Айль

      

«Я бросился вперёд с уверенностью,

где же она сейчас?

Смело пошёл,

но почему вдруг стало страшно?

Вы все, уйдите с моего пути!

(А может мне самому уйти?)

Я в правильном направлении.

(Я слишком напуган)

Просто подождите и вы увидите.

(Смогу ли я сделать это?)

Я так боюсь потеряться в этих словах.»

Stray Kids — Side Effects

***

      Феликса пугало многое. Он тревожился из-за причудливых теней, что отбрасывало старое дерево у окна его комнаты. Вздрагивал каждый раз, когда, спускаясь на кухню, предпоследняя ступень жалобно скрипела под его маленькой ступней. Он не мог спокойно выходить из комнаты, боясь случайно пересечься с Господином, который навевал лишь благоговейный трепет.       Феликсу нравилось общаться. Ему нравился Минхо, который никогда не говорил по сути и очень умело притворялся придворным шутом, которым по натуре он не мог быть никогда. Ему нравилось дерзкое общение, острые шутки и глупые намёки. Ему нравилось чувство жизни, которое нёс Минхо на своих плечах вместо плаща, скрываясь от гнилого запаха разложения, что преследовал каждый его шаг.       Феликс не был глупым. Он знал, что Минхо не любит шутить и смеяться, он знал, что дворецкий Бан умел не только правильно разложить столовые приборы, но и выдавить глаз десертной ложкой. И также он знал, что Господин Кииоши никогда не был благодетелем, что раскидывался добротой словно ненужной вещью.       Вещью должен был стать сам Феликс. Орудием смерти, надежным клинком в крепкой руке и верной тростью, что всегда станет опорой более сильному.       Стремительно пустой особняк превращался для Феликса в настоящий дом. Несмотря на изысканный декор и тщательно подобранные дизайнерские украшения, в помещениях звенела оглушающая тишина. Место необжитое и, очевидно, его Господин не считал это место родным, воспринимая особняк как малозначимое место для сна и перекуса. Феликс же так не думал. Он влюбился в вереницы бесконечных виноградных полей, в холодящую пустоту комнат, в громадный камин в гостиной, который не зажигался, кажется, ни разу, в опрятный сад, и в людей, работающих на господина Хвана. Он влюбился в новую жизнь, подаренную легким взмахом руки. Руки человека, который, по-видимому, знал цену чужим жизням. Потому что сам использовал их как разменную монету.       Каждую ночь, закрывая глаза, он боялся не открыть их больше, отдавшись густой и зловонной пустоте своего прошлого. Ему снилась мама. Ему снилась тоска и душевная боль. Ему снилась любовь и преданность, которой не было у него никогда.       Громкое эхо шагов разносилось по пустому залу. Роскошный свод многовекового здания, пестреющий искусными фресками, пугал ребенка своим величием. Пышный и холодный, он хранил в себе слишком много веков грусти и страданий. Красный бархат роскошных стен, изысканная лепнина и манящий запах дорогих духов. Феликс сильнее схватился за родную руку, окутанную бархатной тканью черной перчатки, стараясь незаметно оглядеться по сторонам, едва поспевая за мамой. Широким шагом женщина спешила к безлюдному гардеробу, боясь опоздать к началу балета. Людей вокруг почти не осталось, вся толпа успела рассосаться по своим местам, но, несмотря на это, мать нервно озиралась по сторонам, опасаясь увидеть пугающе знакомый силуэт за мраморными колоннами главного зала.       Феликс не понимал, что происходило. От спешки он чувствовал удушающий жар, поднимающийся к горлу и сковывающий все тело. Выглаженная рубашка со стоячим воротником неприятно льнула к взмокшей спине. Натали, увидев напряжение своего ребенка, граничащее с истерикой, улыбнулась ему подбадривающе, словно мазнула поцелуем ласковых глаз, отдала гардеробный номерок на хранение, и стойко продолжила почти бежать, теперь уже в сторону их ложа.       Вся нервозность, что скапливались в воздухе, неожиданно пропала вместе с потухшим светом холодных софитов, утонув в темноте менее страшной, чем то, что могло скрываться в ее тенях. В предвкушении ребенок заерзал на неудобном сиденье и снова покосился на маму. Взгляд упал на напряженную складку между бровей. Он залюбовался ее холодным, слегка нахмуренным лицом, и жгучая тоска опалила все его внутренности. Натали почувствовала чужой блуждающий взгляд, трепетно наклонилась к Феликсу ближе, оставляя на веснушчатой щеке, горящей от тревоги, легкий поцелуй, стерла остатки красной глянцевой помады, и снова вернула все свое внимание сцене, оставляя маленькую ладошку в объятьях своей собственной, согревая ту черным бархатом ткани.       