Посмертие

      — …так что вот так вот. А Сигоу считает, что в твоем… вашем состоянии виноват он. Мол, если бы наставник не потратил столько сил на его лечение, то сумел бы дать хоть какой-нибудь отпор. Глупый ребенок. Совсем не понимает, что из себя представляет Восходящий и на что он способен. Я пытался объяснить, но он не слушает. Кивает, соглашается, а после снова ходит мрачнее тучи. Так что вы бы уже приходили в себя, наставник Мэй. А то мальчишка совсем себя изведет. Да и нам всем тоже стало бы спокойнее…       Резной костяной гребень в последний раз прошелся по коротко, теперь идеально ровно остриженным волосам, ныне чистым и блестящим, и Цзюнь У со вздохом отложил его на столик у кровати. Глупое имя и вежливое обращение горчили на языке. Хотелось до беспамятства повторять и повторять настоящее имя своего бывшего вассала, хотелось сыпать воспоминаниями об их общем прошлом, напоминать спящему то и это, тормошить, окликать, звать. Достучаться до самых давних, счастливых и еще общих их воспоминаний, вывести его за эту ничуточку из беспамятства к жизни.       Хотелось. До тянущей боли где-то под ребрами. Но Цзюнь У отчетливо понимал, что нельзя.       Слишком часто и непредсказуемо в дверях возникали усталые, с вопросительными взглядами обитатели и гости дома, слишком велик был риск, что они услышат его речи. И слишком велик был риск, что уже сам бывший вассал услышит его слова даже сквозь сон. Услышит и запомнит их. Бывшему Владыке хватило и того, что он не сдержался в поместье Цао и так по-глупому выдал себя с головой. Запомнил ли Гао Юнксу те мгновения перед тем, как жизнь почти покинула его? Цзюнь У не знал. И ему одновременно противоречиво хотелось, чтобы ответ был и «да» и «нет». Ношение маски угнетало бывшего Владыку чем дальше тем больше, и одновременно с этим он понимал, что образ Су Юншэна — идеальное прикрытие, если он хочет получить ответы на свои вопросы. А их у Цзюнь У накопилось уже немало. И главным из них был, конечно, вопрос о личности Восходящего. О, он не собирался прощать этой твари то, что она сделала. Не после изломанного окровавленного тела у себя на руках, не после тихого «простите за все», от которого едва не разорвалось сердце, в существовании которого у себя бывший Владыка давно разуверился. И не после того, как едва не потерял контроль, выдернув из небытия ту часть себя, о которой хотелось бы забыть навсегда. Спасибо слепому случаю, что ее появление удалось притормозить. Временно, конечно. Цзюнь У надеялся, что теперь, без груза ответственности и постоянно кипящих внутри гнева и обиды, он все-таки сможет обуздать пробудившуюся темную часть. Посадит ее на короткий поводок, накормит силою, даст окрепнуть. А после спустит на того, кто посмел поднять руку на одного из самых миролюбивых заклинателей и небожителей, каких ему только довелось повстречать.       Теплый ночной ветер качнул длинные занавеси на открытых дверях, тронул пламя в изящных резных светильниках. Бывший Владыка устало прикрыл глаза. Мэй Няньцин, тщательно отмытый от крови и грязи, перевязанный и переодетый в чистое ханьфу, мирно спал, вернее, находился практически в том же состоянии, в котором когда-то очнулся в доме супругов Лян сам Цзюнь У. Уже восьмой день подряд. Опасность для жизни миновала, да и как ей было не миновать, если насмерть перепуганный Се Лянь влил в наставника столько сил, что хватило бы исцелить с десяток смертельно раненых людей? Но и просыпаться бывший советник не спешил. Сяньлэ ходил подавленный и разбитый, виня во всем свою нерасторопность, из-за которой им не удалось поймать Восходящего до того, как все случилось. Хуа Чэн зеркалил настроение принца, вдобавок еще и уничтожая себя чувством вины за состояние Се Ляня. Сигоу жался по углам, также считая себя виноватым, и то и дело тихо плакал, думая, что его никто не слышит. А Цзюнь У чувствовал странное оцепенение, что, наверное, было неплохо для нынешней ситуации. Он сохранял внешнее