Айль

      

«— Птицы могут летать, создавая крыльями нужное давление под нужным углом. У тебя есть крылья.

— Мне не хватает давления?

— Тебе просто нужно изменить угол...»

      

Мгновения жизни (The Life Before Her Eyes)

             

***

NF — Trauma

      В лицее дни идут за годы, стирая с лица земли все хорошее, что могло быть в обычной школьной жизни. Утро началось с бесконечной усталости и складывалось впечатление словно предыдущий день не успел закончиться. Совсем как в замкнутом кругу сансары дни сменяли друг друга, повторяясь по заезженной пластинке. Феликс тонул в серых буднях, забывая о том кто он и чего хочет от жизни. Были ли эти знания хоть когда-то? Однозначно.       Первый раз попав в балетную академию он пообещал себе, что выступит на большой сцене Гранд-оперы, гордясь тем, чего удалось достичь тяжким трудом и упорством. Но сейчас, оттягивая темный воротник лицейной формы, Феликс отбрасывает тлеющую сигарету в сторону, придавливая ту носком лакированного ботинка, и тихо хмыкает себе под нос из-за невеселых мыслей. Он следует к парадному входу, небрежно растрепывая темные вихри кудрявых волос, а многие ученики оглядываются на него, провожая с заднего двора оценивающими взглядами и завистливыми перешептываниями.       Слово «спокойствие» Феликсу неведомо. Необычная внешность, которая являлась жгучей смесью японских и французских кровей, хуже клейма на лбу, предрекала судьбу изгоя в одном из самых дорогих и элитных учебных заведений Парижа. Разглядывая Эйфелеву башню из окон математического класса, Феликсу думалось о том, что после окончания занятий придется выдвинуться в ее сторону, чтобы ровно в пять часов по полудню залететь в академию балета.       После сигарет во рту оставался мерзкий привкус, и Феликс не хотел думать о том, что вязкая терпкость на языке являлась признаком многодневного голода. Хуже балетмейстера, что был к Феликсу строг сильнее, чем к остальным ученикам их академии, его натренированное тело изнуряли только диеты. Но, стоит отметить, месье Фредерико любил Феликса особой любовью. Даже в Лебозе отдал ведущую роль, которая Феликсу была не по душе. Глупый Зигфрид вводил его в состояние уныния, тогда как образ Одетты притягивал особым магнетизмом, не давая Феликсу уснуть по ночам. Вместо сна он разучивал чужую хореографию. Да так хорошо, что во время занятий раньше балетмейстера замечал ошибки своей партнерши, сильно раздражая этим юную Жизель. Девушка и до этого не пылала к Феликсу искренней симпатией. Мало того, что мальчишка был младше на целых три года, он еще и выглядел многим лучше, чем сама Жизель. Феликс, свойственно молодому возрасту, был стройным и угловатым; без лишних граммов жира на боках, с длинными ногами и гибким станом он походил на грациозную птицу сильнее, чем любая девушка из их академии.       К слову о птичках, многие здесь, в этой злосчастной Франции, были помешаны на подобных сравнениях. Впервые встречая детей у входа в свое святилище директриса балетной академии пророчила им успешное будущее, обзывая детишек птичками да лебедями. Феликсу вот хотелось быть вольной ласточкой, о чем он не преминул вспомнить во время первого занятия, после которого Фредерико называл его только так. В лицее над его принадлежностью к крылатым шутить тоже не забывали. Говорили, что мать Феликса была кукушкой, стараясь соответствовать семейной говорящей фамилии. Felix Aille, по вине судьбы, вынужден был родиться и вырасти кем-то крылатым, благодаря за все фамилию, что дивно была похожа на французское слово ailes. О матери, в общем-то, вспоминать не хотелось, но маленьких детей чужие переживания не заботили, поэтому слухи о том, что женщина не смогла принять уродство собственного сына и бросив его на произвол судьбы, а поточнее — в руки собственной сестры Мишель, — улетела в теплые края искать собственное счастье. Ах лучше бы именно эти россказни были действительностью.       Об уродстве ходили не менее отвратительные разговоры. С непослушной копной угольно-черных волос, грязными веснушками на лице, небольшим ростом и пугающим золотом серой радужки со слов других детей Феликс походил на жалкую пародию полноценного человека. Гадкий утенок, которому не суждено было превратиться в прекрасного лебедя.       Из этого колеса сансары хотелось выйти, наконец-то расправить крылья, о которых вспоминали все вокруг, которым судьбой и родовой фамилией положено расти из острых лопаток, но знать бы только, кем Феликс являлся на самом деле.

