Джентльмены Предпочитают Джаз

Все знают историю об азиатках, картинках, которые они рисовали и двух мальчиках, что стали их жертвами. Это очень знаменитая история, которая твердо укоренилась в памяти всех жителей Саус Парка. О ней говорили долго и слезно, о ней велись пылкие дискуссии во всех барах города, она вдохновляла многих на принятие себя и выход из тени. Помимо всего вышеперечисленного, эта история так еще и очень банальная и всем уже надоевшая; она хоть и осталась в головах людей навсегда, но наскучила им через пару-тройку лет и быстро стала чем-то обыденным и привычным. Наверное, не потому, что она не была особенной, а потому, что время летело вперед с небывалой скоростью, и с каждым годом тема гомосексуальной ориентации приживается в обществе так естественно и незаметно, будто бы всегда была чем-то естественным и незаметным в истории всего мира. Но на тот момент это был пик культурного развития захолустного Саус Парка; толерантность зарождалась почти насильно, в школе появлялось все больше иностранных студентов, строились новые современные здания, а на улице ходила такая грандиозная и необычная, яркая и цепляющая парочка маленьких геев, которые оказались вместе лишь из-за и ради сложившихся обстоятельств. Переведенные в здешнюю школу азиатки, конечно же, наводили суету и после того, как Крэйг и Твик признали свои отношения. Азиатки были их главными спонсорами; уж до того им нравилась фетишизация окружающих их живых существ. Всячески продвигая новоиспеченную пару таких разных мальчиков, азиатки приглашали их на огромное множество интервью, писали о них в своих блогах в Твиттере, рассказывая об их чудесном союзе своим знакомым. Это привлекло к Крэйгу и Твику много внимания; как никак, они были настоящей сенсацией. А внимание… Имеет свойство людей убивать. Внимание зачастую заковывает людей в кандалы, повязывая новыми правилами и обязанностями, в случае невыполнения которых шло бы наказание — общественное порицание. Твик и Крэйг на тот момент оказались в беспомощной ситуации. Им, скованным в сложившейся ситуации и ядовитом внимании, нужно было лишь продолжать спектакль счастливой юной пары для тысячи зевак, верящих каждому слову играющего артиста. В период особой популярности их день проходил четко по плану. Для маленьких мальчиков это, верно, было тяжело, но они и не задумывались о собственных чувствах, лишь играя на публику, потому что им было это нужно, дабы не подводить культурное развитие собственного города и не разочаровывать его граждан. Десятилетние Крэйг Такер и Твик Твик вставали с постели в семь утра и, позавтракав, созванивались и нарочито громко и много разговаривали друг с другом, занимаясь утренней рутиной; затем, выйдя из дома, они встречались у школы в назначенное время, брались за руки, выслушивая восхищенные и умилительные вздохи окружающих, и более не отходили друг от друга, расставаясь друг с другом лишь на единичные уроки; после чего они недолго гуляли вместе и расходились по домам. Абсурдом было, что в то время они лишь сильнее отдалились друг от друга, несмотря на частое общее времяпровождение. До начала всей заварушки с отношениями Крэйг и Твик были обычными друзьями, которые очень любили поболтать друг с другом. Ныне когда они оставались наедине, то молчали, но стоило кому-то появиться на горизонте, они начинали зачитывать уже надоедающие им реплики: «Все хорошо, милый?», «Обними меня», «У тебя очень теплые руки», «Ты такой красивый», «Малыш, чего хочешь на обед?», «Давай потом поиграем у меня?» и так далее… Такое бесконечное далее бессмысленного и лишенного даже толики настоящей романтики… Откуда же они могли познать романтику, будучи детьми? Однако окружающие их детьми не считали, они считали их целостным ходячим культурным феноменом. Чувствовали ли они на самом деле хоть что-то? Ах, ну естественно…! Но до чего же тяжкой ношей это было… Крэйг и Твик всегда были будто бы на привязи. На них смотрели, за ними следили, их пожирали бесчисленными взглядами, ожидающими от маленьких мальчиков четких спланированных ролей, четкие спланированные реплики или жесты, наполненные до краев поверхостного восприятия гомосексуальной любви и стереотипных в обществе понятий о гомосексуальных парах. Раз головы мальчиков были заполнены лишь этим, лишь целью удовлетворить желание граждан Саус Парка лицезреть юных геев, пышно гордясь ими и их «смелостью», их симпатией друг к другу, как же Крэйг и Твик бы смогли понять и ощутить свои истинные чувства? Они были заперты в клетку чужих желаний и мнений. Но все в порядке… Так было нужно. В тот же период, когда Твик и Крэйг переживали это время стойко и терпеливо, обидчивый Клайд молчать и сидеть в сторонке не собирался. Он очень много ворчал и жаловался Токену, что их друзья-голубки больше не обращают на них должного внимания. Токен, сам погрязший в отношениях с умницей Николь, всегда молча выслушивал друга, но в один день вдруг очень сильно взбесился и воскликнул: — Да нет толку от твоего нытья! Если так хочешь с кем-то потусить, то пригласи на ночевку! Молчание пронзило уши мальчиков… Клайд покраснел от воодушевления. Всего за секунду его мрачное округлое лицо преобразилось до неузнаваемости… В его восторженных глазах искрилась россыпь звезд. Идея всецело охватила его разум. Токен раздасованно вздохнул. *** Попкорн и газировка; вредные снэки и огромная тарелка недавно испеченных печений; огромный выбор дешевых ужастиков на ночь; подушки и одеяла, раскинутые по всей гостиной дома Донован… Это было место, где Крэйг и Твик смогли вздохнуть спокойно. Впервые за несколько месяцев им предоставили возможность быть собой и не играть на публику. Впервые за несколько месяцев все внимание отдавалось им средними, а потому и здоровыми порциями. Впервые за несколько месяцев их наигранные улыбки превратились в искренние. Общество верных друзей любому пойдет лишь на пользу, как и красивый ноябрьский закат за окном, как и ощущение теплой мягкой пижамы на собственном теле, как и случайные ненавязчивые прикосновения рядом сидящего человека, как и шум включенного телевизора неподалеку… Если и существует Рай на земле, то Крэйг и Твик точно в него попали, только шагнув за порог дома Клайда. — Не, ну я все понимаю, — ворчит Клайд, пережевывая печенье, — популярность там, ага, все дела… Я все очень даже хорошо понимаю, я и сам, знаете ведь, очень популярная и важная персона в нашей школе, — игнорируя снисходительный вздох Токена, Клайд продолжал: — но я же все равно типа успеваю со всеми потусить, пообщаться… Стараюсь, время выкраиваю на вас всех, а в ответ как ко мне относятся? — обидчиво шмыгает носом. — А? — А, — вздрагивает Крэйг, когда Клайд бесцеремонно вешается к нему на плечо, — ну… Извини, чувак. Ты бы хоть раньше сказал, что ревнуешь… — Да я не ревную! Ни тебя к Твику, ни Твика к тебе, понял? — Клайд возмущенно скидывает руками, отпрянув от Такера. — Это по-гейски! Слишком по-гейски! — А мы типо дофига геи, так ты думаешь…? — Крэйг расслабленно плюхается на диван рядом с Твиком что судорожно перебирал диски с фильмами на вечер. Такер мельком смотрит на его дрожащие руки и взглядом быстро опускается к оголенным острым коленям, покрытыми сиреневыми шишками. Ниже, на голенях, была интересная россыпь светлого цвета пигментных пятен. Крэйг раньше никогда их не замечал. Хотя это так странно… Ведь они обычно целый день вместе. Клайд подсаживается рядом, с любопытством в глазах сверля друзей. — А вот тут уже подробнее, — говорит он, нахмурившись. — Я так и знал, что тут все нечисто! — Клайд, — с чашей печений Токен подсаживается рядом, — об этом не догадываются только придурки. Ты придурок? Я вот нет. Я всегда догадывался, что вы объявили о начале отношений, чтобы к вам не приставали эти переведенные девочки. — Да нет, — сомнительно отвечает Такер, — дело немного в другом… Его взгляд как обычно скользит прямиком к Твику, как вдруг и сам Твик поднимает на него глаза. Встретившись взглядами с юношей, Крэйг отворачивается от него. Но и там Такера ожидает западня; лица Токена и Клайда слишком серьезные, чтобы теперь отворачиваться от них. Остается лишь держать зрительный контакт, ведя себя нарочито безразлично. — Твик, — произносит Токен, — а что ты скажешь? — Эти фильмы полная херня! — своим обычным скрипучим голосом восклицает Твик. — Почему тут только одни ужастики?! Клайд просто сказал, что устроим ночь кино! Так, и вот это, — с жутью на бледном лице тараторит Твик, показывая на обложку диска «Звонка», — мы будем ночью смотреть?! Нет! Это ужасно, это такой стресс! — Ну, — после минуты молчания, говорит Токен, слабо улыбнувшись, — я рад, что вы хотя бы остались самими собой… Вся жизнь вверх дном перевернулась, когда вы стали изображать счастливую парочку, и мне было неуютно и одиноко… Но видеть, как вы все те же Твик и Крэйг, которых я знал еще с самого детства, невероятно круто, — Блэк встает со своего места и садится посередине Крэйга и Твика, приобняв их обоих за плечи. — Неважно, встречаетесь вы или нет, просто тусите с нами почаще, хорошо? Не становитесь для нас незнакомцами. А то один я с Клайдом с ума сойду… Клайд возмущенно откусывает печенье и злобно его пережевывает, нарочито изображая обидчивость. Токен берет у Твика диск и подходит к DVD под телевизором, чтобы включить фильм. Твик вновь замолкает, а Крэйг снова осматривает его боковым зрением. Это немного неловко, но все равно намного лучше, чем опять на виду у всех отыгрывать данную им роль, игнорируя и подавляя нарастающие чувства тревоги и волнения в груди. И весь