Этот балет Феликсу не был знаком. Точнее, он видел то, чего не могло быть на самом деле. В центре сцены он – невысокий и стройный, словно молодая береза – порхал среди дорогих декораций Оперы Гарнье, успешно скрывая предательскую дрожь от страха и плохого предчувствия. Снова обеспокоено повернувшись в сторону матери он больше не смог рассмотреть ее лица. Феликс оглянулся по сторонам, оттянул воротник, что словно удавка сдавливал его горло, но не заметил больше ничего подозрительного. Первый час Лебединого озера незаметно подходил к концу, и капельдинер объявил антракт, приглашая всех на выход из зала. Натали, почему-то, медлила. Снова оглядываясь по сторонам, она нервно притянула Феликса ближе к себе, стараясь держаться поближе к стене.       Но это ее не спасло.       Они пересеклись с ним на лестнице. Со стороны приоткрытых парадных дверей в холл забежал холодный ветер, облизывая ребенку спину. Несмотря на возникший страх, Феликс не спрятался за надежной спиной родного человека, а вышел вперед, закрывая Натали собой. Вспомнить лицо никак не выходило, но Феликс, словно наяву, увидел эти мерзкие глаза, хищно глядящие на его мать.       Отец. Нет! Чужой мужчина.       Этот неизвестный потянулся к вихрям угольных волос ребенка, но получил хлесткий удар по руке. Мама на страже и мама не даст в обиду. Оскалив клыки, укрытые за миловидной маской беззащитной женщины, она спрятала Феликса в своих руках, давая понять, что будет биться до последнего.       Мужчина, прищурив глаза, сказал только одно:       — Я заберу его, когда придет время. Играй в куколки пока можешь, — намекая на красивый бант, повязанный на хрупкой шейке вместо бабочки.       Феликс жадно ухватил ртом воздух, барахтаясь в простынях, и осоловело уставился на улыбающегося Кристофера. Сонливость сняло, как рукой. Холодное выражение лица с дежурной улыбкой начинало пугать Феликса сильнее, чем воспоминания из детства. Мужчина вежливо пожелал ему доброго утра, ожидая, когда Феликс встанет с постели, чтобы огласить тому расписание на сегодняшний день и вместе с тем помочь обработать ушибы.       Уже вторую неделю, получивший дозволение на любые вольности, Минхо измывался над молодым телом, прикрывая своеобразные экзекуции хорошо знакомым Феликсу словом «тренировка». Мужчина оказался для юноши самым противоречивым и изматывающим человеком в доме Господина Кииоши. В нём сочетались резкость и мягкость, жестокость и забота, страсть и равнодушие, которые менялись местами так стремительно, что мальчишке порой казалось, будто он живёт в каком-то странном, но притягательном кошмаре. Их тренировки начались сразу, как только Феликсу позволили вставать на обе ноги после травмы колена. И с тех пор не прекращались ни на день.       Утро неизменно начиналось с разминки во дворе особняка. Свежий воздух виноградников обжигал лёгкие, но едва ли давал сил – Минхо не жалел его с самого начала. Казалось, рыжеволосый мужчина с удовольствием наслаждался чужой слабостью, втаптывая её в землю, чтобы увидеть, как она превращается в силу. Первые дни были адом. Феликс падал, скользил по мокрой от росы траве, задыхался и срывался на судорожные кашли, пока Минхо, равнодушно прислонившись к каменной ограде, небрежно жевал травинку, наблюдая за тем, как мальчишка изо всех сил пытается встать на дрожащих ногах.       — Если можешь стоять – можешь драться, — его голос, как всегда, звучал лениво, но глаза блестели опасно, как у хищника перед прыжком.       Занятия по кендо стали лишь вершиной айсберга. То, что начиналось с отработки базовых ударов и стойки, вскоре переросло в полноценные схватки. Минхо не держал себя в рамках – его бамбуковый меч обрушивался на Феликса с такой силой, что руки мальчишки покрылись мозолями и синяками уже на второй день. Он учил его терпеть боль, ловить моменты слабости противника и бить без колебаний.       — Ты слишком мягкий, — говорил Минхо после каждого спарринга, стоя над Феликсом, поверженным в пыль, и подавая ему руку лишь после минутной паузы, чтобы мальчишка почувствовал себя полностью раздавленным. — Так ты никого не защитишь. Особенно себя.       