Телохранитель

      Спустя неделю, проведённую в коме, Сан наконец пришёл в себя и открыл глаза. Голова сильно болела, в ушах стоял жуткий гул, а от простого движения глазами, чтобы осмотреться, его тут же начало мутить. Попытки повернуться на бок лишь усилили головокружение и тошноту, но к желаемому результату не привели, так как он был пристегнут к кровати ремнями. В добавок ко всему он практически не чувствовал свою левую руку.       Медсестра, дежурившая у его кровати, вскочила. На некоторое время нависла над ним, проверяя его состояние, а затем вернулась на место, вызвав врача с помощью кнопки над его головой.       От резких движений медсестры, а затем уже мягких, но ужасно неприятных манипуляции по определению его состояния, Сану окончательно стало дурно и он опять погрузился в темноту.       К вечеру, напичканный лекарствами и обезболивающим до отказа, Сан снова пришёл в себя. Шум в ушах стал утихать, тошноты больше не было, но вот левой руки он по-прежнему не ощущал.       Сан вспомнил первое пробуждение, снова силясь пошевелиться и пришёл в ужас от того, что теперь он калека. Почему-то сразу же после этого осознания перед его внутренним взором предстал образ хрупкого худенького паренька с каштановыми волосами и модной прической, смотрящего на него с презрением. От холодного взгляда этого красивого парня у Сана по телу пробежала дрожь, а глаза стали слезиться. Ещё мгновение и он его вспомнил. Уён, дерзкий маленький птенец за которым нужно присматривать. Мозг Сана заработал с бешеной скоростью, восстанавливая в памяти цепочку событий, чтобы понять, что же с ним случилось.       Сан вспомнил всё, вплоть до слов Хва, что Уён благополучно добрался до аэропорта. От этого ему стало немного легче, но лишь на несколько секунд, пока он снова не осознал себя тут, беспомощно лежащим на кровати. Память Сана, как будто нарочно, подбросила ему воспоминания ночи побега Уёна и времени проведенном с ним на его квартире. От совмещения воспоминаний об Уёне и своём плачевном состаянии сейчас, Сана  стало колотить. Из-за обезболивающих он не мог сейчас чувствовать сильную физическую боль, но вот душевную заглушить не получалось. "Даже если он меня простит за мою ложь, что вряд ли, то я всё равно ему такой не нужен". По щекам Сана потекли горячие слёзы. Он по-прежнему был прикован к кровати ремнями, поэтому и не мог управлять своим телом. А потому решил, что он как минимум, лешился левой руки, а как максимум — полностью парализован.