прошедший вечер был самым обычным, таким обычным, какой была когда-то их обычная жизнь. Мальчики вели себя как обычные дети, как им и было предназначено: они болтали о всякой жути, делясь тайнами; наедались вредной пакостью, беззаботно игнорируя образование язв в желудках, прекрасно зная об этом; дрожали и подпрыгивали от испуга лишь от начала страшного фильма; бросали на ветер испорченные шутки и хохотали до боли в щеках… Именно таких обычных вечеров не хватало Крэйгу и Твику эти долгие месяцы. Они неосознанно нашли отдушину в доме Донован, в мягком диване в гостиной, в небольшом телевизоре, в многочисленных теплых одеялах и на полу и на мебели. И время шло неотвратимо быстро… За окном была уже ночь. Странным казалось Крэйгу то, как все считают классикой ночевок коллективное обещание не спать до утра, после которого следовали коллективные наикрепчайший сон и храп во всей комнате. Такер подобного рода обещания всегда исполнял и действительно не спал, как и Твик, уже некоторое время страдающий бессонницей. Они тихо сидели друг с другом на диване, смотря один из выбранных Клайдом фильмов и деля одно одеяло на двоих, пока Клайд и Токен, развалившись на полу и беспорядочно укутавшись в одеяла, вечером набесившись вдоволь, видели уже десятый сон. Еще более странным Крэйгу казалось то, как Твик в начале ночевки кричал лишь от вида предложенных ему дисков с ужастиками, а сейчас сидит настолько спокойно, насколько вообще может и лишь легко вздрагивает на страшных моментах. Крэйг надеялся… И очень бы хотел, чтобы Твик был настолько испуганным, что ему бы понадобились помощь и поддержка Такера. Крэйг надеялся и очень бы хотел, чтобы холодная и влажная рука Твика, трясясь от ужаса, схватила горячую руку Такера и не отпускала до самого утра. Крэйг был честно разочарован, что этого не происходит. Но и понимал, что раз они в кругу своих друзей, то и притворяться парой им нет смысла… Но Крэйг все равно очень надеялся и очень бы хотел. Атмосфера была одновременно спокойная и нагнетающая. Крэйг вновь взглянул на Твика. Его лицо, на котором ничего нельзя было прочесть, озарял постоянно сменяющийся свет от телевизора. Белые и синеватые, серые и зеленые блики играли в голубых широких глазах Твика, и его влажные небольшие губы странновато поджались в тонкую линию. Крэйг слегка сожалел. Сожалел, что когда-то мог с легкостью прочесть то, о чем думает Твик, что чувствует и испытывает он. Твик был очень эмоциональным, всегда громкими криками излагающим собственные мысли и мироощущение, так что можно подумать, будто каждый с легкостью мог понять его… Право, так и было. Почти. Но у Крэйга это было по-другому… Совсем иначе. Сейчас же Крэйг не обладал такой способностью. Они стали друг другу чужими. Будто незнакомцами. — Крэйг… — тихо произнес Твик. Такер и не заметил, как начал пялиться. — Крэйг, — вполне естественно, что такой, как Твик, обратит на это внимание. — Что значит это «дело немного в другом»? — Крэйгу стало немного стыдно из-за упрека в голосе Твика. Он постоянно что-то чувствовал «немного» и «слегка», потому что… Странно было бы такому, как он, чувствовать что либо всем сердцем, разве не так? — О чем ты? — отвечает Такер. Испытывающие глаза Твика очень разочарованы. Крэйг напряг извилины, чтобы впервые за несколько месяцев понять Твика. Да, да… Это такой стресс! — Я понял. Ты о нашем разговоре с Токеном? Твик опускает глаза. В фильме кто-то истошно орет, и Крэйгу неожиданно кажется, будто это кричит его сердце. — Мы встречаемся или нет…? — буркает Твик. — Ну да, естественно. — Значит, мы в самом деле геи и любим друг друга? Крэйг молчит. Что-то внутри хватает все его внутренности и сжимает, грубо выворачивает и рвет на мелкие кусочки из-за того, что Крэйгу думается, будто Твик печален… Но стоит ему поднять на Такера свои глаза, он понимает, что это была не печаль… Это была еле сдерживаемая злость. — Перестань молчать! — Твик кричит почти шепотом, но этого достаточно, чтобы внутри Такера все сжалось. Но он продолжает вести себя спокойно и равнодушно, чтобы Твик мог не сдерживаться, не утаивал и не подавлял истинные чувства, вылив их на Крэйга, потому что тот вытерпет любую несокрушимую злость Твика. Потому что Крэйг выдержит все, что связано с чувствами Твика. Это ведь классика, дурная классика их «отношений». — Я не знаю… — честно отвечает Крэйг. Он и вправду не знает, что за чувства там внутри у него бушуют невыносимой страстью, не понимает, что за волнение и нетерпеливость появляются внизу живота при виде улыбке Твика и почему все, что связано с ним не испытывается «немного» или «слегка», а в полную силу… Давление общества слишком привязало Крэйга и Твика к чему-то определенному и навязанному, что не позволяет им внимать чему-то собственному и свободному. Твик поворачивается к фильму и продолжает пялиться в экран, делая вид, что смотрит и вникает в сюжет, хотя вместо сюжета в фильме была лишь беспощадная и глупая резня. Да, Твик встречается с Такером… Но их отношения фальшь для и из-за окружающих. И тем не менее из-за этих надуманных отношений они провели так много времени вместе… Далекие друг от друга. Как незнакомцы. И их многочисленные чувства неизведанные, непонятные, еле ощутимые из-за постоянного контроля ситуации, которая вдруг, будто упавший стакан с водой, освобождается из оков и ударяет голову Крэйга тяжелой кувалдой. Он внезапно упускает власть, и порыв спрятанных чувств топит в себе Такера. Он вдруг понимает, каким все это время было глупым занятием: прогинаться ради других людей, ради их развития, перестав ставить превыше всего себя, перестав ставить превыше всего Твика, что осознал ничтожность их безвыходного положения куда раньше. Чувства и эмоции становятся более ясными, и что-то внутри взрывается от желания стать свободным и перестать плясать под дудку других. Перестать играть в геев с Твиком. Но перестать играть — не значит перестать им быть. Крэйга охватывают слабость и расстройство. Толку-то от того, что Крэйг все понял? Им все равно придется завтрашним днем уйти из дома Донован, вновь взяться за руки и продолжить свою работу, работу незнакомцев, друг друга «любящих» по таким правилам, каким желаемо обществу. Такер утомленно прикасается лбом к плечу Твика. — Я люблю тебя, — шепотом произносит Крэйг. И это не «немного» и не «слегка». Это «очень». Твик шмыгает носом и слегка дергается, но плечо не убирает. — Пожалуйста, не обижайся… — продолжает Крэйг, и голос его дрожит. Не в его стиле быть таким сентиментальным. Но для маленьких мальчиков эта актерская ноша на самом деле слишком тяжела. *** Прошел год, а затем два. Их популярность начала медленно спадать. Окружающие люди медленно начинали снимать розовые очки, а переведенные девочки-азиатки переехали в другой город, так что излишне романтизировать и фетишизировать Крэйга и Твика было некому, за исключением каких-то единичных компаний. Не то, чтобы это вызвало облегчение… Обычно облегчение случается, когда какая-либо тяжесть исчезает сразу, но это не был случай Крэйга и Твика. Все убывало мучительно долго, постепенно, долгим днем за днем, и мальчики просто не понимали, когда им нужно начать чувствовать облегчение. Это сладострастное чувство появлялось призрачными иллюзиями, за которые нельзя былр ухватиться, что, если честно, разочаровывало… Однако, даже без облегчения, в их отношениях произошел серьезный прогресс: они стали встречаться по-настоящему. Повзрослев, они стали более независимыми и свободными личностями, которые решили выбирать свой путь самостоятельно и начали вести себя так, как не очень-то ожидали окружающие и так, как было комфортнее всего самим Крэйгу и Твику. Они начали ссориться, обижаться и злиться друг на друга; слегка жестоко подшучивать один над другим; иногда шутливо махаться кулаками специально мягко и невесомо, чтобы случайный удар случайно не довел другого до паралича; держаться за руки не абсолютно всегда; проводить время раздельно и встречаться, когда им действительно того хотелось. Они вели себя, как самые обычные люди, свободные от ярлыков «счастливой пары». Это ли не настоящее «счастье»? Но как только вся витающая вокруг их пары сказка исчезла, люди, негативно настроенные против них, теперь могли высказать свое мнение, не рискуя быть заклюванными огромным большинством. В частности это отразилось на Крэйге… Его консервативный отец так и не смог принять сына. И пускай отцовское недовольство Крэйгом сгладилось его популярностью два года назад, сейчас так повезти ему не могло хоты бы потому, что и сам он перестал быть послушным ребенком, что мог бы вытерпеть любую тяжесть. Крэйг взрослел и стремился стать еще взрослее, взрослее всех на свете, сильнее раскрепощаясь во многих смысла, и Томас не смог принять и это. Томас злился на Крэйга, извинялся перед ним, затем ругался на него и извинялся вновь, давая деньги в качестве раскаяния, после чего уходил в бар, а по приходу домой ругался еще сильнее, и неизменной точкой всего этого бесконечного круговорота становилась пощечина, лестно подаренная молчащему Крэйгу и крики Лоры на Тома, тут же прижимающей сына к своей груди. Крэйга мама отправляла в комнату, Крэйг в свою комнату тащил еще и шибко любопытную Тришу, всегда подсматривающую за скандалами, оставляя Лору в одиночестве ставить мужа на колени. Проходил час, и потрезвевший Томас снова приходил извиняться, давая Крэйгу еще больше денег. А избитая щека неприятно ныла, и ее, к сожалению, нельзя было излечить одними деньгами. Твик столкнулся с подобным лишь косвенно. Один раз он просто был с