Felax — Black Swan with Fake Love (Instrumental)

      

      Птица. И крылья расправить. Вот только единственные птицы в его жизни не лучший пример — мать-кукушка, которой лучше бы не было в его жизни, потому что оставшиеся крохи воспоминаний выжигали слезами глаза в самые темные ночи, лебеди-артисты, которым далеко до птичьей грации и воробьи, которых Феликс подкармливал на школьных переменах.       Но, стоит заметить, что сегодняшний день значительно отличался от тех, что ему предшествовали. После долгих и упорных тренировок балетная академия имела честь презентовать человечеству свою версию «Лебединого озера».       Пуанты привычно сжимали в крепких тисках, а измученные тренировками ноги держались ровно, словно натянутая струна. Прямая осанка, живые выражения на лице и легкая Одетта в его руках. Как же сильно хотелось оказаться на ее месте. Хотелось летать по сцене, время от времени оказываясь в надежных руках, что служили бы опорой. Без сомнений, Феликс был умел в жетешках, но простые прыжки на сцене не шли ни в какое сравнение с парными поддержками, где Одетта летала высоко над сценой, растворяясь в крепких руках.       Погрузившись в раздумья достаточно глубоко, чтобы лишь отдаленно следить за происходящим, Феликс пропустил вступительную сцену, которая плавно перешла в пир. Его сменил вальс, а позже — встреча с «матерью». Па-де-труа прошло мимо его наблюдений, тогда как в па-де-де он был главным элементом. Феликс кожей чувствовал пристальные взгляды из-за которых испытывал неконтролируемую дрожь, что превратила его позвоночник в стальное копье. Осанка держалась все так же идеально, когда во время танца с кубками он поймал самый жадный взгляд в толпе. И после этих карих глаз все смешалось в одно целое. Феликс впал в гипнотический транс, словно уже зная, что ожидало его этим вечером. Вся постановка пролетает мгновенно, пока он идеально заученными движениями исполнял свою роль. В себя Феликс пришел лишь под конец четвертой сцены, проживая апофеоз и умирая с испускающей последнее дыхание Одеттой на руках.       Долгое время в зале стояла оглушительная тишина, пока кто-то из гордых родственников не сорвался на поощрительные хлопки. Овации и крики затопили сознание, Феликс отстраненно наблюдал за тем, как его кареглазое возмездие подошло к Фредерику, в конце разговора незаметно кивнув в его сторону. И это начало конца. Развязка его печальной истории.       Из раздевалки выходить не хотелось. Феликс не спеша прикончил небольшую бутылку прохладной воды, размял задеревеневшие стопы, заменяя изношенные тейпы, и мечтательно завис, представляя, как дома сделает соляные ванночки для ног. От знания того, что должно произойти трусились поджилки. Фредерик уже дважды за последние пятнадцать минут заглядывал в просторную комнату, зыркая на Феликса с явным намеком, но ничего не говорил, тихонько прикрывая за собой дверь. Скорее всего, балетмейстер поджидал его прямо у выхода. Из-за этого становилось еще гаже. О происходящем знали все. Жизель мерзко подхихикивала, приговаривая, что он зря тратит время, когда Феликс устало натягивал на себя любимые треники, а директриса просто закрывала глаза на вопиющее нарушение прав человека, купаясь в деньгах очередного спонсора.       В третий раз Фредерик молчать не стал, схватив Феликса под руку, потащил не сопротивляющегося мальчишку в один из кабинетов преподавателей, что находился на втором этаже академии. В такой поздний час помещения пустовали. Напоследок балетмейстер сочувственно поглазел на уставшего ребенка, погладив при этом по щеке, и торопливо ушел, растворяясь в вечерней темноте вычурных коридоров.

