понимает, что всё-таки заблудился в длинных коридорах пансиона. У него всегда было всё очень плохо с навигацией и, если бы была такая возможность, он с радостью бы заменил свою способность чтения мыслей на встроенный навигатор. Но как-то придётся теперь жить с тем, что имеется.              Тяжко вздыхая, Докча, прихрамывая, идёт дальше. По коридорам, чью тишину разбивает разве что шаркающий топот ног и костыль, громко бьющийся об паркет. И даже, понимает он, чужих эмоций не ощущает рядом — видимо ученики с работниками уже давно покинули основной корпус, отправившись к себе по комнатам.              Докча, оставшись наедине со своими мыслями, размышляет, что за таинственная личность снится в его кошмарах? Окутанный вуалью звёзд, старается успокоить его внутреннего ребёнка. Часть прошлого или же игра воображения? Докча точно не знает. И сниться он ведь стал совсем недавно, как только в его жизнь, одно за другим, начали врываться перемены.              А ведь действительно — как же за прошедший месяц сильно изменилась жизнь. Честно говоря, не знает, было ли это в лучшую сторону или худшую, только понимает, что теперь ему непривычнее оставаться одному, нежели когда кто-то рядом. Одиночество восстанавливает внутренние силы, но в то же время и пугает.              Ведь заставляет погрузиться внутрь себя.              И всё началось после того дня, когда готов был распрощаться с жизнью. Когда окружающее стало настолько невыносимым, что он желал лишь одного — найти желанное спокойствие в холодных объятиях смерти. Считал, что только так можно сбежать от невыносимой реальности.              Страницы его воспоминаний пеленой застилают глаза, заставив отключиться от монохрома мира. Бесконечный цикл персонального ада, заключённый в прошлом, серой киноплёнкой пролистывается перед ним. Все монстры, что прячутся в глубине сердца, вновь медленно открывают глаза. И смотрят в душу, мерзко облизываясь, где прячется одинокий читатель. Во взгляде том мелькает насмешка.              И отвращение от жалкого существа, не перестающего ненавидеть себя каждый день.              Глаза, в которых совсем недавно мерцали маленькие звёзды, темнеют.                                          Затем, душа эмпата чувствует знакомую нить. Даже десятки нитей, пронизывающих сердце.              Рассеянно Докча вскидывает голову и видит, как неосознанно собственные ноги привели его к лестнице, что вела на крышу пансиона. Прислушивается, уловив ещё одну нить — не столь отчётливую, как предыдущую, но в тысячу раз роднее. И слышит тихие голоса, один из них — женский, наполненный звонкой трелью. Другой — мужской, окутанный низким баритоном, томной хрипотцой.              Докча, выныривая из внутренних кошмаров, узнаёт обоих. Ладонь ещё сильнее сжимает костыль, удерживающий его на ногах.                                   — Бросай курить, идиотка.              Сигарета, что держат пальцы, испешренные мелкими шрамами, тлеет. Развивается по ветру пепел вместе с табачным дымом, оставляя после себя привкус лимонной конфеты. И Хан Суён переводит раздражённый взгляд в глубокий обсидиан, взиравший на неё с лёгким осуждением. Охваченный синим — в её представлении синестета — голос, что с привкусом солёного моря, простирающегося перед ними.              — У тебя мнения спросить забыла, — с ухмылкой дразнит его Суён, затягиваясь сигаретой. И выдыхает дым в багровый закат неба, взирая на яркие последние лучи. Закат, размышляет она, всегда ассоциировала со своими историями. — Не лишай последней радости, Ю Джунхёк. Киргиоз уже лишил, когда сказал тебе извиниться перед Лапкой всего-лишь один раз.              Ю Джунхёк только раздражённо хмурится, переводя обсидиановый взгляд в темнеющие глубины моря. Пытается стереть весь этот недельный позор из памяти.              Морская соль оседает на языке и своим запахом напоминает ему редкое его внутреннее спокойствие. А голос Хан Суён окрашивается в багрово-фиолетовое небо, что простирается в бесконечность над ними.              Джунхёк садится на край крыши, сгибает колено, закинув руку сверху. И думает. Кто вообще такие дурацкие клички даёт огромным белым тиграм?              — Ты перед ними то извинился? — обрывает его мысли Суён, туша сигарету об ограждение. И переводит вопросительный иссиня-чёрный на него.              