матерью в магазине, как вдруг прошедший незнакомец неприветливо шепнул ему: «педик», и это, естественно, повергнуло Твика в такой шок, что он не мог вымолвить и слова на протяжении всего оставшегося дня, что заметила Хелен Твик. Вечером следующего дня родители подозвали в гостиную напряженного Твика и, усадив его на диван перед собой, молча предложили ему электрошокер и перцовый баллончик. Твик в немом ужасе застыл. — Понимаешь, сынок… — произнес Ричард. — Если ты позиционируешь себя в отношениях с мужчиной, как женщина, значит, ты должен быть готов к тому, что плохие люди тоже могут увидеть в тебе женщину… Они могут напасть на тебя, и ты должен уметь защищаться. Голос Ричарда был издевательски равнодушным, как и всегда. Твик, распахнув глаза и беспомощно приоткрыв рот, некоторое время молча смотрел на отца, на чье лицо падала тень, делая его фигуру в глазах сына еще более недалекой, недостижимой и непонятной. — Какая «женщина»…? — вздрогнул Твик. — Почему во мне должны видеть «женщину»? — Дорогой, так ты еще не определился со своей ролью в постели? В сексе, я имею в виду, — спокойно отвечает Ричард, протянув руку к плечу Твика. Он тут же отпрянул от родителя, покраснев и побледнев одновременно. — Определился я или нет, вам-то зачем знать?! — нервно восклицает Твик, теребя рубашку. — Я не понимаю, почему во мне будут видеть «женщину» и нападать только потому, что во мне видят «женщину»?! А если они не б-будут видеть во мне «женщину», з-значит, и нападать тоже не станут?! Я не п-понимаю! — Твик, — тихо говорит Хелен, присев рядом с сыном, — просто мы волнуемся за тебя… Ты… Ты не из «нормальных парней», понимаешь? Кто знает, что людям может взбрести в голову? Ведь весь город знает о тебе и Крэйге… Кто-то будет реагировать на вас не так, как на обычных людей, и это… — смягчила голос Хелен. — Нормально. И это не самое главное… Посуди сам… — Я не хочу! — судорожно качает головой Твик, спрятав лицо в дрожащих руках. — П-почему вы так говорите об этом, как о чем-то естестевенном и нормальном?! Почему вы так спокойны?! — Взгляни на меня, Твик, — тяжело вздыхает Ричард, — такие, как ты, никогда не смогут жить полноценной и нормальной жизнью. Все, что тебе нужно — это смириться с этим. Смиришься с этим и будешь знать, сынок, что тебе всегда нужно быть готовым защитить себя. Друзья и родители не вечны… А мир полон опасностей, и так было всегда, так и будет. — То есть ты просто хочешь, чтобы я вечно жил в страхе?! — быстро выпаливает Твик. — Хочешь, чтобы жил, как всегда: дрожа от каждого шороха, крича от каждого неловкого движения?! И никогда бы не почувствовал свободу и безопасность, потому что какого-то черта во мне видят «женщину», — хотя я просто гей, — и поэтому хотят меня изнасиловать и убить?! Ричард на это не ответил. Он молча ушел на кухню, оставив трясущегося Твика в пожирающих раздумиях с молчащей Хелен, электрошокером и перцовым баллончиком рядом с ними на диване. — Твик, — через некоторое время Ричард высовывается из кухни, — пойдем. Тебе нужно выпить кофе. С тех пор Твик начал беспокоиться и тревожиться еще сильнее, чем обычно. Даже сущий пустяк мог вывести его из равновесия, которого так добивались Крэйг и Твик совместными усилиями. У него случился внезапный болезненный рецидив, он был острым и ярким, ощутимым, поэтому Твик мог ясно осознавать то, как отвратительно ухудшается его ментальное здоровье. Твик был в панике. Ему казалось, что мир разбивается вздребезги каждую секунду, каждую секунду тысяча чертей намереваются разорвать его хрупкое тело в клочья. Как комично работает человеческий мозг… Всего из-за нескольких травмирующих фраз он будет придумывать и придумывать страшные иллюзии, будет надумывать и накручивать, рождая ужасающие умыслы и опасения. Так и Твик был закован в субъективное восприятие окружающего мира: когда на улицу опускался мрак, она теперь казалась Твику Адом, боевой ареной, где каждый друг друга готов выпотрошить за одно лишь существование; казалось, все взгляды мужчин были прикованы к Твику, они осуждали его и в то же время жаждали вкусить его юную плоть в подвортне; руки каждого прохожего, по мнению Твика, намеревались схватить его и насильно затащить куда угодно, неважно куда — куда-нибудь, где темно и сыро, где найдутся ненавидящие гомосексуалов страшные люди, готовые их насиловать, убивать, пытать… Твик медленно сходил с ума. У него нарушился сон. Появились навязчивые и бредовые идеи. Родители снисходительно молчали. Друзья могли лишь поддержать. И его верным компаньоном теперь был перцовый баллончик, что не пропадал из его дрожащих рук ни на минуту. Твику была нужна помощь, и Крэйг хотел бы помочь. Но и он был во многом бессилен; с каждым днем на его теле появлялось все больше синяков от отцовских рук. И деньги за это они больше не вручали. *** Вечер страшен, как и ночь. Мгла заглатывала все: деревья, асфальт, людей, и лишь темные бесчеловечные фигуры изредка слонялись по улицам. Твик всегда очень плотно зашторивал окна ночью. Боялся случайно подойти к раскрытому окну и увидеть через него стоящего напротив дома человека, что не сводил бы глаз с самого Твика. Подобные мысли пробирали до дрожи, посему привычка даже не подходить к окну вечером закрепилась за Твиком достаточно быстро. Он вновь не мог уснуть. Все, что ему оставалось — это ворочаться и пытаться перестать думать, дабы предаться расслаблению и спокойствию, что помогли бы вернуть здоровый сон… Однако Твик знал, что это бесполезно. Зазвонивший телефон заставил его испуганно вскочить. Столь внезапный звонок в три часа ночи заставил Твика насторожиться, прежде чем взять телефон и наконец взглянуть, кто звонит. Взгляд Твика смягчился. Звонившим был Крэйг. — Почему не спишь…? — отвечает на звонок Твик. — К тебе… — хриплый вздох и осипший голос. — Такой же вопрос… Твик, а родители спят? — Естественно… А что случилось? — Я у входа в твой дом. Твик побледнел и застыл в напряженном ожидании дальнейших слов Крэйга. — Пожалуйста… — отчаяние и искренняя мольба в его голосе заставили беспокойного Твика всполошиться. — Открой мне. Ни слова больше. Твик со скоростью света выбежал из комнаты на цыпочках. Неожиданно он ощутил легкость и бушующее волнение; его несли не ноги, а желание поскорее увидеть Крэйга. Твик молниеносно пересек коридор второго этажа, даже упал на лестнице и быстро поднялся, одним ловким прыжком добрался до входной двери. Твик вдруг слегка замедлился и открыл дверь настороженно, в неполную силу. Увидев Крэйга, Твик застыл. Он лишь пытался не закричать от печали. — К-Крэйг… — губы Твика обидчиво поджались. — Он опять это сделал, да? Конец ноября в Саус Парке был всегда холодным и ветреным, но Крэйг стоял перед Твиком в одной помятой пижаме и легких кроссовках. Такер слегка дрожал, но упорно делал вид, что ему не холодно. Крэйг также пытался и скрыть разочарование на хмуром лице, что было усыпано синяками и ссадинами. Он шмыгнул, вновь окровавленной ладонью растирая по всему лицу кровь из носа. — Опять, — кивнул Крэйг. Такая инфантильная и такая подавляемая обида впивалась в его тело, и дрогнувшим голосом, отвернувшись от Твика, Такер спросил: — А ты-то почему плачешь? Тут вроде бы только я жертва… Твик хныкал без остановки, глотая горячие слезы. Крэйга вновь избили. Вновь избил его отец — один из таких людей, которых Твик боялся до жути. Твика разрывали на мелкие жалкие части страх и отчаяние, беспомощность. Злость и обида на всех взрослых на свете, на всех чертовых людей в мире и на Крэйга, что будто бы принимал столь отвратительное отношение к самому себе за нечто должное, как плату, что родился на свет именно таким. Твик никогда не понимал Крэйга, хоть и проводил бесчисленные часы в попытке понять его. Иногда они и вправду были словно незнакомцы. Самыми близкимм друг другу незнакомцами, ибо к кому еще, если не к Твику, Крэйг бы прибежал домой в три часа ночи в подобном состоянии? — Черт возьми, — быстро и неразборчиво говорит Твик, в истерике вжимаясь в дверной проем, — забери у меня электрошокер или перцовый баллончик! Забери у меня все, что может тебе помочь! Я больше не хочу смотреть на твои синяки! Крэйг понуро закрыл глаза, выслушивая жалобные упреки Твика, захлебывающегося в обиде. Такер медленно подошел к Твику и обнял его. Твик впервые казался Крэйгу таким теплым и таким желанным, когда на улице грозные завывания ветра, дома — сплошная ненависть, а в руках Твика — любовь… Они тихо поднялись в комнату Твика. Он достал свою аптечку и дрожащими руками пытался подлатать Крэйга, но, по правде говоря, толку от такой помощи мало, поэтому Крэйг сделал все сам. Твику оставалось лишь сидеть на другом краю кровати и ждать, пока Крэйг не попытается его успокоить, как он это обычно и делал на протяжении многих лет… Но Крэйг не смог. И ему было правда жаль, что и на сей раз он оказался для Твика лишь избитой собственным отцом обузой. — Я, наверное, некоторое время не буду ходить в школу… — говорит Крэйг сиплым голосом, прервав тишину. — Пока синяки не сойдут. — М-можно ведь просто сказать, что ты с Клайдом подрался… — Клайд, конечно, боров и дурачок, — без намека на улыбку усмехается Крэйг, — но драться со мной ни за что не будет. С компашкой Стэна или с кем-нибудь другим — вполне может, но ты же знаешь… Мы все уже не просто глупые мальчики, чтобы выяснять отношения кулаками. Да и в это никто не поверит… Твик не выдерживает и поворачивается к Крэйгу, резко задрав его пижамную кофту и оголив смуглые ребра. Россыпь налитых свежестью и яркостью синяков заставляет Твика отшатнуться. Он