спокойствие, делая все, что могло хоть как-то сгладить всеобщее подавленное настроение: ухаживал за спящим вассалом, следил, чтобы Сигоу не забывал питаться и отдыхать, послушно заталкивал в себя еду, что настойчиво носили ему уже Сяньлэ и госпожа Лян, а по вечерам пил чай и вел вежливые беседы с супругами Лян, в чьем доме они и расположились. Действия были бездумными, механическими, но это было лучше, чем ничего. И, похоже, его спокойствие хоть как-то передавалось другим, во всяком случае, совсем уж похоронным настроение в поместье не было. Подавленным — да, но все-таки не совсем безнадежным.       Цзюнь У открыл глаза и бросил короткий взгляд на спящего. Тот по-прежнему лежал без движения, лишь его грудная клетка едва заметно глазу поднималась и опадала в тихом дыхании. Чтобы хоть немного отвлечься, бывший Владыка поднялся и, неслышно ступая, вышел на террасу, примыкающую к дому. Здесь было больше воздуха, отсутствовал нагоняющий тоску запах лекарственных притирок, которым насквозь пропиталась комната. Вместо него — аромат живых трав и цветов, слабый запах воды от рукотворно прудика у ступеней. А еще здесь стояла массивная и весьма удобная скамья, на которую можно было сесть так, чтобы и воздухом свежим дышать, и вход в комнату спящего держать под наблюдением. Цзюнь У приходил сюда каждый раз, когда становилось совсем невмоготу смотреть на мертвенно-бледное, наполовину скрытое за бинтами лицо, когда казалось, что он вот-вот сорвется и вывалит всю правду на Сяньлэ и Собирателя цветов, бросит им в лицо какие-то нелепые обвинения, что они, полные сил и возможностей, не догадались, не успели, не спасли. Это, конечно, было бы несусветной глупостью, обвинять этих двоих, бывший Владыка понимал это прекрасно. И даже не потому, что его тут же скрутят в три погибели, как только поймут, кто он, — или хотя бы что он все помнит — но и потому, что Сяньлэ все еще был слишком светлым и неопытным в подобных вопросах божеством. Черный Лотос был мерзостью на редкость изощренной и неестественной для всех трех миров, его логику было трудно понять небожителю с нормальным мышлением. Да даже многие демоны не поняли бы той чернильной смеси боли, амбиций, властолюбия и жестокости, что толкала людей вступить на путь Восходящего. Цзюнь У понимал. Частично. Но даже ему становилось тошно от подобных методов. Конечно, в свое время он сам принес не одну массовую жертву Тунлу, но его целью было спасение родного государства и никакой радости от происходящего он в те времена не испытал совершенно, это уже позже… научился. А вот для становления Лотосом чужими страданиями нужно было уметь именно наслаждаться, иначе такая жертва не имела никакого смысла и не принесла бы Восходящему желаемой силы.       Было еще не поздно, вот-вот должна была заступить лишь *вторая стража, так что поместье Лян пока не спало. В окнах, открытых из-за нахлынувшей несколько дней назад духоты, мягко мерцали светильники, слышался то негромкий говор, то тихое позвякивание посуды. Иногда неторопливо скользили темные силуэты, скрытые полупрозрачными вышитыми шторами, которыми здесь закрывали каждое окно и каждую дверь, защищаясь от чудовищных по размеру насекомых, что пришли вместе с жарой. Бывший Владыка бездумно смотрел эти огоньки жизни и с уже привычным облегчением чувствовал, как грызущая боль в середине груди становится чуть потише. Так случалось каждый раз, когда он выходил на эту террасу в вечерний час. Что ни говори, а было что-то умиротворяющее в том, как много жизни разом стало в поместье Лян, ведь, помимо хозяев, здесь сейчас жили и они с Сигоу, и двое наемников, и Сяньлэ с Собирателем цветов. И, конечно, спящий Гао-эр. И для Цзюнь У было очень непривычно, но в то же время упоительно тепло осознавать, что в этот раз он не один несет бремя всего случившегося. Что если стрясется что-то, с чем он не сможет справиться в одиночку, то его крик о помощи услышат и явятся в тот же миг, заслонят собою и не