Hozier — To Be Alone

      — Ну здравствуй, мой хороший.       Мужчина, поджидавший его прямо за дверью, явно походил на японца. В раскосых хищных глазах плескалась неприкрытая похоть. Он смерил Феликса взглядом, цыкнул на растянутые спортивные штаны и простую футболку, но явно остался доволен тем, что пряталось под ними.       — Знаешь, что от тебя требуется? Или будем учить?       — Попробуйте, — в горле пересохло. Голос, словно чужой, звучал глухо, пока Феликс деревянными пальцами вжимался в запертую дверь, лелея призрачную надежду в то, что у него получится просочиться сквозь нее и оказаться на другом конце планеты.       — Острый язычок? Себе же делаешь хуже, — мужчина говорил на французском с явным акцентом. В ровной линии черных бровей и янтарном блеске карих глаз узнавалось что-то давно знакомое. В хищном оскале не было почти ничего от нормального человека, и Феликс знал, что из этой комнаты он уже не выйдет прежним.       В бессмысленной попытке спастись от помешательства, его разум затуманился. Чужая речь больше не воспринималась, Феликс видел как двигается тонкая полоска губ, но не слышал ни звука, кроме гулкого биения собственного сердца. Удалось разобрать лишь чужое имя и впервые за шестнадцать лет жизни Феликсу наконец-то пригодилось знание японского. Орочи действительно собирался проглотить его с потрохами, словно маленькую ласточку, упавшую в терновник. Хладнокровный хищник явился по его душу, а Феликс не имел сил сопротивляться.       Неужели вся его жизнь была для этого? Неужели весь пот и слезы, что впитались в паркет танцкласса, привели его сюда? Прямо на колени перед существом более сильным и могущественным, чем он сам.       От осознания собственного бессилия хотелось разреветься. Со стеклянными глазами наблюдая за чужими жилистыми руками, что медленно справлялись с собственной ширинкой, Феликс вдруг подумал о том, что он не первый. И не последний. Что так же, как и он, на коленях перед этим Орочи стоял не первый несовершеннолетний мальчик. Он припоминал, что лет в двенадцать ему пришлось пережить что-то подобное. Тогда перед выступлением тетя Мишель нарядила его в уродливый костюм клубничного оттенка, строго наказала улыбаться от уха до уха и даже позвонила своему любовнику, что без лишних возражений согласился подбросить их в академию на своем бугатти. Феликс помнил чужие касания. Сидя тогда на костлявых старческих коленях, он чувствовал мерзкие руки, исследующие его детское тело и глупо улыбался, глотая раздирающий глотку крик страха.       Неужели придется пережить это снова? Ни за что!       Волна искреннего гнева всколыхнулась глубоко внутри, побуждая Феликса прийти в себя. Проморгавшись, он огляделся вокруг, продолжая послушно прижиматься к ладони, что ласково поглаживала его щеку. Увидев открытое окно и неосмотрительно оставленный на столе нож для писем с красивой резной деревянной ручкой, Феликс послушно открыл рот, пропуская внутрь чужой большой палец, что почти сразу же сильно надавил на корень языка, вызывая легкие рвотные позывы. Вкус чужой кожи оказался ничем не примечательным. От приглушенного запаха сладкого мыла и остатков сигаретного пепла на кончиках узловатых пальцев во рту выделилось больше слюны, и, превозмогая отвратительное ощущение, Феликс громко сглотнул, плотно обхватывая палец побледневшими губами. Он не видел, как улыбнулся Орочи, хватаясь за его волосы, потому что перед глазами стояла только древесная рукоять хорошо заточенного ножа для бумаги. Скорее всего, кто-то из преподавателей занимался документацией за этим столом до того, как началась их постановка.       