закрывает дрожащими руками лицо и рыдает навзрыд, всеми силами стараясь быть как можно более тихим. — А вдруг он тебя убьет?! — нервно воскликнул Твик, ужасаясь собственным мыслям. Крэйг мягко повалился на него, что позволило им распластаться на смявшихся одеяле и простыне. Лежа на вздымающейся груди Твика, Крэйг обеспокоенно выслушивал бешеный ритм его хрупкого сердца. — Не говори такого! — шепнул Такер, слегка нахмурившись. — Он просто пьющий идиот! Он не способен на это! — Но это же просто отвратительно! — попытки быть тихим провалились слишком быстро, и Твик срывается на негромкий измученный крик. — Я ненавижу его, ненавижу его поведение! Ненавижу, что вы живете в одном доме! Ненавижу, что он твой отец! Крэйг прикрыл глаза. Влажная и трясущаяся рука Твика судорожно гладила голову Такера. Но он любил такие руки Твика, поэтому, как бы ни было холодно на улице, как бы ни было страшно дома, быть с таким близким и одновременно далеким Твиком — отдушина, единственная и неповторимая в своем роде. — Почему ты это терпишь?! — выпаливает Твик раздраженно, всхлипнув. — Если не терпеть, будет еще хуже… Ты просто никогда не встречал пьяных людей… — с бессилием в голосе отвечает Крэйг, тяжело вздыхая. — Обычно я обходился пощечиной или типа того, но сегодня попытался поговорить с отцом, как взрослеющая личность со взрослым человеком, и… Ну… Похоже, он был к этому не готов. Я приводил доводы, почему я нормален, и некоторое время он молча сидел напротив меня в гостиной, а затем… Замахнулся… — Не говори дальше, — охрипшим голосом говорит Твик, безвольно плача. — Мне твое сердце очень нравится… — вдруг признается Крэйг, слабо улыбнувшись, лишь сильнее прижимаясь ухом к пульсирующему органу. — Оно такое живое. У меня оно будто мертвое. Знаешь… Когда я сбегал из дома сюда, у меня сердце внезапно закололо. Это было необычно. Подумал, что это стенокардия, но затем я понял, что мне отец… В общем, сердце разбил. Твик зацеловывает макушку Крэйга, пока он утомленно хватается за его тело, всеми силами пытаясь прижаться к нему еще крепче. — Я больше никогда не буду с ним разговаривать… — горделиво произносит Крэйг, но Твик слышит лишь обиду в его голосе. — Пусть катится к черту! Он мне не отец… Идиот… Я и без него справлюсь… Ты ведь знаешь, что я сильный? — Да… — И деньги мне его не нужны… Мне бабушка дает деньги на праздники. Я уже девяносто долларов накопил, а на мой день рождения обещала подарить вообще пятьдесят… Я и без его денег выживу. — Крэйг, — шмыгнув носом, слегка истерически хихикает Твик, — ты сегодня необычно инфантильный. Ведешь себя, как я… Как ребенок. Крэйг лишь сильнее прячется в грудь Твика, скрывая слезы разочарования в складках его промокшей пижамы. Им обоим кажется, что их отношения излишне губительны, излишне трагичны и невыносимы своей тяжестью, чтобы несмотря на это любить друг друга так сильно… Им обоим кажется, будто кто-то сверху — вроде Бога, Судьбы или властей Америки — запрещает им быть вместе, все сводя к тому, что они просто обязаны стать незнакомцами из-за внешнего давления и жестокого насилия… Им обоим кажется, что они так просто не сдадутся. Им обоим просто кажется. *** Годы побоев. Годы паранойи. Три года были вечностью. Вечным испытанием. Ссоры с родителями, страхи и опасения стали еще более радикальными. Юноши росли и желали самоутверждаться, сгорать и возрождаться вновь, быть свободными и независимыми, но если когда-то их сковывало в рамки общество, то теперь с этим справлялись люди, что были важнее Бога, Судьбы или властей Америки — родители. Крэйг и Твик больше не были румяными детьми, коих всячески романтизировали глупые люди; теперь Крэйг и Твик были вот уже одной ногой во взрослой жизни, поэтому к ним начали относиться намного серьезнее. Неожиданно руки, их ласкавшие в детстве, превратились в кулаки, готовые ринуться в нападение из-за любой их ошибки. Твик много раз говорил Крэйгу, что все было намного лучше, когда они были детьми; Крэйг же у Твика спрашивал: «Если б ты сказал это десятилетним нам, думаешь, они бы в это поверили?», и Твик судорожно качал головой, пряча бледное лицо в дрожащих руках. И он уходил. Крэйг его и не держал. Так, если честно, было немного спокойнее. В их отношениях все равно не было покоя, пока над ними теперь уже угрожающе нависали общество и родители. Родители… Непонимающие люди. Творцы, способные свое творение убить в любой момент, и способы убийства были разными, индивидуальными, неповторимыми. Когда Крэйгу исполнилось пятнадцать и он слегка повзрослел, отцовские побои начали медленно превращаться в нечто более страшное — манипуляции. Теперь Томас под градусом не тупо бил сына до синяков и ответных более жестоких ударов от собственной жены, теперь Томас не пил, манипулировал деньгами и актами проявления отцовской любви. Томас стал водить Крэйга на матчи, ездить с ним на рыбалку и познакомил со своими друзьями, принуждая выпить с ними немного пива — в принципе, стандартный набор действий для консервативного отца, пытающегося «убить» эту «заразу» в своем гомосексуальном сыне и приучить его к «настоящим мужским делам». Если же Крэйг не делал вид, что поддается отцу, то, как обычно, подвергался крикам и ударам и оставался без карманных денег на месяц. Крэйгу было все равно. Ему бабушка дарила на праздники деньги, и их, по мнению Крэйгу, хватало для того, чтобы прослыть самым богатым человеком в Саус Парке. Родители Твика впервые были столь заботливы с сыном. Школьный психолог заметил у Твика как никогда странное поведение и, проведя с ним беседу, своим обычным флегматично-меланхоличным голосом, в котором наблюдались нотки беспокойства, позвонил его родителям, рассказав о ситуации. Твика срочно повели к психотерапевту, и вынесенный им вердикт навсегда изменил сознание Твиков: паническое расстройство, развившееся на фоне запущенного обсессивно-компульсивного расстройства. Это было шоком для родителей Твика. Чего они ожидали, леча его от тараканов в голове вредным для детей обилием кофе? Чего ожидали, закрывая на его крики о помощи глаза? Твика вынудили лечь в психиатрическую больницу на две недели, где его с утра до ночи пичкали нейролептиками. Выписывался Твик безжизненным и угнетенным, подавленным. К тому моменту его родители уже нашли для него хорошего частного психотерапевта, но у Твика не хватало ни сил ни желания ходить к нему. Твик не ходил в школу, устав от учебы. Все, на что был способен Твик — это побег от реальности в разговорах по телефону с Крэйгом. Они созванивались в полдень и говорили до самого вечера. Нежный и спокойный голос Крэйга, шепчащий о чем-то умиротворенном, позволял Твику почувствовать себя в безопасности. — Пожалуйста, — произнес Крэйг телефону, делая домашнее задание. Чувство, что по ту сторону экрана находится Твик, освобождал Такера от ощущения одиночества, — сходи хотя бы на один сеанс. Твои родители беспокоятся о тебе… — Не обо мне! — с надрывом шепчет Твик, плотно прижимая к животу подушку. — О себе они в первую очередь беспокоятся! Они так стараются ради меня не потому, что мне требуется помощь, а потому, что они хотят спрятаться от чувства вины! — Да… — тяжело вздыхает Крэйг. — Ты прав, дорогой. Они прекрасно осознают, что твои болезни — это их вина. Им не стоило забивать на тебя в детстве, когда тебе нужна была помощь, это верно… Но ты ведь можешь найти в этом выгоду себе. Психотерапевт для тебя сейчас — это очень важно. Пожалуйста, посети его. Милый, тебе нужно быть сильным, понимаешь? Твик молчит, жмурясь в печали. — Разве тебе самому не нужны эти слова, Крэйг?! — все, что Твик может раздраженно вымолвить, прежде чем сбросить звонок. И Твик пошел к психотерапевту на пробный сеанс, и он перерос в еще один, после чего еще два и три… Через некоторое время Твик смог более менее восстановиться, но ненависть к нейролептикам, своим диагнозам и больницам он перебороть так и не смог. Иногда в детстве его, по правде говоря, посещала невинная надежда, что его гнусное психологическое состояние сможет стать лучше неведомым, невообразимым образом во время взросления. Твик мечтал, что когда-нибудь сможет почувствовать легкость, спокойствие, умиротворенность. Твик желал жить именно так, но ОКР неизлечимо, оно на всю жизнь, оно на все года взросления, до самой смерти. Момент сдачи анализов, момент беседы с психотерапевтом, что позже объявил диагнозы монотонным голосом, момент шока и недоумения родителей разбили и раскромсали грезы Твика о счастливом будущем. Это навсегда. Эти оковы на всю жизнь. Этот страх, эта тревога… И постоянный ужас в голове, что словно растекается по всему телу бурлящим гноем… Родители стали опекать Твика, навязывая свои судорожные беспокойства и заботу. Если раньше они относились к своим родительским обязанностям максимально беззаботно, то теперь они следили за каждым шагом Твика, за его рационом и досугом, его посещением психотерапевта и встречами с Крэйгом. Все это душило Твика, и он часто возмущенно выступал против подобного с ним обращения, на что ему отвечали тем же ровным тоном и снисходительным взглядом: «Ты болен», и Твик замолкал, потому что он был действительно болен, ему действительно нужна была помощь, но… Не такая… Помимо всего прочего родители стали чаще говорить с сыном о Крэйге. И это была не простодушная, ненавязчивая беседа о их времяпровождении, это были бесконечные сомнительные расспросы, жалобы и манипуляции. — Ты действительно уверен, что вам стоит быть вместе? — Ричард задавал этот вопрос множество раз, и Твик множество раз сердито хмурился, отворачиваясь