подпустят никакую опасность; что в то время, как он заботится о ком-то, кто-то другой так же заботится о нем: следит за тем, чтобы он вовремя питался и отдыхал, пытается развлечь беседой или просто молча приносит чай. Ощущение надежного тыла, с которым ничего не страшно, Цзюнь У искренне не помнил, когда оно у него в последний раз было. Пожалуй… только в совсем уж раннем детстве? Когда еще не считалось зазорным плакать и рассказывать матушке о своих нехитрых переживаниях, когда ошибки не карались с чудовищной строгостью, а облик, поведение и поступки еще не были обязаны соответствовать всем канонам «благородного мужа», а также принца, совершенствующегося, небожителя, а после — самого Небесного Императора. Воистину, стоило лишиться статуса, сил и самой своей прежней жизни, чтобы снова испытать подобную легкость и чувство, что за твоей спиной кто-то есть.       Бывший Владыка закрыл глаза и чуть откинул голову назад, наслаждаясь долгожданной прохладой и этой умиротворяющей смесью близкой ночной тишины и отдаленных звуков размеренного течения жизни, такого неторопливого, готового совсем скоро отойти ко сну. И совсем не удивился, услышав, как по деревянному полу террасы кто-то неторопливо ступает. Их постоянно кто-то навещал, справляясь о состоянии спящего, так что Цзюнь У всегда был начеку, не позволяя себе лишних эмоций ни лицом, ни взглядом, ни словом. Однако сейчас неровный медленный шаг, перемежающийся неуверенным стуком деревянной палки, вызвал у него настоящее внутреннее смятение. Только один человек из ныне живущих в поместье Лян мог передвигаться подобным образом, и вина за это целиком и полностью лежала именно на нем, на Цзюнь У. А осознание того, что могло произойти, окажись удача в тот день чуть менее на их стороне, до сих пор жгло бывшего Владыку каленым железом.       — И вправду вы… Ваше… Высочество… я спас… людей. Много. Как вы и хотели… когда-то… Всегда. Простите… за все.       По телу Гао Юнксу прошла судорога, он рвано втянул воздух, а после выдохнул его и обмяк. И следующего вдоха уже не последовало.       Что-то ослепительно-белое, ледяное и мертвое рвануло из глубин души бывшего Владыки. Рвануло наверх, к жизни и свету, отметая все заграждения, барьеры и предупредительные вопли его собственного сознания. Цзюнь У знал это ощущение, помнил его. Именно так когда-то родился тот, кого позже люди нарекли Белым Бедствием. В тот трижды проклятый день, когда озлобленные жители Уюна — те, что сумели выжить и примкнувшие к ним беженцы — сбросили его, пораженного поветрием, в жерло Тунлу. Закованный сразу в две проклятых канги, связанный и измученный долгими днями пыток, в течение которых смертные пытались «призвать к ответу» пойманного ими «демона», он ничем не мог защитить себя. Однако концентрация обиды, горького непонимания, негодования и накопленной им за прошедшие три года злости сделали свое дело: вся удерживаемая внутри тьма вырвалась, наконец, наружу. Словно неудержимый поток лавы, она хлестнула напрямик, прямо через кости и сухожилия, через кожу и органы чувств, через сердце и измученное, разбитое сознание, давно уже молящее только о смерти. Вырвалась, ломая все оковы, искажая и перекручивая саму суть падшего небожителя и свергнутого принца, смешиваясь с демонической энергией вулкана, что к тому времени был накормлен человеческими жизнями под завязку. И Тунлу, отзываясь на призыв этой тьмы, щедро поделилась собственной энергией смерти и разрушения. А после изверглась снова, на этот раз с такой чудовищной мощью, что похоронила Уюн окончательно. Когда он пришел в себя и осознал, что все-таки выжил, вокруг, до самого горизонта постиралось лишь застывшее лавовое море, на которое тихо опускался снег…       Цзюнь У не сразу понял, что крик, что звенит у него в ушах — его собственный. От ярости, от горя, от боли, выворачивающей душу и меридианы наизнанку, он не помнил ничего, даже своего имени. Осталась лишь единственная цель: найти и разорвать! На части, на куски, растоптать в мельчайшую кровавую пыль, а после уничтожить и прах. Сейчас же, сию секунду! И любого, кто попытается помешать — тоже в клочья! Он заставит их всех ответить за сотворенное, он уничтожит каждого, кто посмеет хотя бы заикнуться, что смерть Гао Юнксу не стоит самой страшной кары. Убивать, убивать, убивать…       — Су Юншэн! — голос, что пробился сквозь кровавую пелену, окутавшую сознание, был человеческим, отчаянным. — Ты что творишь, успокойся немедленно! Ты меня слышишь?!       