Минхо никогда не кричал и не показывал раздражения, но его жёсткость была холодной и беспощадной. Он проверял пределы Феликса, растягивая их каждый день. В ход шли не только физические нагрузки, но и постоянные провокации: резкие удары по кистям, когда мальчишка терял концентрацию, или неожиданные подножки во время тренировок по рукопашному бою.       Но при всей этой жестокости в Минхо было что-то странно ободряющее. Он мог внезапно подкинуть Феликсу полотенце после особенно тяжёлой тренировки или угостить его холодным лимонадом, лениво плюхнувшись рядом на траву и смотря в небо. Эти моменты были редкими и короткими, но именно они не позволяли мальчишке возненавидеть своего наставника.       Минхо – огонь, от которого невозможно было отстраниться. И Феликс с каждой тренировкой чувствовал, как этот огонь выжигает его слабость, оставляя только голую сталь.       Если Минхо был огнём, то Кристофер – ледяным лезвием, точным и безжалостным. Его тренировки не оставляли на теле Феликса синяков, но морально выматывали так же сильно, если не сильнее. Дворецкий был образцом идеальной дисциплины, и именно это делало его опасным.       Каждое утро, после изнуряющих физических тренировок с Минхо, Феликс попадал в безупречно организованный ад Кристофера. В кабинете с массивным дубовым столом, где всегда пахло кожей и старым деревом, он учил мальчишку всему, что должен был знать человек, стоящий рядом с Господином Кииоши.       — Начнём с малого. Какой порядок подачи блюд на официальном приёме? — спрашивал Кристофер, расставляя перед ним сервировочные тарелки, словно инструменты пытки.       За неправильный ответ следовал лёгкий, но унизительный удар указкой по пальцам. Не сильно, но достаточно, чтобы запомнить ошибку. Он учил не только этикету, но и внимательности, способности считывать людей и понимать, что скрывается за их словами и жестами.       — Мир, в который тебя ввёл Господин, — говорил он однажды, когда Феликс с трудом запоминал очередной список французских вин, — держится на лжи и манипуляциях. Ты либо научишься видеть их насквозь, либо станешь их жертвой. И я не позволю тебе опозорить семью.       Кристофер никогда не поднимал голоса и никогда не повторял дважды. В его словах и действиях была пугающая точность, словно он был машиной, отточенной до совершенства. Феликс понимал, что в прошлом дворецкого была темнота, о которой никто не говорил вслух. Это чувствовалось в его движениях – выверенных, осторожных, будто он всегда был на грани атаки или защиты.       Со временем мальчишка начал замечать, как в нём самом что-то меняется. Он больше не терялся среди сложных названий французских вин и сортов сигар, не смущался под внимательным взглядом Кристофера и даже научился мгновенно подмечать ложь по дрожанию чужих пальцев или неправильной улыбке.       Самым странным было то, как быстро эти новые знания начали нравиться Феликсу. Он втянулся в интеллектуальные игры, наслаждался чувством контроля и власти, пусть пока и небольшой, но уже ощутимой.       Кристофер не хвалил его открыто, но иногда, когда мальчишка делал что-то особенно хорошо, он ловил на себе одобрительный взгляд, и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя сильнее.       Так, между жестокостью Минхо и ледяной дисциплиной Кристофера, Феликс постепенно становился тем, кем хотел видеть его Господин Кииоши. Орудием. Но не просто клинком, а оружием, способным думать, чувствовать и побеждать.       А сам Господин... Тот иногда заходил на огонек, позволяя себе потратить свободные минуты на наблюдение за обучением Феликса. Он никогда ничего не говорил, молча устраивался в кресле у камина и с запрятанной в уголке губ ухмылкой наблюдал за мучениями своего подопечного, что всегда старался показать себя перед мужчиной во всей красе. Феликс держался отстраненно, боясь навязывать свое общение и лелея глубоко внутри чувство всепоглощающей благодарности за новую жизнь, что Хенджин подарил ему так легко. Перед мужчиной хотелось выслужиться и показать собственную ценность. Хотелось так же поговорить, узнать поближе и провести несколько вечеров у бассейна, как Господин это делал с Минхо. Но подобное отношение нужно было заслужить, а Феликсу до требуемого идеала оставалось еще расти и расти.