от родителя. — Уверен! — бесконечно говорил Твик. — Я его люблю! — Но ты же помнишь… — Ричард понижал голос. — Это небезопасно… Подобная связь всегда сводится к осуждению и насилию со стороны других. Ты этого не выдержишь, твоя психика этого не выдержит… Тебе стоит поступать более благоразумно, сынок. Я всего лишь беспокоюсь о тебе… — Ничерта подобного! — разгневанно восклицал Твик. — Тише, сынок, тише… — с легким волнением шептал отец. — Давай будем спокойнее… Быть может, выпьем чашечку кофе? Ситуация усугублялась. Когда-то Твики поехали за продуктами в единственный и самый посещаемый торговый центр города. Выйдя из машины, Твик достаточно уверенной поступью направился к центру, но затем неожиданно перевел взгляд на мужчину, закрашивающего краской какую-то надпись на стене здания. — Сплошная непотребщина, — тяжело вздохнула Хелен, и Ричард усмехнулся. Твик же побледнел и застыл в напряженной позе, скользя взглядом по надписи вновь и вновь. Хелен, заметив это, тоже более детально прочла ее. «Я трахал пидорский рот Твика Твик». — Давайте в другой магазин съездим? — улыбчиво предложил Ричард семье. Твик лишь закрыл дрожащими руками испуганные глаза, тихо проливающие слезы. В ином случае он бы вышел из себя, бесконечно проклиная того несчастного и недопонятого писателя-художника, так гнусно изрисовавшего страдальческую стену торгового центра, но сейчас… Твику было просто страшно. И стыдно перед Крэйгом. Ведь он, естественно, видел эту надпись. Ведь, естественно, его друзья и подруги видели эту надпись. И даже отец Крэйга ее видел, наверняка. — Я не хочу идти завтра в школу… — беспомощно всхлипывает Твик. — Хорошо, милый, — Хелен приобняла Твика. — Я скажу твоему учителю, что у тебя простуда… И он вновь стал отшельником, что укрепило позицию родителей. Манипуляции и гиперопека, домыслы с их стороны стали заполнять уязвимый разум Твика, и Крэйга, что смог бы спасти его от чужих от предрассудков, не было рядом. Если Твика убивало психологическое давление, то Такера — физическое. Побои вновь стали чем-то регулярным и повседневным для него… И такой спокойный и рассудительный, терпеливый и своевольный Крэйг медленно ломался. Даже самые твердые камни можно раздробить, если бить их тяжелой кувалдой настойчиво и упрямо каждый день… Крики матери и плач уже понимающей весь ужас ситуации сестры, две крепкие руки отца, что ощущались как десять рук людей, сделанных из железа, еле улавливаемый гул телевизора под ухом и нескончаемый гул в тяжелой голове… Густой страх разливался по всему телу, а в горле твердый ком ужаса, застыв, не давал Крэйгу спокойно дышать несколько последующих дней. Боль в ребрах, боль в предплечьях, синяки на скулах, синяки на ногах, царапины на спине, царапины на бедрах. И бесконечное ожидание. Ожидание унижения; ожидание боли и обиды; ожидание еле сдерживаемых слез; ожидание хаоса… Это была атмосфера, в которой Крэйг хотел сдаться. Он не чувствовал ничего, кроме физической боли; она притупляла и волю к свободе и любовь к Твику, что захлебывался в обилии антидепрессантов, делающих его бесчувственным и сонным… Невероятно сонным. *** Они запомнят этот вечер декабря навсегда. В Саус Парке впервые было столь ветрено и холодно… Фонари на улицах поотключали из-за технических ошибок, и вне дома было столь страшно и одиноко, грозно и отвратительно… Да и дома, если честно, атмосфера была та же. — Сынок, я хочу, чтобы ты расстался с ним. Они оба услышали это в одно и то же время, но в разных домах и от разных отцов. За отцами стояли разные, но одинаково понурые матери. И кухни, где и происходил одинаковый разговор, были разными. Но Крэйг и Твик слышали одно и то же… И реагировали схоже. — Нет… — Ты должен принять верное решение, дорогой, — вмешались сомнительными голосами матери. Отцы их остановили легким движением руки. — Это сугубо мужской разговор, отца и сына. Выйди, пожалуйста… — Я не хочу, чтобы мама уходила, — голоса дрогнули в унисон. Тяжелые мужские вздохи заполнили тишину на кухнях. — Итак, сын… Прошло уже достаточно много времени, чтобы ты смог понять, какую серьезную ошибку совершаешь, продолжая эти бессмысленные отношения. Ты топишь не только себя, но и его, свою семью тоже… Пожалуйста, прими верное решение. — Сколько раз повторять вам?! — голос на удивление неуверенный. Слова отцов кажутся… Адекватными. Отчаяние столь огромно и непостижимо, что уязвимые души готовы прислушаться к чему угодно, лишь бы закончить ежедневный кошмар сомнений и страха. — Я люблю его! И не собираюсь расставаться с ним! — Так ли это на самом деле? Тебе стоит вдуматься в свои слова… Действительно ли тебе нужна именно «такая» любовь? Ведь для тебя будет более безопасно иметь совершенно другие отношения. Юношам стало душно и невыносимо больно одновременно. Голоса отцов раздавались в их головах эхом, выводящим из себя. Их хрупкие тела сдавливали со всех сторон прививаемыми страхами и чужими мнениями… Господи, как это мучительно! Почему…?! Почему это не может просто закончиться?! Эти долгие годы мучений отвратительны! — Все, чего я желаю, — финальные слова отцов приносят в тишину невыносимый скрежет и разбивающийся звон сердец, — чтобы вы просто стали незнакомцами. Довольно! Довольно… В их головах и распираемых тревогой грудях только мысль о покое. Только мысль о конце долгого давления, с которым им пришлось столкнуться так несправедливо в таком раннем возрасте. Им хотелось быть, как и все другие обычные мальчишки. Им хотелось жить без сожалений и грязи, свободно и легко дыша грудью, держась за руку и целуясь с красивой и сексуальной девчонкой, играя по выходным в баскетбол с друзьями, будучи в хороших отношениях с родителями… И презирать любых, кто на них чем-либо не похож. Это ли не прививаемое всеми счастье? Это ли не долгожданный Рай? Это ли не побег от насилия, от жути и мерзости, от ненависти к себе и к другим людям? Они желали свободы и счастья. Они желали вырваться из страданий. Они желали сделать все для этого, ради этого! Даже если придется обманывать себя, дружить с ненавистными людьми. Даже если придется стать незнакомцами друг для друга… «Все, что угодно… Только, пожалуйста, отец… Не злись, хорошо?» *** Недавно построенный в центре Саус Парка бар «Омела» пользовался особой популярностью у студентов, особенно в зимний период, а особенно перед Рождеством. Чем так привлекала «Омела» молодых людей? В частности волшебной атмосферой; слегка мрачноватым, но уютным интерьером с обилием новогодних красного, зеленого, охристого цветов; дружелюбным персоналом; классическими джазом и блюзом, играющими на фоне; забитыми каждый угол в здании омелами; вкусными напитками и различными программами проведения вечера, а также общей свободой и раскованностью. «Омела» подходила для всего: для новых знакомств и прощаний, свадьб и поминок, день рождений и попросту дружеских посиделок. Цель прибытия в «Омелу» конкретно двадцатилетнего Крэйга была немного иной. Он приехал на встречу выпускников. С окончания школы прошло всего пару лет, но одноклассники до того соскучились друг по другу, что позвали всех своих школьных знакомых на встречу выпускников, на которой должны были собраться три, а то и четыре разных класса, что были тонко переплетены в одну огромную группу благодаря огромному количеству знакомств и совместных приключений в прошлом. Крэйг, в отличии от большинства, особо не имел знакомых в других классах. Честно говоря, он и пришел только ради Клайда, что был одним из организаторов встречи. Но глядя на столь яркую и красивую, волшебную и восхищающую вывеску «Омелы», Крэйг мысленно рассуждал, что эта ночь будет отличной возможностью отдохнуть от постоянной и очень напрягающей учебы в экономическом университете, что и вовсе находится в соседнем городе, в двух часах езды от Саус Парка. Когда Крэйг вошел в бар, его обдало теплом. Он тут же учуял сладкий аромат карамели, а ласковый голос Дорис Дэй на фоне ласкал уши своей умиротворенностью. Людей было еще не так много, посему Крэйг облегченно вздохнул. Повсюду висели блистающие в легкой дымке полумрака гирлянды, романтичные омелы и небольшие разукрашенные, а от этого и красивые елочки, праздничная мишура и рождественские носки. Крэйгу казалось, будто он попал в сказку. Ему стало немного легче и спокойнее… Немного. — Батюшки, это же Такер! — воскликнул приятный мужской голос неподалеку, откуда-то сбоку. Крэйг, не успев снять темно-синий шарф, тут же обратил внимание на дружелюбного брюнета с голубыми глазами, в которых уже прыгали веселые огоньки. Крэйг сразу понял, что юноша перед ним уже успел опустошить бокальчика два-три и сейчас наслаждался пьяным дурманом. — Привет, — замялся Крэйг, напрягая извилины, — эм… Баттерс? — Разве похож я на Баттерса?! — захохотал парень. — Чувак, только не говори, что забыл меня! Крэйг с тяжестью на душе нахмурился, молча вспоминая всех своих одноклассников… Эти серые лица, лица… Их та-а-ак много! Наконец Такер находчиво щелкнул пальцами. — Нет, что ты! — уверенно улыбнулся Крэйг. — Чел, Брофловски, я просто шучу! — Ах, — разочарованно закатывает глаза собеседник, — знаешь, Крэйг, ты неисправим… — М-МакКормик…? — Марш! — разъяренно топает ногой парень. — Стэн Марш! — Да я шутил, дружище! — Крэйг хлопает Стэна по плечу, неловко улыбаясь. Помрачневший Стэн смотрит на Крэйга униженным взглядом, и Такер спешит оставить его у выхода из бара в одиночество и со сплошными сожалениями в голове. — Ну ты, знаешь, не хворай… И пей поменьше… Крэйг, добравшись до барной стойки, устало плюхнулся на барный табурет с мягкой