Он слышал. И хотел убивать. А любой, кто рискнул сунуться ему под руку в такое время, годился хотя бы для минимального утоления этой жажды.       Дрались они безобразно, вповалку, на полу, измазанном кровью, еще больше пачкая его из собственных свежих ран. Наемница была прекрасно тренирована и вооружена, в том числе и для ближнего боя, но на его стороне был тысячелетний опыт бога войны, а еще он превосходил ее физически просто потому, что был мужчиной. Так что, несмотря на то, что Со Лан дралась с яростью горной львицы, Цзюнь У медленно, но верно превращал ее в окровавленный кусок плоти без опознавательных человеческих черт. Не останавливал его ни тот факт, что перед ним не враг, а союзница, с которой они пришли сюда вместе, ни понимание, что он, древнейший бог войны, сейчас убивает женщину. Для вырвавшегося на свободу Безликого все смертные сейчас были на одно лицо. И все они одинаково заслуживали смерти.       Очнулся он лишь тогда, когда они задели тело Гао Юнксу, так и брошенное им на полу, и из легких бывшего вассала вырвался короткий вздох. Этот звук отрезвил Цзюнь У, словно ушат ледяной воды на голову. Он вскинулся, неверяще глядя на изломанное тело посреди комнаты; кровавая пелена схлынула и отступила вглубь сознания, свернулась там ядовитой белой коброй. Бывший Владыка перевел взгляд на тело под собой и тут же вскочил, отшатываясь. Со Лан, кашляя, перевалилась на бок и выплюнула вязкий сгусток крови. Потом еще один, и еще. И, кажется, пару зубов.       — Мразь ты, Юншэн, — тихо прохрипела она, содрогаясь от боли: сломанные ребра ходили неровной волной при каждом вдохе и выдохе. Цзюнь У с каким-то отупением смотрел на торчащую из ноги наемницы окровавленную кость, прорвавшую даже крепкий костюм, и пытался осознать, что это он, это его рук дело. — Знала ведь, что не нужно связываться…       Она попыталась сказать что-то еще, но не выдержала и потеряла сознание, видимо, от боли. Голова девушки глухо и очень неприятно стукнулась об пол, и это отрезвило бывшего Владыку окончательно. Даже вырвавшаяся на свободу демоническая часть на удивление присмирела, не проявляя себя ничем, кроме наличия темной Ци.       Нужно было решать, кому помогать в первую очередь, и Цзюнь У практически не колебался. Наемница была сильно избита, даже покалечена, но до драки она все же была здорова и полна сил, так что хоть и немного, но могла дотерпеть до лечения. С бывшим вассалом же дело обстояло куда как страшнее. Убедившись, что тот вдох ему не померещился, и что Гао Юнксу действительно жив, Цзюнь У без зазрения совести снял поясную сумку Лисицы и запустил туда руку. Наемники — народ запасливый и предусмотрительный, всегда носят с собой что-то, что поможет облегчить боль и остановить кровь.       Он не прогадал, в сумке действительно нашелся целый ворох лекарств первой помощи. Быстро перебрав их, Цзюнь У по цвету и запаху определил кровоостанавливающее и тут же скормил по два темных, пахнущих горькой полынью шарика Гао Юнксу и Со Лан. Хорошо, что наемничьи пилюли всегда делаются с таким расчетом, чтобы растворяться во рту и всасываться прямо через язык и десна, что их не нужно жевать, глотать или запивать водой. Он сам же когда-то и внедрил это правило, будучи в разные века то мастером, то настоятелем различных боевых монастырей и школ, разбросанных по бескрайним просторам Поднебесной. Слишком часто раненый оказывался не в состоянии сделать и глотка, или у него было повреждено горло, или… Да иного разных ситуаций случалось, всего сейчас и не упомнишь. Да и не время для этого.       