***

      В первый свой выход из особняка Феликс не мог перестать нервничать. Машина, которую юноша никогда раньше не видел, бесшумно плыла по витиеватым дорогам мимо бесконечных виноградников. За тонированными окнами впереди уже проявлялись очертания ночного города – сверкающего огнями, роскошного и бездушного. В воздухе салона витал лёгкий аромат табака и дорогого одеколона, холодного и отстранённого, как и сам Господин.       Он сидел рядом, расслабленно откинувшись на черную кожаную спинку, безукоризненно собранный: строгий винный костюм сидел на нём идеально, подчеркивая всю красоту опасного и хищного тела. Чёрная рубашка с расстёгнутым воротником, открывающим вид на уродливые шрамы, манжеты с серебряными запонками в форме драконов, широкие линии плеч. Он выглядел так, как должен выглядеть человек, которому принадлежит полмира и который знает цену каждой секунде.       Но дело было даже не в одежде. В нём было что-то животное. Холодная, спокойная сила, которая заставляла людей смотреть в пол и говорить тише. От Хенджина исходило не просто властное спокойствие, а угрожающая уверенность человека, который привык получать всё, чего хочет.       — Сегодня я не буду требовать от тебя многого, — наконец сказал он, голос спокойный, но хлёсткий, словно удар по лицу. — Твоя задача – следить за собеседниками. После встречи расскажешь мне, что заметил. Только факты, никакой воды. Понял?       — Да, Господин Кииоши, — выдохнул Феликс, кивнув.       Хенджин слегка улыбнулся краем губ – холодной, изощрённой улыбкой, которая не несла в себе тепла. Только одобрение, сродни тому, каким хищник оценивает свою дрессированную добычу.       Господин рядом с ним больше не пытался заговорить первым. В винном костюме он выглядел еще привлекательней, но Феликс не верил внешней обаятельности, зная, что под дорогой тканью черной рубашки прятались свидетельства его истинной сущности. Хенджин – хищный зверь. Хенджин – ледяной клинок правосудия. Хенджин – непоколебимая скала, стальная броня и остров спокойствия. Феликс его боготворил. Он знал, что мужчина добился всего сам. Он видел это в холодном блеске мудрых глаз и в ранней седине чернильных волос. Все шрамы на чужом теле манили к себе завесой из тайн и Феликсу хотелось залезть в чужое нутро, чтобы разобраться во всем, чтобы покопаться в воспоминаниях и составить полную картину.       Незнакомый особняк оказался монстром из камня и стекла.       Когда машина свернула на частную дорогу и медленно подъехала к массивным кованым воротам, за которыми простиралась территория, покрытая идеальными газонами и подсвеченными аллеями, Феликс едва не открыл рот от удивления. Дом, утопающий в вечернем сумраке, был внушителен и безлико-холоден, как и всё в жизни, которая принадлежала людям вроде Кииоши. Юноша почувствовал легкую дрожь от понимания масштаба возложенных на него надежд. Усложняло все то, что светская жизнь претила ему, вызывая лишь чувство отвращения.       Высокие окна светились мягким золотом. Фонари на подъездной дорожке выхватывали из тьмы мраморные статуи, чьи лица казались искривлёнными тенями. Вечеринка уже шла полным ходом: сад был полон людей в дорогих нарядах, слышался приглушённый смех, звон бокалов и еле различимая музыка, будто всё происходящее было театральной постановкой, а не реальностью.       — Все время оставайся рядом со мной, никуда не отходи, — коротко бросил Хенджин, выходя из машины и поправляя манжеты.       Он двигался, как король, которому принадлежит всё вокруг. Люди расступались перед ним, уступая дорогу, одни с почтительными улыбками, другие – с тайным страхом в глазах. Феликс послушно молчал. Он чувствовал себя так, будто идёт по тонкому льду, зная, что под ним – смертельная бездна.       