бордовой обивкой. Бармен, заметив его, усмехнулся, предложив меню. — Ох, мне ничего не нужно, — сказал Крэйг, тяжко вздохнув. — Боже мой, — хихикнула девушка с красивыми иссиня-черными волосами, сидящая сбоку от Такера, — быть в «Омеле» и отказываться от здешних напитков — это преступление! — Венди, да? — улыбнулся Крэйг, и неожиданно его настроение поднялось. Венди Тестабургер всегда нравилась ему своими серьезностью, волей и грациозностью. Они бы вполне могли стать друзьями, если бы узнали друг друга чуть лучше, но каждый из них был слишком занят собой, чтобы обратить внимание на другого. — Мне все равно, насколько хороший здесь алкоголь… Я его не пью и никогда не стану. Он, как и пьющие люди, вызывают во мне ненависть и отвращение. — Ну, тогда я надеюсь, что тебе сегодня не придется пить и ты уйдешь домой, будучи еще один день верным себе. Иметь собственные мнение и принципы — это здорово. Не представляю, как я бы жила без них… — А я знаю, каково это, — издевательски хмыкнул Крэйг, — и это, поверь, вполне может свести с ума. — Поверю на слово… — отвечает Венди, отпив свою колу. — Кстати, ты наверняка ищешь Твика? — Твика…? — вздрогнул Крэйг. Он побледнел, и сердце его болезненно сжалось, волнительно пропустив удар. — А он… Он здесь…? — Не-а, он еще не пришел, — произносит Венди, скучающе зевнув, — но обещал. Клайд совсем недавно с ним созванивался. — Я… — одними бесцветными губами говорит Крэйг, отвернувшись от Венди. Он озадаченно нахмурился, но через несколько секунд взял себя в руки. — Я просто ищу Токена, Джимми и Клайда. Они ведь пришли? — вновь поворачивается к Венди Такер, улыбнувшись. — Да-да, они у сцены. Джимми обещал выступить комедиантом сегодня, — заинтригованная Венди лучезарно, как и подобает всяким сильным и важным женщинам, оголяет клычки, — а я, честно признаться, его фанатка еще с шестого класса! Возмужавший, как всегда одетый с иголочки Токен, отрастивший бороду; слегка пополневший и все такой же низкий Клайд в красном бомбере; в важном и солидном костюме столь же важный и солидный Джимми смотрели на понурую физиономию Крэйга невероятно удрученно. Клайд, верно, захотел его выгнать, чтобы не портил настроение другим, однако воздержался и лишь крепко обнял Крэйга, что в ответ, позабыв о своих характерных холоде и неприступности, обнял давнего друга еще крепче. Джимми и Токен улыбнулись, продолжив настраивать микрофон на сцене. Раз Такер здесь, с ними, значит банда Крэйга снова вместе. — Ты вечно такой серьезный и уставший, чувак! — простодушно протянул Клайд, вешаясь Такеру на шею, уже нисколечки не боясь показаться «геем». — Обещай, что отдохнешь сегодня? — Ну… — пожимает плечами Крэйг. — Мне придется отдохнуть, как бы я этого ни хотел. — Мы тебя не принуждаем, Крэйг, — смеется Токен, — но ты выглядишь так грустно, что мы тебя попросту не оставим чахнуть в сторонке! Уж звиняй, но ты уйдешь отсюда с улыбкой до ушей! Крэйг скептично хмурит брови, и Донован снисходительно несильно бьет его по плечу. — Т-ты и вправду в-выглядишь с-сегодня н-н-не очень, — заметил Джимми. — С п-подружкой поссорился? — Крэйг качает головой. — С отцом? С учебой п-проблемы? — Я всегда выгляжу примерно так, — равнодушно замечает Крэйг, облокотившись спиной о сцену. — Я знаю, что тебя развеселит! — весело восклицает Токен. — Твик совсем скоро должен прийти! — но на удивление Токена, Такер оставался таким же тюфяком. — Ну да, это… Вроде как круто? — Крэйг старается улыбнуться. Бледные Джимми, Клайд и Токен смотрят на Такера ошеломленно и возмущенно. Крэйг, заметив их недоумение, озадаченно хмурится, немо выражая вопрос, что за уродство произошло с их лицами. — Ребят, вы разве не встречались?! — обескураженно закрывает рот руками Блэк. — Что это за реакция у тебя такая?! Разве ты не должен быть рад, чел?! — Ах, ну… — вяло потягивается Крэйг. — Я рад… Но не в восторге. Твик всего лишь наш общий друг, с которым я в детстве играл в геев. Затем, кажется, лет в пятнадцать мы перестали общаться. Сейчас мы всего лишь незнакомцы… — «Всего лишь играли в геев»… — хмурится Донован. — А м-мне всегда к-к-казалось, что вы о-очень б-близки, — невзначай говорит Джимми, стукнув пару раз по поставленному пред ним микрофону. Последующие звуки оглушили парней. — П-проводить столько в-времени в-вместе, а з-затем резко п-перестать общаться, т-так и н-не расставшись публично — с-странновато даже для т-таких ч-ч-чудиков, как вы. — Пускай так… Но мы всего лишь были детьми, — безразлично наклонив голову, произнес Крэйг, — многие чувства и мысли нам были попросту навязаны. Мы просто не могли быть вместе, вот и все. Ну, — хмыкает он, — я так полагаю… — Б-быть м-м-может выпьешь? Крэйг рассмеялся: — Мы впервые встретились за пять лет, а вы уже желаете, чтобы я не был в состоянии насладиться вашим окружением?! Крэйг повеселел, и ночь продолжилась. Вскоре привалило еще больше людей, и праздник начался. Джимми шутил, пел, бесконечно болтал, развлекая знакомых; Дорис Дэй сменилась ласковой трубой Луи Армстронга; как того вовсе не ожидал Крэйг, народ был достаточно тихим: не было ни шума, ни сумасшедшей толпы. Это был схоже с интеллигентным банкетом важной современной аристократии; элегантная атмосфера бара влияла на это. Большую часть времени Крэйг провел с Токеном и Клайдом, сидя вместе с ними за барной стойкой. Они обсуждали насущные проблемы, и это была беседа не мировой значимости, не красноречивая дискуссия, но Крэйг все равно получал от нее высшую степень наслаждения. Они не обратили внимание, как скрипнула входная дверь, как ненавязчивой походкой прошелестел мимо них незнакомец, тут же обративший на себя внимание других людей своей уже потертой репутацией лучшей «оперной певицы», как то было когда-то давно, в младшей или средней школе. Когда Клайд вел монолог о своих неудачах в любовных похождениях, Крэйг прошелся мимолетным взглядом по помещению и тут же обратил особое внимание на образовавшуюся толпу вокруг одного белокурого человека. Крэйг не узнал его. Его жесткие на ощупь лохматые волосы и огромные округлые глаза, удивляющие своей голубизной… Крэйг сначала не узнал и их. Как и достаточно большой нос с незаметной горбинкой, как и блеклые веснушки на бледных щеках, как легкие синяка под глазами… И Крэйг обомлел; и Крэйг порозовел, как еще никогда не розовел; и Крэйг чуть не свалился с барного табурета, когда Твик, похожий на искусство, а то им и являющийся, вдруг взглянул на Такера.

Незнакомцы в ночи обменялись взглядами, Поверив в ночи, что это шанс Найти свою любовь, Пока ночь в разгаре.

— Что, блин, с тобой не так?! — возмутился Клайд, растормошив Такера. — Крэйг, алло! — Ох, — тяжело вздохнул Токен, заметив подходящего к их святой троице Твика, — ну, думаю, тут все было гораздно серьезнее, чем простая «игра в геев». Крэйг все еще был прикован взглядом к невыносимо прекрасному Твику, к его всплывшим в памяти повадкам, к его знакомой и родной походке. К его светлым редким, но длинным ресницам, к тонким русым бровям, к алым искусанным губам, к сильным рукам, что выглядели обманчиво слабо и статному сформировавшемуся телу в серо-болотовой водолазке и в не слишком облегающих черных джинсах. Твик встал перед Крэйгом, смотря на сидящих позади него Клайда и Токена, улыбаясь слишком волнительно и смущенно, чтобы того не заметили другие. — Привет…! — нервно воскликнул Твик, слегка нахмурившись. — А… Я очень рад, что ты позвал меня, Клайд! — Ну-ну, — махнул рукой Клайд, беззаботно ухмыльнувшись, — повеселись хорошенько, а? Пить за мой счет будешь. — Хорошо я устроился, хоть и только пришел! — рассмеялся Твик, сев рядом с Крэйгом. Твик посмеялся не очень громко, но это было достаточно, чтобы оглушить помрачневшего Крэйга и оставить его в ступоре. — Мне же надо тебе как-то отплатить за скидки в кофейне? Поэтому положись на папулю Клайда. — Ну да, с каждым днем ты действиельно смахиваешь на чьего-то батю, — отвечает Токен. Клайд фыркает. — О чем вы вообще, кстати? — Клайд учится в универе рядом с кофейней моих родителей. Я там работаю и иногда делаю Клайду скидку на капучино, — отвечает Твик. — До сих пор работаешь в кофейне своего отца? — озадачен Блэк. — И не учишься? Разве не хочется свободы или студенческой жизни? Я б с ума сошел, если бы помогал родителям в семейном бизнесе, — утомленно вздохнул он. — Это… Это немного сложно объяснить, — слегка замялся Твик. Он неловко ухмыльнулся. — У меня ведь проблемы со здоровьем… И сейчас нахожусь на учете у психиатра, хоть у меня и ремиссия. Родители считают, что мне будет трудно жить одному, а круг профессий, на которые я мог бы пойти учиться, ограничен, поэтому я работаю… — Отстойно, — утомленно тянет Клайд. — Я тоже… — хрипло говорит вдруг Крэйг. Твик вздрагивает, неверяще глядя на Такера. — Живу с родителями. Отцу нравится знать, что он имеет… Хм, некоторую власть надо мной. Родителям, — произносит Крэйг, повернувшись к Твику, медленно и жадно пожирая его покрасневшее лицо взглядом, — нравится держать детей на привязи. Причина не так важна… Но и сами дети, подсознательно понимая весь абсурд ситуации, лишь играют жертв и заложников, дабы спастись от жестокости, что может быть проявлена к ним из-за непослушания. Твик трогательно улыбается, и что-то в его сердце вдруг взрывается. Что-то вытекает из него бурным фонтаном, будто бы артериальное кровоточение, и Твик, не отрывая от Такера взгляда, медленно протягивает ему руку, оснащенную несколькими браслетами. Крэйг ее пожимает. Рука Твика как всегда мягкая и холодная, влажная в отличие от горячей и сухой руки Крэйга.