Следующим он скормил пострадавшим болеутоляющее, которое должно было хоть немного, но притупить ощущения. И, поколебавшись, все-таки добавил для Со Лан одну пилюлю снотворного. Гао-эр и так без сознания, он сможет донести его до Сяньлэ так быстро, как только позволят раны бывшего вассала, а вот с наемницей… С такими переломами костей, если вдруг очнется, он ее без чудовищной боли не то что нести куда-то — даже на руки взять не сможет. Еще, чего доброго, не выдержит шока и отправится в Диюй. Объясняйся потом с ее напарником. Да и, чего душой кривить, Цзюнь У самому было неприятно и неловко от всего произошедшего. Ему хотели помочь, а он, не разобравшись, накинулся. А в том, что Со Лан хотела как лучше, он уже не сомневался: зажатый в ее кулаке предмет, который она не выпустила даже во время драки, говорил об этом лучше всяких слов. Бывший Владыка старался не смотреть на него, пока перебинтовывал чужие раны взятыми все в той же сумке чистыми полосами ткани. Потому что мало ли, вдруг та его часть, что сегодня пробудилась, воспротивится этому? Он уже не был уверен ни в чем, ни в собственном контроле, ни в том, что Су Юншэн — созданная по его душу марионетка, ни в том, что Восходящий, кем бы он ни оказался, не знаком с ним и Гао Юнксу лично. Слишком уж странные события происходили вокруг. Так что к ажурной тонкой вещице, более всего напоминавшей небольшой браслет из темного металла, он потянулся, лишь когда закончил с перевязкой. Почти не глядя, вытянул вещицу из расслабленных пальцев бессознательной наемницы и так же, не глядя, захлестнул ее вокруг собственного запястья. Темный металл, соприкоснувшись с телом, на мгновение вспыхнул и тут же потек, впитываясь в кожу, превращаясь в зачарованные знаки под ней. Было жгуче-больно, но бывший Владыка даже не обратил на это внимания: он ждал. И только когда почувствовал, что давление темной Ци вокруг начинает ослабевать, а пробудившаяся демоническая никак часть не противится этому и не требует немедленной кровавой расправы, рискнул перевести взгляд на собственное запястье и вглядеться в темные символы, теперь уютно расположившиеся под кожей.       Кольцо дракона. Старый артефакт, очень старый. Времен еще его низвержения, задолго до того, как он очистил Небеса и вознесся под именем Цзюнь У. Он же сам его и создал. Вернее, доработал, переделав под собственные нужды изобретение одного известного в то время заклинателя. Первоначально это были оковы для полудемонов, призванные подавлять и практически уничтожать демоническую часть крови, оставляя для жизни лишь беспомощную человеческую. Жестокое изобретение, если подумать, но для некоторых потомков демона и человека, тех, кто не смог полностью найти себя ни в одном из двух миров, это порой оказывалось единственным выходом: хотя бы какая-то жизнь, хотя бы какое-то принятие окружающих. Цзюнь У же — хотя тогда его звали по-другому — не нужно было подавление его демонической части, но нужно было ее сокрытие, полное и абсолютное, такое, чтобы он смог жить среди смертных, не выдавая себя ни особо одаренным заклинателям, ни — особенно! — богам прошлого пантеона. И он переделал тот древний артефакт в то, что сейчас темнело на его запястье: не уничтожение, но всего лишь утаивание истиной сути. Это, конечно, не мог быть тот самый — прежний сгорел в огне Небесной кары в момент его вознесения. Но за образец определенно было взято именно его творение.       Цзюнь У и близко не представлял, как-то его давнее изобретение могло оказаться здесь и сейчас, спустя почти две тысячи лет, в руках простой, пускай и весьма подготовленной, наемницы. Он, кажется, ни с кем не делился тем своим творением. Ведь не делился же?.. К сожалению, за давностью лет бывший Владыка уже не мог быть уверенным в собственных воспоминаниях, а проверить истину, разумеется, теперь не представлялось возможным.       