Внутри особняк был ещё более роскошным, чем снаружи: высокие потолки с лепниной, массивные люстры, отбрасывающие тёплый свет на мраморный пол. На стенах висели картины, явно оригиналы – слишком мрачные и тревожные, чтобы быть репродукциями. Воздух был тяжёлым от запаха дорогого вина, сигарет и женских духов.       Люди разговаривали негромко, словно боялись нарушить чужие секреты.       Феликс ощущал омерзение, восторгаясь красотой окружающей его архитектуры, но не людьми, окружающими его в этом зале. Ему неинтересно было смотреть, но он должен был. Безликая толпа в вычурной одежде, что обсуждала бессмысленные вещи ради бессмысленной выгоды. Именно в момент самого глубоко негодования взгляд Феликса наткнулся на него. В основном зале, у высокого окна с бархатными портьерами, стоял мужчина – один из немногих, кто не обратил внимания на появление Кииоши. Он был высоким, худощавым, с пепельными волосами, убранными в небрежный хвост, и длинными пальцами, которые небрежно держали бокал с вином. Феликса поразило то, как этот человек смотрел – не на людей, а сквозь них, с ленивым безразличием, будто он уже всё о них знал и не нашёл ничего интересного. Его взгляд был тяжёлым, как свинец, и на секунду Феликсу показалось, что мужчина скользнул глазами не по Господину, а именно по нему. Холодок пробежал по спине, но юноша сдержался, лишь ровно подняв подбородок, как учил Кристофер. Пепельноволосый слегка прищурился, и по губам скользнула загадочная улыбка – тонкая, насмешливая, как будто он знал что-то, чего Феликсу знать было не положено.       — Не смотри на него, — едва слышно предупредил Кииоши, не оборачиваясь.       Феликс вздрогнул, но беспрекословно послушался.       Через несколько минут они уже стояли в центре роскошного зала, где кто-то предложил Кииоши бокал шампанского, а Феликс, едва заметно отступив, принял на себя роль тени, как его и учили. Он молчаливо наблюдал. Женщина в жемчужном платье фальшиво смеялась над анекдотом лысеющего мужчины в дорогом костюме на другом конце зала. Молодой парень с золотым запонками крутил в руках телефон, но изредка бросал настороженные взгляды на дверь, как будто ждал чего-то. У пожилого джентльмена с тростью дрожали руки, хотя бокал вина оставался почти полным. Феликс замечал всё.       Но он не заметил, как пепельноволосый мужчина, всё так же небрежно куря, оказался ближе. Намного ближе.       — Вы с Кииоши не так давно вместе, — неожиданно Феликс услышал чужой низкий голос прямо над ухом, от которого по коже побежали мурашки.       Мальчишка неспешно перевел взгляд в сторону и расстроенно фыркнул, когда голову пришлось высоко задрать, чтобы взглянуть человеку в глаза. Мужчина смотрел на него с ленивой улыбкой, но взгляд был холодным и внимательным.       — Кто вы? — тихо спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он ощущал себя слишком крохотным под пристальным изучающим взглядом, словно мужчина прямо перед ним видел не человека, а лишь предмет искусства.       — Тот, кто знает цену твоей жизни, — эти слова были сказаны легко, почти шутливо, но в них прозвучало что-то, от чего внутри всё сжалось. Юноша не успел ответить хоть что-то, потому что Господин внезапно прервал их.       — Феликс, — голос Кииоши был мягким, но властным, как всегда. Он стоял рядом, положив руку ему на плечо, и улыбался так спокойно, что это выглядело пугающе. — Идём.       Мужчина с пепельными волосами не сделал ни шага в ответ, лишь усмехнулся, проводив их заинтересованным взглядом.       Кииоши же неспешно направился к массивной двери в дальнем конце зала, абсолютно невозмутимый, будто весь этот блеск и разложение были не более чем привычным фоном его жизни. Когда они вошли в тёмный коридор, Господин долго молчал, следуя вперед, а потом, не глядя на Феликса, сказал:       — Не разговаривай с ним снова.       — Кто это был?       Кииоши посмотрел на него так, что мальчишка почувствовал, как что-то ледяное коснулось его сердца.       — Тот, кто любит забирать чужие игрушки, — темная дубовая дверь перед ними распахнулась, шум вечеринки остался по ту сторону, погребенный за тяжёлыми деревянными панелями.       Эта комната была другой. Никакого тепла и роскоши. Стены, затянутые темно-серым бархатом, тяжелые шторы на окнах, большой овальный стол из черного дерева в центре. На столе – папки, бокалы с бренди и пепельницы, полные недокуренных сигар. Свет был тусклым и направленным, создающим резкие тени, которые казались почти живыми.       В воздухе комнаты витал напряженный аромат дорогих сигар и выдержанного виски, впитанный в массивные деревянные панели стен. Трое мужчин, сидевших напротив Господина, выглядели расслабленно, но их взгляды были цепкими, будто хищники, выжидающие удобный момент для броска. Каждый из них по-своему излучал опасность, но в присутствии Кииоши, сидящего в тени, словно в самой гуще ночного леса, они напоминали скорее пугливых шакалов, чем гордых волков.       Феликс стоял чуть поодаль, практически в тени, но его позиция была выбрана не случайно – он прекрасно видел лица всех троих и слышал каждое их слово. Господин Кииоши сидел в центре этой напряжённой сцены, откинувшись на спинку кожаного кресла, держа в руке бокал вина – жест расслабленный, почти небрежный, но Феликс знал, что за этой внешней безмятежностью пряталась абсолютная сосредоточенность. Мужчина был хищником, затаившимся перед броском, и этот хищный магнетизм, граничивший с угрожающим спокойствием, держал всех в этой комнате на грани нервного срыва.       — Господин Кииоши, рады вас видеть, — один из мужчин, сидящих за столом, приподнялся и протянул руку для приветствия, но Хенджин даже не улыбнулся в ответ.       — Не будем бездарно тратить мое время. Покажите документы.       Мужчина со светлыми волосами – Жан-Батист Леру, самый старший из троих, был тем, кто вёл переговоры. Его аккуратная внешность, дорогой костюм и холодные серые глаза создавали образ человека, привыкшего манипулировать и выходить сухим из воды. Его голос был ровным, но в каждом слове сквозила тщательно скрываемая нервозность.       — Мы понимаем, Господин Кииоши, что сумма, о которой идёт речь, значительна, — говорил Леру, медленно раскладывая перед мужчиной бумаги. — Но уверяю вас, риски сведены к минимуму. Поставки пройдут через Марсель, официально это будет считаться грузом с вином и текстилем. Все таможенные документы уже подготовлены, мы взяли на себя организационные вопросы. Ожидаемая прибыль — минимум трёхкратная.       Кииоши не отвечал сразу. Его тёмные глаза лениво скользнули по бумагам, затем медленно вернулись на лицо Леру. Этот взгляд был похож на прикосновение льда к коже – обжигающе-холодный и лишённый всякой человечности. Феликс заметил, как пальцы Леру едва заметно дрогнули, когда тот потянулся к своему бокалу.       — Трёхкратная прибыль за транспортировку вин и текстиля? — голос Господина был мягким, бархатистым, но с такой ноткой недоверчивой насмешки, что в комнате стало неуютно. — Вы считаете меня идиотом, мсье Леру?       Жан-Батист выдержал паузу, мастерски скрывая раздражение.       — Конечно, нет, Господин Кииоши. Но детали сделки не ограничиваются только грузом. Нас интересует не только товар, но и новые каналы сбыта в Азии.       Феликс уловил это мгновенное изменение в атмосфере. Что-то не так. Слишком гладкая схема, в которой не было той тонкой грани риска, что всегда сопровождала сделки подобного рода.       