В себя заставила прийти хлесткая пощечина. Орочи смотрел на Феликса требовательно, желая увидеть исполнение его настоятельной просьбы, но Феликс даже не имел возможности переспросить, потому что мерзкий палец все еще придавливал язык к небу. Страх куда-то пропал. Вмиг еще громче зашумевшее сердце заполнило своим гулом тишину в просторном кабинете и Феликс впервые захотел сражаться. Пойти против системы всегда страшно, но когда вселенная все не дает встать с колен, придавливая к сырой земле, бунт остается единственным выходом.       Было ли Феликсу что терять?       Он любил свою комнату, в которую вложил всю свою душу. Проигрыватель для пластинок, на который он копил почти год, был его главным сокровищем. На барахолках он покупал пластинки Ланы, Викенда и Драконов. Еще Феликс любил коллекцию книг, что хранились в стареньком антикварном серванте. Предмет мебели достался ему в наследие от матери и это казалось жестоким плевком прямо в лицо, потому что кроме него у Феликса не было даже фотографий с лицом этой женщины. В этом серванте покоились совершенно разные книги. Иногда было настроение почитать что-то типа «Путь к успеху за 7 дней», хотя ни одним из советов за свою недолгую жизнь Феликс не удосужился воспользоваться. Временами к себе манили фантазийные истории с романтическим и очень предсказуемым сюжетом, еще реже — детективная классика типа Агаты Кристи или Бориса Акунина. Но самыми любимыми оставались труды Лавкрафта, зачитанные до дыр готические романы с его руки и старинный сборник «Тысяча и одна ночь», который он смог незаметно одолжить из библиотеки бабушки. Еще стоило вспомнить раритетную мыльницу, которая делала невероятно атмосферные снимки, но та последнее время и так дышала на ладан, поэтому Феликсу казалось, что к этой вещице привязываться не стоит.       На этом все.       Полнейшая пустота.       Друзей, которых он хотел бы видеть в своем далеком и не совсем реальном будущем не существовало. Он был мечтательным одиночкой и другие люди в его жизни являлись лишними.       Значит, терять было нечего.       Эта мысль вернула его в реальный мир. Орочи уже толкался своим членом в его послушно открытый рот. Почему не сопротивлялся? Глупо признаваться, но мысли были заняты другим. К спасительной вещице на столе было несколько мучительно далеких метров. Рассеянным взглядом Феликс заметил небрежно брошенную сумку на его пути, просчитал траекторию движения, запоминая наличие преграды. Осмотрел легко покачивающиеся занавески, обратил внимание на книги, что позволяли окну оставаться открытым. А спустя секунду резко сомкнул челюсти на чужой горьковатой плоти, вырывая из взрослого мужчины разъяренный крик. Крови не было, но режущая боль заставила тело Орочи согнуться от боли. Не теряя драгоценного времени, Феликс схватил нож со стола чтобы, со всей имеющейся силой, вогнать лезвие в не вовремя попавшуюся под траекторию его хаотичных ударов руку. Взвыв раненным зверем, мужчина свалился на колени, вдогонку получив по затылку отброшенной книгой. Второй этаж казался неприступной крепостью, когда Феликс выглянул из окна чтобы оценить высоту. Стены старинного здания ухудшали ситуацию, но сломанные ноги в данный момент пугали меньше всего. Чувствуя надвигающееся со спины возмездие, Феликс, не давая себе думать о лишнем, вылетел из окна, приземляясь на согнутые в коленях ноги, помогая телу сгруппироваться перекатом через плечо. Орочи почти не орал ему вслед. Лишь пообещал, что заставит пожалеть о содеянном и притих, набирая кого-то по телефону. Феликсу было все-равно.       Продолжая сжимать в нервной хватке орудие возмездия, на чистом адреналине Феликс слетел по ступеням парадного входа, не обращая внимания на глядящих ему вслед людей. Перед глазами плыло, и, осоловело моргая, Феликс пытался рассмотреть толпу, медленно погружающуюся в хаос.