Как бы то ни было, артефакт сработал, как ему и было положено: когда Цзюнь У добрался, наконец, до Сяньлэ и остальных, со всей возможной осторожностью неся на руках изломанное тело едва живого советника, никто ничего не понял. Даже Сигоу, чего Цзюнь У, признаться честно, опасался больше всего: с дара мальчишки бы сталось. И как бы на подобную очевидную угрозу отреагировала его пробудившаяся демоническая часть, бывшему Владыке не хотелось даже представлять — слишком очевиден был ответ. И слишком страшно было не удержать над собой контроль. Снова.       Воспоминания прервал негромкий стук палки и тихое поскрипывание деревянного пола под неровными шагами. Цзюнь У внутренне напрягся. Они не виделись как раз с того самого дня, когда, вслед за Гао Юнксу, он так же осторожно принес к остальным и изломанную наемницу. Надо было видеть, какой ужас отразился тогда на лице ее напарника… Никто не стал спрашивать, что стряслось с девушкой, ведь после того, что случилось с Мэй Няньцином, это было ожидаемо. Сяньлэ исцелил их обоих, насколько хватило его сил и умений. Конечно, он не смог вырастить наставнику новый глаз, а боли от переломов и ограниченная подвижность должны были еще долго преследовать Со Лан, но в остальном… Кости срослись, раны закрылись, порезанная и рассеченная кожа превратилась в крепкие шрамы. Не идеально, но все-таки бесконечно легче, чем если бы эти раны врачевал простой смертный лекарь…       Скамья, на которой сидел бывший Владыка, стояла в полумраке, так что подошедшая к дверям комнаты Лисица его не заметила. Осторожно отодвинув длинную прозрачную ткань, наемница заглянула в комнату и, осмотрев ее, тихо вздохнула, очевидно не найдя того, кого искала. Заходить внутрь и подходить к спящему она не стала, значит, пришла сюда не к нему. Цзюнь У решительно задавил малодушный порыв остаться незамеченным и просто тихо дождаться, пока Со Лан уйдет. Не хватало еще от последствий собственных поступков прятаться! Он негромко окликнул девушку, и та, вздрогнув, резко обернулась. Разглядев, кто ее позвал, она осторожно прохромала к бывшему Владыке, и тот поспешно подвинулся на край скамьи, освобождая ей другой. С силой опираясь на свою палку, наемница неловко опустилась на нагретое за день дерево и тут же вытянула пострадавшую ногу, не сдержав тихого вздоха облегчения.       Некоторое время они сидели молча, слушая плеск воды в пруду и собираясь с силами для разговора. Обоим было неловко и по-своему страшно: Со Лан просто опасалась, как инстинктивно опасаются того, кто однажды уже причинил сильную боль, и Цзюнь У прекрасно чувствовал этот ее страх. Что до него самого, то его откровенно мутило от мысли, что он мог не остановиться и довести начатое до конца. Как было когда-то с Сяньлэ. Только, в отличие от Сяньлэ, Со Лан бы не осталась в живых после всех ранений, и не восстановилась бы позже. А он, в свою очередь, окончательно потерял бы контроль и ушел мстить. И даже не узнал, не понял бы, что Гао-эр еще жив, так и бросил бы его там, на грязном, покрытом кровью полу…       Тихий голос наемницы разбил удушающую тишину, и Цзюнь У с надеждой утопающего ухватился за эту соломинку. Что угодно, лишь бы не представлять, что мог сорваться окончательно и так и не помочь своему бывшему вассалу, что мог убить ни в чем не повинную женщину, что мог… да много чего еще, на самом деле.       — Что, прости?       — Я никому не сказала, — спокойно повторила Лисица, глядя на мягко освещенные двери комнаты и лениво покачивающиеся на них занавески. — И не скажу. О том, что произошло в поместье Цао. Для всех мы просто наткнулись на нескольких мертвых марионеток, которые и накинулись на меня, пока ты не стер их в прах. Отсюда и следы темной Ци в моих ранах.       Бывший Владыка ответил не сразу, пытаясь понять и осмыслить, разобраться в том смятении мыслей и чувств, что царило сейчас у него внутри.       — Почему? — наконец выделил он вопрос, который волновал его сейчас более других. — Ты не могла не увидеть в тот момент мою истинную суть, а значит, должна понимать и что я такое, насколько опасен…       Со Лан без тени веселья усмехнулась и, опустив взгляд на набалдашник своей палки, покачала головой. Цзюнь У не мог толком разобрать в полумраке выражение ее лица, но он кожей почувствовал, что оно полно горечи. И причина, как ему показалось, вовсе не в нем.       — Опасен… Знаешь, я немного разузнала о тебе, Су Юншэн. И до того, как нас наняли устранить тебя, и уже после, когда валялась здесь, в постели, глотая отвары и пилюли. Да, ты определенно опасен, и не зря, видимо, от тебя так жаждали избавиться в клане Цао. Но в то же время ты безвозмездно помогал чужим для тебя людям: строил им дороги и мосты, водил за собой по миру неприкаянных и находил им кров, без возражений кинулся на помощь, когда я позвала, и стер руки в кровь, помогая вызволить попавших в беду. Мальчишка этот, Сигоу, души в тебе не чает, все твердит, что лучше шифу никого нет. Господин Лян отзывается о тебе исключительно с уважением и теплом, как и госпожа Лян. Кажется, даже двое этих бессмертных прониклись к тебе симпатией, хотя я наслышана, как сложно завоевать признание у Собирателя цветов под кровавым дождем, он ведь всех презирает. В тебе дремлет чудовищная сила, это я увидала своими глазами, ты прав. Но в то же время пока я не услышала ни одного подтверждения, что ты хотя бы раз сознательно использовал эту силу во вред кому-то. Не считая, конечно, безумцев, что сами полезли на рожон, попытавшись навредить вам с Сигоу. А что до срыва… что ж, от этого никто не защищен, и я сама виновна, что сунулась тебе под руку в момент горя и отчаянья. Вы, полукровки, особенно уязвимы, когда теряете кого-то близкого. Или думаете, что потеряли. Я уже видала такое. Видела, все понимала, но помочь в тот раз не смогла — не умела еще, не имела права. А человек был хороший, по-настоящему добрый и смелый, даром что полудемон. Но толпа, конечно, не стала разбираться в таких тонкостях, у нее на все и всегда своя «правда». С тех пор и стала носить с собой Кольцо дракона, все не могла не думать, а вдруг ситуация повторится, вдруг хоть кому-то смогу помочь?.. И надо же, угадала.       Со Лан снова усмехнулась и умолкла. Цзюнь У тоже пока молчал, подбирая слова. Спонтанная исповедь девушки не оставила места для домысливания: был кто-то, какой-то полудемон, к которому она хорошо относилась. А потом случилось что-то, что вызвало всплеск ярости этого полудемона, и этот срыв увидели люди. И разобрались так, как привыкли разбираться со всем, что вызывает у них отвращение или страх. Цзюнь У не питал ни малейших иллюзий в отношении того, на что способна обозленная толпа, он на собственной шкуре не единожды пережил этот опыт, так что сейчас от души посочувствовал неизвестному полукровке. И Со Лан, которая, судя по всему, стала свидетельницей расправы, но ничего не смогла тогда поделать. Не после того ли она и подалась в наемницы? Желание иметь силы защищать близких, оно способно привести на самые необычные и опасные тропы бытия, ему ли не знать этого?..       — Спасибо, — искренне поблагодарил наемницу бывший Владыка. — Мне действительно пришлось бы не сладко, узнай кто о второй стороне моей личности. И мне жаль, что тебе пришлось увидеть, на что способна неконтролируемая толпа. Это не тот опыт, про который можно сказать, что он ценный. Но знаешь…       Что ей хотели сказать еще, Со Лан так и не узнала: слова Цзюнь У потонули в громком звуке, пронзительном и долгом, разнесшемся по всему внутреннему двору поместья, вызвавшем рябь на поверхности пруда, сотрясшем расписную рисовую бумагу на окнах. Бывший Владыка, лишь только понял, что это, как тут же вскочил со скамьи, словно ошпаренный, и, не помня себя, кинулся в комнату к бывшему вассалу.       Сработали сигнальные талисманы, расклеенные Сяньлэ по периметру комнаты! А значит, спящий, наконец, очнулся.