Что-то в твоих глазах было так маняще, Что-то в твоей улыбке было так волнующе, Что-то в моем сердце Сказало мне, что у меня должен быть ты.

Но Крэйг, быть может, фетишист. Ему нравятся только такие руки. — Боюсь, это не мой случай, — нервно качает головой Твик. — Но ваши слова… Звучат клево. — Вот как? — безэмоционально приподнимает брови Крэйг. — Что же… Это и не мой случай тоже. Затем следовали переглядывания. Они, бывало, разговаривая с другим, смотрели лишь друг на друга, после чего стыдливо отворачиваясь к собеседнику. Далее было волнение. Крэйг был взволнован встречей с Твиком, как и Твик — с Крэйгом. Когда-то давно… Это было табу. Они не должны были общаться друг с другом по велению отцов, по велению отчаянного страха родительских гнета и гнева, но, повзрослев, парни частично освободились от оков запретов родителей, хоть и не имея толком подходящего шанса освободиться от их влияния полностью. Поэтому их внезапная соблазняющая и волнительная встреча, что где-то глубоко внутри вызывала ноющую боль и инфантильную тревогу, — была запретным плодом, который можно было вкусить лишь в ночи, лишь надев маски незнакомцев, после стольких лет запрета на общение друг с другом… Крэйг мог поклясться: он ни капли алкоголя этой ночью не опробовал, но уже был опьянен сложившейся ситуацией. Людей становилось все больше и больше, переглядывания участились, как и легкие тактильные контакты. Юноши обращались друг к другу исключительно вежливо, используя фамилии, обсуждая сначала исключительно поверхностные темы, как малознакомые, скрывая под ними нечто глубокое и понятное лишь им двоим. Это был флирт. Опасный и травмирующий, соблазнительный и тревожный флирт, и причина ему была только одна — бесконечное множество травм и ран, оставленных неосторожным окружением не так давно… Присутствие людей давило. Луи Армстронг отдал свою позицию расслаблять людей музыкой Мэрилин Монро. Тактильные контакты стали еще откровеннее… И неожиданно Твик ушел. Потеряться в людях столь нелепо… Крэйг не мог в это поверить. Он начал незаметно искать его в толпе, рыская по уборным и ВИП-зонам. Подгоняемый беспокойством, Крэйг вышел на улицу. Заметив у входа Твика, Такер облегченно выдохнул. — Вы курите? — насмешливо спросил он. Твик стоял совершенно богоподобно. На него падал свет от ближайшего фонаря, а также от вывески «Омелы», играя и резвясь приятными разнообразными бликами на светлейших волосах юноши. Накинутая наспех темная и изрядно потрепанная куртка висела на теле безвольно, как если бы с девицы из картины эпохи Ренессанса спадала шаль, еле прикрывающая ее могучее и богатое округлыми формами тело. Твик улыбнулся Такеру так нежно, как никогда мать не улыбалась ему. — Нет… — отвечает Твик. — Просто, — Твик нервно качает головой, — честное слово, присутствие других людей так отвратительно давит! Такой стресс! Крэйг смеется, не задумываясь приподнимая и натягивая на плечо Твика куртку. Внезапно Такер взглянул на нее и вспомнил, как почти то же самое всегда делал, когда им было лет по четырнадцать, и руки Твика слишком дрожали, чтобы как следует застегнуть и надеть верхнюю одежду правильно. Тогда он всегда был таким неугомонным… Но сейчас он более чем спокоен, и это даже несколько пугает. У него ведь ремиссия, да…? — Что же, — понуро произносит Крэйг, встав рядом с Твиком, — могу только согласиться… Сейчас там дурно, а на улице на удивление приятно. Их молчание говорит само за себя. — Даже и не спрашивайте, — усмехается Такер, когда Твик поворачивается к нему и открывает рот, — то, что мы сейчас сбежим — это естественно. Крэйг внимательно следит, как активная мимика Твика ярко выражает счастье. Кажется, почти одновременно они застегивают свои куртки, быстро поправившись, смотрят в последний раз этой ночью на «Омелу» и убегают вглубь ночных огней, озорно смеясь в своей голове, будто двенадцатилетние мальчишки, в неудачный момент вспомнившие тупой, но невероятно смешной анекдот. Мороз щекотал щеки, покрывшиеся пунцой, и никогда на освещенной праздничными огнями улице не было столько людей, столько счастливых улыбок. Чувствовался дух приближающегося торжества… Но меланхолия все равно витала в воздухе. Они, идя по улице, держались на большом расстоянии. Теперь, оставшись наедине, они стали неувереннее в своих действиях, флирте, словах, брошенных взглядах. Толпа людей престала сковывать их истинные чувства, и они вырвались наружу неловкостью. — Вы не говорили, где учитесь… — вдруг начал Твик. Крэйг вздрогнул. — Да… Я учусь в экономическом университете, на факультете юриспруденции. Университет находится в соседнем городе, — Такер утомленно вздохнул, — так что мне каждый день приходится вставать в шесть утра, чтобы доехать до начала занятий… Твик посмеялся, а затем печально отвел взгляд. — Я очень… Очень хочу попробовать себя в юриспруденции… Хотя… Нет, пожалуй не только там. Просто хочу быть нормальным человеком, чтобы отец отпустил меня учиться хоть где-то… — Мне кажется, вы совершенно нормален, — быстро выпаливает Такер. Он тут же усмехается: — А я вот учебой в юриспруденции не очень горю… Отец попросту сказал, что для мужчины хорошим заработком будет либо это, либо таможня. — Вы не выглядите так, будто у вас с отцом хорошие отношения… — Ох, — Крэйг улыбается слегка хмурому Твику, — вообще-то просто отличные. Я каждые выходные выезжаю с ним на рыбалку, смотрю футбольные матчи с ним и его друзьями, хотя ничего из этого мне особо и не нравится… А как дела с этим у вас? — У меня все прекрасно, — понуро фыркает Твик. — Когда взрослеешь, кажется, с родителями легче находить общий язык, — он замолкает на некоторое время. — Хотя… Говорить нечто подобное именно вам — очень больно… — Больно даже думать о своих отношениях с отцом в таком ключе… Но… — Такер тяжко захлебывается в словах. — Нам ведь… Получается лишь нужно думать о них в таком ключе? Твик жмурится до боли в голове. Он резко останавливается, и Такер плавно останавливается тоже. На их макушки уже некоторое время падает редкий снег. Они ведь… Ведь такие взрослые люди. Уже понимающие все взрослые люди. Уже давно преодолевшие сепарацию от родителей люди, так чего они боятся сейчас? Неловкости их первых за несколько лет разлуки встречи и разговора, прежнего гнева родителей или стать свободным, после стольких лет заточения в родительском влиянии…? Или, быть может, все вместе…? — Странновато вышло, когда нам двоим было по пятнадцать лет, — забывшись, молвит Крэйг. — Скажите же…? Мы перестали общаться, не высказав друг другу причину. Мы оба все поняли без слов… И без лишних слов стали незнакомцами. Повзрослев, я понял, что тогда у нас просто не было иного выхода… Мистер Твик, — Крэйг нисколько не смело повернул к себе юношу, что взглянул на него разбито и потерянно, — я хочу быть честным. Что нам мешает признать негативное влияние на нас наших родителей? Почему сейчас мы должны играть «счастливых людей», как когда-то давно, в детстве? Твик широко распахивает глаза, пытаясь вытащить из себя какое-то слово или несколько слов… Крэйг смотрит на его бледное лицо терпеливо и смиренно. — А толку-то от этого? — наконец выдавливает из себя Твик, виновато отвернувшись от Такера. — Вот перестану я убегать от ненависти к своим родителям, признаю их отвратительное влияние на меня, но… Что потом? Меня все равно не отпустят. В прошлом году я совершил попытку суицида, думаете, после такого мои родители дадут мне быть «нормальным»? Все! — восклицает Твик. — Это бессмысленно! Мне это все надоело, но что изменится, если я, как и вы, буду честным?! Они разозлятся, их милость ко мне тут же сойдет на нет, и это будет чудовищно! И это будет чудовищно и в вашем случае! Желаете снова попасться под горячую руку — пожалуйста, сбегайте от вашего установившегося мирного расклада жизни! — Значит… — мрачно говорит Крэйг, будто проигнорировав предыдущие слова Твика. — Хотите продолжать оставаться незнакомцами…? Твик смотрит на Такера невероятно разгневанно и отчаянно. Твик быстрыми шагами уходит от Такера вперед. Такер спешит за Твиком. Странная трагикомедия выходит… — Я этого не говорил! — слегка оскорбленно восклицает Твик, догоняющему его Крэйгу. Они не находят, о чем поговорить теперь. Они лишь прогуливаются в окружении снежинок, медленно скапливающихся на их волосах и плечах. Твик за столь короткое время общения с Такером перенял его привычку наблюдать за оппонентом, поглядывая на него. Твик с непривычной для него наблюдательностью отмечал легкие изменение во внешности Такера. Его зеленые глаза, обрамленные острыми не шибко выразительными ресницами, стали еще зеленее, и столь черные, будто черный жемчуг, волосы не потеряли свою мягкость. Твику казалось