Lana Del Rey — The Blackest Day

      Здесь ему больше не место.       Эта жизнь теперь не его.       Проходящий мимо академии человек случайно задел его плечом, куда-то торопясь, и одним нервным движением Феликс бесконтрольно задел ножом рукав странного халата в который мужчина был облачен. От осознания содеянного только что затряслись колени и холодное оружие выпало из ослабевших рук. Медленно оседая на пол, Феликс наблюдал за человеком, что неспешно развернулся к нему лицом, цокая из-за испорченной вещи. Ярко рыжие волосы были чужеродными в строгом образе восточного самурая настолько, что юноша мог лишь глупо хохотнуть из-за этой мысли. Страна восходящего солнца не хотела отпускать Феликса на волю.       — Ты хоть понял, что сейчас сделал? — мужчина даже не смотрел в его сторону, вместо этого с сожалением разглядывая порванный рукав. — Это же мое любимое хаори! В этой ебучей Франции мне такого не найти.       Феликсу казалось, что пострадавший человек и вовсе о нем забыл, поэтому продолжал глупо сидеть посреди тротуара, забыв о надобности бежать.       — Это ты тут переполох устроил? — незнакомец оглянулся на окна академии в которых носились люди, а потом резко перевел цепкий взгляд прямо на метиса, вглядываясь в затуманенные паникой глаза. — Любопытненько.              Не говоря больше ни слова он, подхватив Феликса под задницу, закинул его на свое плечо, не встречая ни капли сопротивления в ответ. Мальчишка полностью отключился от реальности, утопая в веренице гадких воспоминаний, что отпечатались в его памяти на всю дальнейшую жизнь. Он жалел сейчас только об одном. Кареглазый ублюдок остался жив, и, подлечив полученные раны, снова возьмется за старое. То, что ошибочно рыжеволосый мужчина принял за панику являлось чистой яростью. Если бы не это странное знакомство, Феликс вернулся бы в академию чтобы закончить начатую казнь. А после — сам бы сдался органам власти, потому что его жизнь больше не имела для него смысла.       — Малявка, ты там только паничку не лови. Договорились? Сейчас принесем тебя домой, умоем, напоим и сможешь поплакаться на моем плече.       Феликс не понимал о чем говорит этот человек. Зачем ему плакать? Внутри не осталось ярких эмоций. Только жгучая ненависть, направленная на жестокий мир. Чужая вседозволенность бесила до трясучки, а мысль о количестве несовершеннолетних детей, чьи судьбы были покалечены так бессовестно, вызывала рвотные позывы, которые получалось сдерживать с особым трудом.       Самурай, коим Феликс обозвал мужчину в своих мыслях, нес его на плече предельно осторожно. Болтал о какой-то Аканэ, либо описывал что-то темно-красное, — Феликс не мог понять наверняка, — отвлеченно размахивая крепкой кистью правой руки, выдающей в нем способного мечника.       Как Феликс знал такое?       Несколько лет назад они ставили танцевальный спектакль, написанный по сценарию его «горячо любимой» директрисы, где ему выпала роль кисэн. Феликс играл мальчишку, который вынужден был притворяться девушкой, чтобы соблазнить и убить богатого дворянина во время показательного танца Комму. Увлекшись подобной тематикой, Феликс почти год отходил на занятия по танцам с холодным оружием и насмотрелся на людей, что были мастерами этого дела. Обычно запястья у них были толстыми и жилистыми, но очень подвижными и гибкими. Руки должны были удержать внушительный вес орудия, но двигаться так быстро, как порхающие крылья бабочки.       Помимо этого он часто просматривал разные видео-уроки, ролики с выступлениями корейских артистов и как-то раз даже ходил в цирк, где одним из главных номеров был танец с саблями. Холодное оружие вызывало восхищение и трепет. Плавные но хищные линии смертельно опасного лезвия, резные легкие и тяжелые рукояти, значимые гравировки или оружие оставленное безымянным, — Феликс считал это искусством. Именно поэтому мастерство Самурая было определено так легко.       — Катана или кинжалы? — после долгого молчания и безмолвной истерики голос хрипел и звучал очень тихо, заглушаемый шумом многолюдной улицы.       Самурай запнулся лишь на секунду, Феликс заметил, как сбился чужой шаг, удивленно фыркнул, но ничего не сказал, ожидая ответа.       — Кинжалы. И катана, — голос рыжеволосого мужчины больше не звучал так весело. Он стряхнул Феликса на ноги, ухватился за угловатые плечи и всмотрелся в холодные серые глаза. — Так, малявка, хозяин убьет меня, если я притащу домой крысу. Ты откуда весь такой испуганный выпорхнул, а?       — Из балетной академии, — чужие плечи мужчина отпустил, скрещивая руки на своей широкой груди.       — Ага, а я королева Англии, пусть она живет вечно.       — Я не вру, — Феликс не видел смысла оправдываться. Прищурившись, Самурай нервно захохотал, пятерней зарываясь в растрепанные рыжие пряди.       — Малявка, ты выглядишь пипец как подозрительно. Не заливай мне, ок? Глаза у тебя, как у мертвеца, еще и худющий капец. Кости выпирают. Ты когда кушал последний раз? В предыдущем столетии?       — Если ты хочешь услышать ответы на свои вопросы, то тебе стоит поменьше говорить.       — Малец, ты что-то попутал, — в ответ ему только заторможено моргнули.       Феликс хотел было возмутиться, настоять на своем и задать очень своевременный вопрос о том, куда они держали путь все это время, но Самурай снова фыркнул себе под нос, сплюнул на землю, и уже привычным движением подхватил мальчишку на свое плечо, не обращая внимания на сопротивление.       — Сам виноват, коротышка. Вот был бы ты обычным балерунчиком, я бы и слова тебе не сказал. А ты у нас тут по улице с ножом бегаешь, кидаясь на прохожих. О катанах спрашиваешь и от ответов на мои вопросы увиливаешь. Покажу-ка я тебя Кииоши, пусть он с тобой разбирается. Может хотя бы мина его перестанет быть такой кислой…       Мужчина и дальше продолжал бормотать себе что-то под нос, не обращая внимания на то, что Феликс окончательно расслабился на его плече, задумавшись о насущном. Мимо промелькнуло багряное пятно и в следующую секунду тощая задница метиса очутилась на кожаном сиденье хорошенького кабриолета. Рыжеволосый мужчина как раз устраивался за рулем, поглаживая дверь и приговаривая что-то о послушной девочке, которая его дождалась.       Аканэ оказалась пятым воплощением Шевроле Корветт.       Тяжесть всего произошедшего опустилась на хрупкие плечи Феликса уже в дороге. Провожая мелькающие мимо центральные улочки Парижа, он понял о чем говорил незнакомец. Волна тревоги все неистовей нарастала глубоко в его груди, заставляя поледеневшие руки дрожать от неконтролируемого страха. Феликс старался выровнять дыхание, считая фонари, встречающиеся им по дороге, а мужчина рядом с ним вовсе не замечал чужого состояния, громко подпевая какой-то завирусившейся на радио песне.       Самурай оказался невероятным человеком. Спустя пол часа он припарковался у какого-то старого монастыря загородом, спокойно закурил, выкручивая на максимум звук, когда по радио заиграла песня Ланы Дель Рей, и испуганно вздрогнул, когда, повернув голову вправо. Только сейчас он заметил Феликса, который все это время тихо сидел на пассажирском сиденье его кабриолета.       — О тебе-то я забыл, — рыжеволосый кивнул сам себе, сказал Феликсу выходить из машины, пока сам спешно набирал кому-то смс, выпрыгивая из кабриолета через верх, не утруждаясь открытием дверей. — Пойдем-пойдем, малявка.       Хотел ли Феликс следовать за этим человеком? Готов ли был отдать свою жизнь в чужие руки? А было ли у него желание броситься в бега и бездарно растратить свою жизнь на прятки?       Послушно, словно дрессированный пес, Феликс без лишних слов последовал за человеком, что возможно мог перевернуть его жизнь с ног на голову. Мальчишка пока еще не осознавал, что собственноручно сделал это чуть меньше часа назад.       — Ты говорил о Кииоши. Кто он? — минуя высокие кованные ворота с надписями на латыни, Феликс рассматривал ухоженные тропинки и крохотную центральную площадь прямо перед монастырем. Над всем этим архитектурным старьем возвышалось распятие, и Феликс не смог удержать дрожь, пробежавшуюся по позвоночнику.       — Забудь это имя. Он скажет называть его Господином и ты должен слушаться, если хочешь остаться, — Феликс не понимал такой секретности. Не мог даже предположить, что именно они делали в святом месте, но согласно покивал головой, отчаянно желая быть спасенным.       — Господин. Я запомню.