Джунхёк неопределённо кивает и хмурится лишь сильнее, постукивая пальцами по плитке. Ярко-оранжевый голос Суён слегка дурманит слух, заставляет прищуриться. Джунхёку в принципе не очень нравятся шумные компании из-за огромного количества раздражителей — смеси запахов, ассоциаций и разных вариаций красок голосов. Но ехидная Хан Суён была одним большим исключением.              Хан Суён хмыкает, присаживается рядом с Ю Джунхёком, свесив ноги вниз и оперевшись руками позади себя. Смотрит туда же, куда и он — на горизонт, охватывающий последний ярко-оранжевый с вечно синим.              — Да не строй ты такую страшную рожу. И ругать себя прекращай — уж я то тебя как облупленного знаю. — Суён прикрывает глаза, наслаждаясь солёным морским бризом. Затем добавляет ободряюще. — Никто тебя виноватым не считает. Не глупые же, все понимают.              Ю Джунхёк поджимает губы, и выразительные брови, дрогнув, немного расслабляются. Хан Суён переводит взгляд на точенный профиль друга, слегка заглядывается на чужую красоту и хмыкает про себя, размышляя, что с него точно следует как-нибудь списать персонажа для своей новеллы.              — Я правда виноват. — Едва слышимое, сожалеющее, проскальзывает с дрогнувших тонких губ. В обсидиане плескается задумчивый тихий огонь.              Хан Суён, усмехнувшись, ободряюще хлопает по широкой напряжённой спине. Прикладывает всю силу, зная, что тому уж точно от недюжинной силы синестета не будет больно.              — Ты и вправду облажался. Но все же живы по итогу, зачем самобичеванием тогда заниматься?              — А если бы кто-то умер?              Хан Суён пожимает плечами, переводя взгляд обратно — на горизонт.              — Но не умер же. Зачем придумывать вот эти дебильные «а если бы», которые не произошли? — простодушно проговаривает, вспоминая, с каким тогда удовольствием выдала подзатыльник этому полудурку. Когда ещё ей выдастся такая возможность? — Тем более, тебе впервые встретился подходящий эмпат, способный разгрести весь мусор в твоей загруженной голове. Кстати, тебе понравилось первое соитие с Ким Докчой? Вы вместе как образцовая гей пара выглядели, ей богу.              — Бестолковая.              Джунхёк раздражённо скидывает руку Суён со своего плеча, отворачивая голову от этой тарахтящей дурехи с слишком длинным языком. От хитрых глаз не ускользает то, как кончики чужих ушей слегка краснеют.              Хан Суён прищуривается, как кошка, с лёгким подозрением. Отвлечь то его от тягостных дум у неё, конечно, получилось, но судя по всему, двусмысленность её слов что-то задели в Ю Джунхёке, раз тот ещё не свернул ей шею.              Затем она тихо хмыкает, прикрывая глаза.              — Вон, кстати, твой спаситель прячется.              Ю Джунхёк, съедаемый разными мыслями, чувствует тот самый запах звёзд, который резко отрезвляет. Он поворачивается и смотрит внимательно на белую дверь, ведущую к крыше.              Ким Докча, что до этого неуверенно стоял перед входом, стал невольным свидетелем чужого диалога. Услышал только часть, но ему этого хватило, чтобы уже развернуться с мыслями найти другое уединённое место. Однако требовательный голос Хан Суён всё же пригвоздил его на верхней ступеньке.              Нашёл, называется, тихое место, чтобы почитать новеллу.              — Выходи давай, — подзывает звонко Хан Суён, спрыгивая с высоких ограждений. — Знакомить вас буду.              Докча, неуверенно потоптавшись некоторое время на месте, робко открывает дверь. И тут же замирает, когда почувствовал хлынувшие под рёбра резкие нити чужих чувств, что перебили даже эмоции Суён.              Струн было много, и все они тянулись от одного конкретного человека. Подобное не видел раньше — обычно на каждого всегда приходилась одна нить.              Докча нервно думает: неужели он теперь всегда будет так отчётливо ощущать чувства этого парня, после того, как установил с ним «связь»? Затем ему кажется становится ещё хуже, когда пересекается взглядом с тем ярким пламенем. Прекрасным, завораживающим, которое поразило ещё тогда — под небосводом звёзд и успокаивающим морем.              И неизвестно, сколько времени проходит. Докча правда очень хочет оторваться, но не может, чувствуя, как пламя напротив пожирает.              — Эй, голубки.              Ехидный голос Суён разрушает воцарившееся молчание. Докча, словно пойманный на преступлении, смущённо отворачивается, стараясь изо всех сил игнорировать чужие, волнующиеся в странном ожидании, нити. И хмурится, заметив, как хитрая ухмылка Суён становится всё шире.              — Ну я смотрю мне даже представлять вас друг другу не надо.              Хан Суён со смешком подходит к Докче, подхватывая того под плечи, и помогает залезть на широкое ограждение крыши. Усаживает его позади Джунхёка, предусмотрительно подальше от края — мало ли, может у этого дурака до сих пор позывы сигануть вниз остались.              — Ну вот теперь можно и расслабиться, — протягивает радостно, присев на корточки рядом с Докчой. — Я, кстати, как раз хотела к тебе зайти. Как ты себя чувствуешь?              Докча бросает слабую улыбку Суён, едва чувствуя её проказливую, волнующуюся в этот момент, нить.              — Гораздо лучше. А ты как себя чувс-              И запинается на полуслове, когда его прерывает хриплое:              — Ким Докча.              Докча рефлекторно отзывается на своё имя, чтобы тут же отвести глаза, не желая сталкиваться с пронзительным взором. И отодвигается подальше от слишком близко — по мнению Докчи — сидящего парня. Его и так слегка мутит от переполненности чувств, что складываются в десятки струн, тянущихся от него. Он не совсем понимает этот странный микс, но точно может сказать, что тёмные глаза, пристально взиравшие на него, что-то ждут.              Не хватало, чтобы и тот тоже что-то почувствовал в ответ. Всё-таки «связь», как Докча узнал со слов Уриэль, может установиться обоюдно, ещё и на постоянной основе, если и синестет и эмпат сами того пожелают. Как она устанавливается — Докча точно не знает, поэтому старается на всякий случай отгораживаться.              Джунхёк лишь неопределённо хмурится и фыркает, отвернувшись от него.              Хан Суён непонимающе мотает глазами между ними. И что тут происходит?              — Похож на кальмара, — бросает грубо, усиленнее стуча пальцами по плитке.              Струны, десятками летящие в сердце, резко переменяются, становятся острее, недовольнее, влияя на его настроение.              И чёрт знает, что в тот момент щёлкнуло в Ким Докче.              Докча, который предпочитает тихо отмалчиваться в сторонке, даже если его оскорбляют. Докча, который предпочитает избегать опасностей, заведомо зная, что он в проигрышной ситуации по всем параметрам.              Но в тот момент острые нити, полные недовольства, перерастают и в его собственную раздражительность.              Докча, обиженный до глубины души, решает в первый раз за себя заступиться. И он выпаливает:              — Не хочу это слышать от солнечника вроде тебя.              Хан Суён чуть не падает с крыши.              Спина Ю Джунхёка заметно напрягается. Докча, как в замедленной съемке, смотрит, как тот встаёт.              Медленно разворачивается.              Склоняется над ним.              И хватает за воротник белой рубашки, отрывая от земли.              Рёбра решают особенно сильно заныть именно в этот момент. Докча шипит от боли, зажмурившись, и распахивает глаза, чувствуя клокочущую злость напротив, нити которой уже невозможно игнорировать.              И смотрит, как глупец, со всей неприязнью в ответ.              Чёрт, и почему некоторым придуркам так везёт, и Вселенная дарует им такие внешние данные? Все греческие боги, при виде красоты его идеального лица должны плакать — даже это хмурое, чертовски злое выражение кажется идеальным. Докча, имеющий среднестатистическую, ничем непримечательную внешность, слегка даже завидует.              Хан Суён, вытирая слёзы от смеха, резко подскакивает, заметив искры, летящие между ними. Она примирительно поднимает руки перед собой, нервно улыбнувшись.              — Э-эй, Ю Джунхёк, ты бы с ним полегче, он вообще-то…              — Заткнись, Хан Суён, — рычит Ю Джунхёк, переводя горящий взгляд на неё.              — Поняла. Ебальничек прикрыла.              И бросает сочувствующий взгляд на Докчу, а на губах — всё та же гаденькая ухмылка.              Подруга, называется.              Докча переводит взгляд в злые глаза напротив. И выпаливает так, как будто у него ещё восемь жизней в запасе:              — Это такой способ сказать «спасибо за спасение»?              Спрашивает, а сам понимает, глядя в это бушующее тёмное пламя, вспыхнувшее ещё сильнее, что ему пиздец.              — Или ты не умеешь говорить «спасибо», солнечник?              Ему точно пиздец.              И чёрт бы его побрал за длинный язык. Это всё негативное влияние Хан Суён, честное слово.