поразительным, как все, что можно было бы изучить в Такере, было уже когда-то давно изучено… Улыбка и все трещинки на длинных губах, форма бровей и мимические складки могли бы вполне стать банальностью, но не в случае Твика, которому все хорошо известное не может просто так наскучить. Твик пугливо вздрогнул, когда Такер неожиданно остановился и указал на игровую площадку. — Давайте присядем? Они присели на одну из многочисленных лавочек на игровой площадке. — Насыпало прилично, — ненавизчиво заметил Твик, стряхнув снег с ботинка. — Ну, это же Саус Парк, как никак, — улыбчиво заметил Крэйг. — Вам не холодно? — Ну что вы… — махнул рукой Твик. — Я всего лишь готов укутаться в пару-тройку шуб. Такер засмеялся. Его смех всегда заставлял Твика улыбаться, хотя заразительным смехом как раз обладал только Твик. — Аж захотелось сделать снежного ангела! — озорно воскликнул Твик. — И что вам мешает? — Ну-ну! Мы ведь уже не дети! Такер вздохнул на удивление тяжело, что не укрылось от внимания Твика. Он понуро перевел взгляд на Крэйга, что, заметив повернувшегося к нему Твика, слабо улыбнулся, щурясь от пролетающих мимо глаз снежинок. Твик устало замолчал… Каждый день на протяжении последних пяти лет он выживал в болезненной иллюзии. Один раз Твик, подпитываемой тревогой и страхом, паникой и ужасом бытия, не выдержал издевок бесконечной каторги, на которую сам же себя обрек, и порезал свое запястье куда глубже, чем обычно. Это был осознанный поступок, но спасшим его докторам и родителям Твик говорил, что случившаяся ситуация была погрешностью селфхарма и постоянно дрожащих рук, что неаккуратно порезали излишне сильно. Твик вновь лежал в психиатрической больнице, вновь принимал ненавистные нейролептики и вновь долго восстанавливался. Последнее, что вернуло окончательное ощущение жизни Твику — приглашение Клайда на встречу выпускников. Твик, услышав список гостей, передумал отказываться от приглашения и, даже и не спрашивая разрешения у родителей, сбежал из родительского дома к Крэйгу, думая лишь об Крэйге, желая увидеть лишь Крэйга… Крэйг теперь рядом с ним. Твик корил себя, что не смог признаться ему в собственных чувствах, понуро повернувшись к отчаянному скептицизму… То давление, которому подвергнулся Твик в детстве, погубило его… Но у ведь у каждого должен быть шанс возродиться? Твик поднялся на ноги и, встав перед удивленным Крэйгом, неожиданно упал на спину, начав дергать руками и ногами из стороны в сторону. Такер, до некоторого времени сидевший в недоумении, промычал что-то невнятное, прикрыв глупую улыбку рукой. Твик приподнялся и оценивающе взглянул на своего снежного ангела. Увиденное заставило Твика возмущенно отвернуться к Крэйгу, еле сдерживающему смех. — У меня они никогда не получались, — оскорбленно говорит Твик. — Опыта не хватало. Я в детстве их делал нечасто, боясь простыть. — Как по мне, он просто очарователен, — говорит Крэйг, хихикая. — Скажите, — нахмурившись, произносит Твик, — почему вы всегда меня поддерживали? Даже в том, что у меня получалось отвратительно. За что вы любили меня? Такого неуклюжего и нескладного, шумного и больного ребенка… — Все, что обществу казалось изъянами в вас, мне нравилось. Все, что вы считали недостатками в себе, я любил. Разве так важна причина? — тихо ответил Крэйг, уперевшись щекой об руку. — Я просто чувствовал себя рядом с вами тем, кем всегда хотел себя чувствовать наедине… Ваш голос был самым для меня комфортным звуком, как и прикосновения ваших рук — самыми любимыми ощущениями в мире. Просто нравилось, когда мы вместе. Когда вы говорили или дышали, когда проявляли свои интересные черты характера, мимику, жесты… Не спорю, помимо чистой платонической любви в наших отношениях было много чего, что мы тогда считали смертельным… Но какая уже разница? Я вас любил и, если честно, все еще люблю. Но эта нынешняя драма меня если не бесит, — Крэйг оголяет клыки в грустной улыбке, — то огорчает. Смутившийся и растроганный Твик долго молчит, продолжая сидеть на снегу. Кода Крэйг подает руку, чтобы помочь Твику подняться, он вдруг вскакивает на ноги, сверкая отчаянной смелостью в своих глазах, коей никогда еще не сверкал. Не успевает Крэйг даже подумать, в чем дело, как Твик громким голосом начинает: — П-привет! Меня зовут Твик Твик! А как тебя?! Крэйг нелепо уставился на Твика. — Крэйг Такер…? — Да?! — несдержанно улыбается Твик. Он хлопает в ладоши. — Круто! Я так рад нашему знакомству! Очень рад! Незнакомцы в ночи, два одиноких человека, Мы были незнакомцами в ночи до того момента, Пока не сказали наше первое «Привет!» Крэйг натянуто улыбается, проливая едкие слезы на свои горячие щеки. Он слишком сентиментальный, но что поделать? Похоже это не вина ситуации, а просто его проявившаяся из-за общения с Твиком странная черта характера. Твик протягивает ему дрожащую руку, от которой Крэйг измученно отворачивается. — Мы уже пожимали друг другу руки в баре, — сломленно говорит он. — Я вас на танец приглашаю, — неловко говорит Твик. — Мы пропустили возможность станцевать на выпускном, так что… Талию испугавшегося Твика неожиданно обвивают горячие руки Крэйга. Его теплые лицо и дыхание, влажные глаза оказываются рядом с Твиком, что, прочувствовав всю интимность случая, тут же меланхолично уткнулся в плечо Такера, нежно залившись румянцем. Прошла долгая секунда, и Крэйг своим обычным простуженным голосом запел какую-то песенку Эдит Пиаф, начавшись плавно кружиться с Твиком, оставляя после себя на снегу еле заметные следы. Стало еще морознее, и Твик крепче прижался к Крэйгу, забываясь в спокойствии и умиротворенности вальса. Всю оставшуюся ночь они провели в объятиях друг друга, шатаясь по ночным улицам и напевая ту же самую песню Эдит Пиаф. «Padam, padam»… И впервые за несколько лет они чувствовали такую свободу. Но Крэйг плакал, потому что боялся снова почувствовать физическую боль от рук отца, если тот узнает о Твике. Твик дрожал от страха нового и более радикального круга гиперопеки, если родители узнают о Крэйге. Но Твик и Крэйг все равно шли вперед, отчаянно цепляясь друг за друга. Лишь они в силах разорвать эти мрачные оковы родительского влияния… И ни единая душа им больше не указ.

Мы не знали, Что наша любовь — в шаге от нас, Тепло танца окутало нас, И начиная с этой ночи мы всегда будем вместе. Любовь с первого взгляда, любовь на века Стала правдой Для незнакомцев в ночи.

*** Двадцать пять лет — цифра важная и респектабельная. Кажется, именно с этого возраста и начинается настоящее взросление, ведь большинство в двадцать пять заканчивают свои учебные заведения, покупают или снимают квартиры, идут на работу и заводят из семью. И всего перечисленного Крэйг Такер и Твик Такер могли позволить себе только снимать дешевую однокомнатную квартиру и завести небольшую, но все-таки семью, состоящую из них двоих. Начинать взрослую жизнь очень сложно… Особенно, если ты и твой парень выросли в тепличных и травмирующих условиях, после чего оказавшись без поддержки родителей из-за громкого побега из дома. Бросив экономический университет, Крэйг наконец осуществил свою юношескую мечту поступить в полицейский университет, чтобы стать следователем, попутно подрабатывая официантом. Твик же, к сожалению, не смог осуществить свою мечту и пойти учиться; дабы вытянуть аренду квартиры, свои многочисленные и достаточно дорогие антидепрессанты и другие бытовые нужды Твик пошел работать в издательство, выполняя роль «мальчишки на побегушках», также подрабатывая бариста в самой дальней кофейне от кофейни Ричарда, что, звоня сыну каждый день, никак до него не дозванивался. Твик и Крэйг отдавали работе самих себя. Они часто ели дешевую дрянь, носили по несколько месяцев одни и те же носки и нижнее белье с дырами, каждый день приходили домой изнуренными… Но были счастливы в это нелегкое время. Каждый день танцевали, ударяясь несчастными бедрами об углы столов и тумб в тесной комнате, шутили и бесконечно смеялись, будучи свободными в своих решениях, действиях, словах и совершенно близкими друг с другом. Они больше не были незнакомцы, и навряд ли бы кто-то теперь смог разорвать их крепкие, пропитанные многолетним горем и долгожданным счастьем узы. Они вечно целовались, тянувшись друг к другу на старом и неудобном матрасе, позволяя окутать себя ласками другого. Крэйг прижимался губами к шрамам на запястье Твика; Твик нежно гладил некогда избитое тело Крэйга. Рука в руке, эротичные вздохи заполняли тесную и жаркую комнату… Ночь прошла… Наступило утро.

…любовь была в шаге от нас, Тепло танца окутало нас, И начиная с этой ночи мы всегда будем вместе. Любовь с первого взгляда, любовь на века Стала правдой Для незнакомцев в ночи.