Sting — Shape Of My Heart

      Вечер заканчивался очень странно. Парковая территория у монастыря окрасилась в закатный багрянец, Феликс одолжил у мужчины сигарету и только тогда решил узнать чужое имя.       Минхо в действительности оказался самым странным человеком в его жизни. И был пока что единственным, потому что Феликс предпочитал забыть все, что было до, начиная жизнь с чистого листа.       — Мне, конечно, понравилось называть тебя малявкой, но ты же когда-то вырастешь. Как тебя-то величать, бывший артист балета? — за несколько часов их общения Феликс успел отучить Минхо от неприятного слова «балерун», и, наслаждаясь тишиной пустынного места, он лишь тихо подхихикивал на истории мужчины о том, как он выслеживал понравившегося ему рыжего кота в переулке рядом с его балетной академией.       — Феликс, — он устало кивнул собственным мыслям, вспоминая о том, что долгожданные ванночки для ног сделать сегодня не получится. — Так что, получается, нас свела кошка?       — Судьба, Ликси, судьба.

***

      Утро следующего дня выдалось не самым приятным, но, впервые отведавший фастфуда, который завалялся у Минхо на заначке, Феликс не смел жаловаться на пробуждение с первой рассветной зарей, чувствуя себя непривычно сытым.       На старом матрасе спать было невозможно, но, утомленный пережитым, Феликс уснул в считанные секунды. И лишь благодаря новому незнакомому мужчине, который был виновен в его раннем пробуждении, Феликс узнал, что его постигла участь пресловутой принцессы на горошине. Только вот вместо горошины он несколько продолжительных часов проспал над чемоданом со смертельно опасным оружием. Феликс разбирался в огнестрельном многим хуже, чем в холодном. Поэтому, заплывшим после сна взглядом, он разглядывал матовую рукоятку неизвестного ему пистолета у себя под носом с немым благоговением.       Мужчину, казалось, его присутствие совсем не заботило. Феликс слышал, как Минхо тихо копошится на крыльце, выкуривая спасительную для ранних часов сигарету, пока темноволосый азиат с легкой сединой у висков безмолвно разбирался с собственным пистолетом. От взгляда на огнестрельное оружие бросало в дрожь, но Феликс старался держаться стойко, боясь вызвать у мужчины раздражение своим детским поведением.              — Вы… Господин? — хаотичные мысли в голове неспешно становились на свои места.       В укромном домике в отдалении от монастыря было только одно помещение с двумя односпальными кроватями, холодильником и ржавым душем с невероятно чистой водой, что отдавала хлоркой. Так что человек перед ним был именно тем, кого они с Минхо ждали.       Вытянувшись во весь рост, зачаровывая строгим взглядом, мужчина оглядел мальчишку за несколько секунд, подмечая разорванные уголки губ, которые сам Феликс почти не чувствовал, потрепанные одежды и необычные серые глаза с золотистой каемкой.       — Хочешь называть меня Господином? — мужчина саркастично хмыкнул, дергая уголком губ, и Феликс еще не знал, что этот вид улыбки — единственный, который ему разрешено будет увидеть на протяжении целого года.       Мужчина осмотрел его как-то по-другому и стал совсем расслаблено, вальяжно поправляя высокий ворот плотно застегнутой на все пуговицы черной рубахи, что скрывал почти всю его шею.       Кииоши.       Имел ли Феликс право называть этого мужчину таким именем?       Именно этому человеку он был обязан своей новой жизнью. И если единственной его задачей было обращение к спасителю желанным ему образом, Феликс не видел причин противиться. Но на вопрос он ответил честно:       — Не хочу, — смотря прямо в черные глаза, стараясь противостоять неловкому чувству собственной ничтожности.       — Но будешь, — Феликс не был уверен, спрашивал мужчина или утверждал, но ответить больше ничего не получилось, потому что, сгорающий от скуки, Минхо не спеша вошел в помещение, желая всем доброго утра. По выражению на лице стоящего над его душой мужчины, Феликс понял, что Минхо говорил это не впервые за сегодняшнее утро.       Вплоть до самого обеда Господин не произнес больше ни слова. Он только хмыкал и кивал на сведения, что Минхо вываливал на него в хаотичном порядке на столь быстром японском, что Феликсу удавалось уловить лишь отголоски всей сути. Личности этих мужчин мальчишке не нравились. Жилистые руки, выдавали в них умелых бойцов, пять чемоданов с оружием и патронами были спрятаны под кроватями, а поджарое тело Минхо украшали страшные шрамы, — тот, не стесняясь, ходил в боксерах все утро, пока Господин не швырнул хаори ему прямо в лицо. Картина вырисовывалась крайне опасная.       Ввязываться в этот мир Феликсу не хотелось. От любезной тетушки Мишель он знал, что его отец когда-то состоял в клане якудза, и что его родная мать достаточно настрадалась из-за этого факта за всю свою недолгую жизнь.       Но выбор у Феликса был. Конечно.       Он заметил тайник, спрятанный под половицей, где мужчины скорее всего хранили деньги. Знал, что, украв оружие, сможет продать его где-то в подворотнях за некрупные суммы, имея достаточно сил, чтобы защитить себя. Ко всему прочему за ним даже не следили. Господин, казалось, вовсе не считал его за человека, словно Минхо принес с улицы ничем не примечательного надоедливого щенка.       Подобное отношение к себе оскорбляло. Стоит заметить, Феликс даже не смел надеяться, что его примут с распростертыми объятиями или зацелуют в обе щеки по добрым традициям французских мафиози.       От поцелуев Феликс, возможно, даже не отказался бы.       Господин был красив.       Крепкий стан, укрытый плотной тканью чернильного пиджака, который мужчина не снимал на протяжении целого дня. Андеркат, не скрывающий легкой седины и открывающий вид на широкий лоб с прямыми суровыми бровями, что вечно изгибались в выражении раздражения или усталости. Глаза у мужчины были самой пугающей частью его лица. Не в сравнении с вечным игнорированием всего, что вылетало у Феликса изо рта, Господин казалось вовсе не отводил от него своего строгого взгляда. Особенно в моменты, когда думал, что Феликс не замечает. Но мерзкие мурашки, щекочущие поясницу, появлялись каждый раз, как только хищный взгляд цеплялся за кудрявый затылок. Господин его оценивал, рассматривал и словно привыкал.       Феликс делал все то же в ответ.       И, засматриваясь, понимал, что мужчина притягивает к себе словно магнит. От затаенной в его мышцах силы дрожали колени. Феликс подолгу заглядывался на чужие руки, увитые вереницей вен, пока мужчина спокойно справлялся с легким перекусом для них всех или расслаблено сидел за крохотным столом у окошка, обхватывая горячую кружку с кофе этими привлекательными ладонями.       Феликсу нравилась загадочность.       В нутро Господина хотелось залезть, нагло покопаться и вытянуть на поверхность то горячее и хищное, что пряталось на дне его беспросветно черных зрачков.       Феликса отталкивал лишь чужой характер. Мужчина оказался молчаливым и раздражительным. Он полностью игнорировал Минхо, а тот, казалось, был привычным к подобному отношению, поэтому охотно разговаривал либо с собой, либо с Феликсом. Господин раздражался каждый раз, когда Феликс неумышленно попадался ему на глаза, чего невозможно было избежать в их крохотной комнатушке, постоянно проверял телефон, отправляя кому-то короткие сообщения, и напряженно всматривался в окно с отрешенным выражением на лице. Из-за подобного отношения Феликс чувствовал себя виноватым. Чтобы сбросить с себя оковы неловкости хотелось извиниться, но мальчишка предпочитал лишний раз не привлекать к себе внимания.       Ближе к вечеру Господин засобирался куда-то, Феликс в тот момент был увлечен рассматриванием мини-библиотеки с двумя неизвестными ему книгами на японском и целой стопкой документов на французском. Феликс вообще удивился, что к подобным бумажкам его подпустили, но этот факт означал лишь то, что с этими людьми в одной лодке он застрял до конца своей жизни. Господин неспешно поправлял запонки на черной льняной рубашке, в то время как, оторвавшись от книг, Феликс подошел к нему со спины, решаясь помочь поправить топорщащийся воротник пиджака. Мальчишка успел подумать о том, что так близко их разница в росте была еще более заметной и своим носом он мог уткнуться мужчине между лопаток, когда Господин не дал завершить ему эту мысль, разворачиваясь слишком резко, чтобы в следующую секунду прижать его к входной двери всем телом. Замерзшие руки оказались в плену чужих, Феликс больно ударился затылком, но посмотрел на мужчину открыто, боясь получить еще за что-то.       — Что ты собирался сделать?       — Я хотел поправить Ваш воротник, но не знал имею ли на это право, поэтому запнулся прежде чем спросить разрешения. Извините, — под чужим яростным взглядом невозможно было не чувствовать себя виноватым. Видя бурю эмоций в чужих глазах, Феликс понимал, что ошибочно решил, будто этот мужчина являлся спокойным и степенным человеком. Весь темперамент крылся под замками, словно зверь, надежно запрятанный, но готовый к смертельному прыжку в любую минуту.       — Никогда не касайся меня, — мужчина еще раз рассмотрел необычные для азиата глаза, впитал в себя чужой испуг и хмыкнул на стыдливый румянец, что окрасил не только веснушчатые щеки, но и хрупкую шею. Подумав еще секунду, он добавил: — Только если я не разрешу.       Словно ничего не произошло, он продолжил собираться, забирая с полки, которую Феликс обозвал мини-библиотекой кое-какие документы, подозвал Минхо к себе, тихо сообщая что-то на ухо, и, не сказав мальчишке больше ни слова, ушел, обещая вернуться к полуночи.       Произошедшее заставило Феликса разнервничаться. Он не мог понять, что именно испытал, находясь к опасному человеку так запредельно близко. Несмотря на приятную, почти ангельскую внешность, с аккуратными и мягкими чертами лица, все в чужом поведении кричало о истинной остроте его сущности. Феликс не понимал, как в ком-то настолько красивом могло крыться столько гнилой и пылающей жестокости. На руках белели следы чужой твердой хватки, что совсем скоро обещали превратиться в уродливые синяки. Феликс тихо сообщил Минхо, что уйдет ненадолго прогуляться, и, торопясь, вышел за хлипкую дверь, по одной из узких тропинок сбегая ближе к монастырю. Территория здесь была ухоженной и тихой. Издалека доносились негромкие разговоры, поэтому Феликс свернул в противоположную сторону, не зная, позволено ли ему пересекаться с другими людьми. Недалеко от их домика нашелся совсем крошечный ручеек, немногим дальше — маленькая каплица с зажженными благовониями и завядшими цветами у небольшой статуи Девы Марии. Здесь было очень тихо. Издалека доносилось лишь журчание ручейка, и, не боясь запачкать потрепанные жизнью штаны, Феликс присел прямо на зеленеющую траву, рассматривая перистые тучи, быстро летящие по полотну синеющего неба.       Жизнь не стояла на месте. Феликс не боялся изменений. Не боялся и того, что его будут искать. Страшнее всего было забвение. Он с горечью надеялся, что тетушка пустит хотя бы одну пустую слезу, осознав пропажу племянника. Верил в то, что кареглазый насильник будет вспоминать о нем во время очередных неудач, негодуя, что мелкий мальчишка сумел пойти против его воли. И мечтал, что его горячо любимая мать, наблюдая за ним в другом мире, гордилась тем, каким человеком он вырос.       Феликсу не хотелось существовать. Он устал боятся, подстраиваться и подыгрывать. Ему хотелось забрать главную роль в этой постановке жизни, прыгнуть со скалы, и, расправив крылья, устремиться ввысь, чтобы насладиться свободой которой у него никогда не было.       Феликсу хотелось жить.