Двое других мужчин, сидевших по бокам, выглядели ещё более напряжёнными. Слева – Марсель Дюваль, молчаливый и сдержанный, с головой, выбритой до синевы, и шрамом, пересекающим левую бровь. Он больше походил на профессионального убийцу, чем на бизнесмена. Справа – Оливье Роше, молодой, слишком самоуверенный, с лукавой ухмылкой на лице. Именно Оливье несколько раз бросил короткие взгляды на Феликса, словно оценивая его, как товар, а не человека. Это не ускользнуло от внимания Господина.       — И вы хотите, чтобы я инвестировал три миллиона евро в «каналы сбыта», о которых никто из моих людей ничего не слышал? — Хенджин опустил бокал на стол с едва слышным звуком, и этого хватило, чтобы Роше мгновенно замолчал, не решившись вставить своё слово. — Ваши документы. Они поддельные.       Воздух стал тяжёлым и вязким. Леру на мгновение потерял дар речи, но быстро взял себя в руки.       — Я вас уверяю, все документы проверены… — начал он, но голос его звучал не так уверенно, как раньше.       — Ты лжёшь, — спокойно сказал Кииоши, и это прозвучало как приговор.       Мужчина молчал несколько длительных мгновений, а после медленно перевёл взгляд на Феликса. Мальчишка, до этого момента молчавший и внимательно слушающий, сделал шаг вперёд. Его сердце билось быстро, но он понимал, что Господин ждёт от него реакции, и сейчас был момент доказать, что он учится не зря.       — Что скажешь?       — Дата на втором листе контракта не совпадает с датой отправки груза, — тихо, но отчётливо сказал Феликс, его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — И если это действительно текстиль, то почему в транспортных накладных указано наличие груза категории «А»?       Леру сжал бокал так, что его костяшки побелели. Оливье и Марсель обменялись быстрыми взглядами.       — Как интересно… — протянул Кииоши, наклоняясь вперёд и упираясь локтями в стол. — Мальчишка прав. Ваши документы сфабрикованы, и, что хуже всего, вы даже не потрудились сделать это тщательно. Вы пришли сюда, рассчитывая, что я настолько занят, что не замечу такой дешевый трюк? Или вы думали, что сможете уйти отсюда живыми после подобной дерзости?       В комнате стало так тихо, что было слышно, как потрескивает огонь в камине. Феликс видел, как мышцы на шее Леру напряглись, как губы Оливье дрогнули, а Марсель, казалось, был готов выхватить оружие, если Кииоши сделает хотя бы одно угрожающее движение.       Но Господин не торопился. Он только улыбнулся – улыбкой волка, перед которой любая жертва понимала: ей не спастись.       — У вас есть три секунды, чтобы объяснить, зачем вы пришли сюда с этим дерьмом. После этого я решу, стоит ли вам покидать мой дом или нет.       Феликс, стоя в тени позади, впервые почувствовал, что в этой комнате он – часть чего-то большего. И впервые за всё время он понял, что Господин действительно доверяет ему. Хотя бы чуть-чуть.       Леру молчал слишком долго. Секунда, другая – воздух в комнате сгустился, стал тягучим и плотным, словно густой туман перед грозой. Феликс стоял за спиной своего Господина, ощущая напряжение так остро, будто оно пропитывало его кожу. Юноша знал, что сказал все правильно, что подметил именно то, что заметил бы только кто-то внимательно изучающий каждую строчку документа. Но теперь Феликс чувствовал, что балансирует на лезвии ножа.       — Объяснение? — голос Господина звучал мягко, почти лениво, но мальчик уже начинал понимать, что именно этот тон был самым опасным. Спокойствие Кииоши никогда не значило прощение.       Леру наконец заговорил, но его голос был уже не таким уверенным.       — Это… ошибка. Я уверен, что кто-то из наших людей в Марселе допустил недосмотр. Мы немедленно всё исправим…       — Недосмотр? — Кииоши повторил это слово, как будто пробовал его на вкус, и уголки его губ чуть дрогнули в насмешливой ухмылке. — Ты пришёл в мой дом с поддельными документами, пытаешься провернуть схему под носом у меня, а теперь хочешь убедить меня, что это был… недосмотр?       Он медленно встал, движение плавное, как у хищника, поднимающегося на лапы после долгого ожидания. Феликс не мог оторвать от него взгляда. В этот момент он увидел ту грань в Кииоши, о которой раньше только догадывался – ту опасную, ледяную жестокость, которая была частью его натуры, скрытой под безупречным фасадом.       Мужчины за столом замерли. Даже Марсель, казавшийся самым опасным из них, теперь выглядел как загнанный зверь, чувствующий, что рядом с ним – нечто неизмеримо сильнее.       — Подойди сюда, Феликс, — неожиданно тихо сказал Кииоши, не оборачиваясь.       Мальчишка на мгновение замешкался, но потом сделал еще один шаг вперёд, ощущая, как сердце бешено колотится в груди. Он оказался рядом с ним – совсем близко, и от Господина исходило такое напряжение, что казалось, воздух вот-вот заискрит.       — Скажи мне, — Кииоши повернул голову так, что их лица оказались слишком близко, и Феликс, приподнявший голову, чтобы оказаться с мужчиной наравне, почувствовал его взгляд – острый, проникающий, обжигающе-внимательный. — Что ты видишь?       Это был вопрос с подвохом. Он понимал это, но не мог отступить.       — Я… — Феликс бросил взгляд на мужчин, сидевших перед ними. — Они боятся. Они хотели провернуть сделку, заранее зная, что документы поддельные. Возможно, это попытка отвлечь внимание от чего-то ещё. Может, кто-то заплатил им, чтобы они пришли сюда с этой бумагой и проверили вашу реакцию…       Слова вырвались сами собой, и, когда Феликс замолчал, он понял, что сказал больше, чем планировал. Он внутренне сжался, ожидая гнева или насмешки, но Кииоши только смотрел на него, и во взгляде его промелькнуло… что-то новое. Может быть, слабый проблеск одобрения.       — Умно, — наконец сказал его Господин, и в этом одном слове было всё. — Очень умно.       Он снова посмотрел на мужчин напротив.       — Я вам не доверяю. И если вы думаете, что сможете провернуть такую жалкую аферу против меня… — он сделал паузу, позволяя напряжению в комнате дойти до предела, — то вы очень плохо меня знаете.       Хенджин сделал знак рукой, и дверь комнаты распахнулась. Двое его людей, которых Феликс видел мельком раньше, вошли так быстро и бесшумно, что казалось, они материализовались из воздуха. Взгляд Леру дёрнулся к выходу, но это было бесполезно.       — Господин Кииоши… — начал было Дюваль, но Кииоши поднял руку, и тот мгновенно замолчал.       — Я великодушен, — произнёс разгневанный мужчина, снова садясь и беря бокал, как будто ничего не случилось. — Поэтому убью вас быстро. Феликс, подожди меня в машине.       Банкет продолжался и, казалось, что никто из присутствующих даже не догадывался о том, что происходило в глуби роскошного особняка. Феликс немедленно проследовал к выходу, оглядываясь вокруг только для того, чтобы в последний раз взглянуть на мужчину с пепельными волосами, но того нигде не было видно.       Спустя короткие десять минут Кииоши уже присоединился к мальчишке в салоне машины, неспешно протирая кожаные перчатки лоскутом какой-то ткани, оставляя на ней красноватые разводы.       — Ты сделал хорошо, — тихо сказал мужчина, не поднимая на него глаз. — Не каждый заметил бы то, что ты заметил.       — Спасибо, — выдавил Феликс всё ещё немного растерянно.       Кииоши поднял на него взгляд, и в его глазах снова была та тёмная, опасная глубина, которая всегда заставляла мальчика чувствовать, будто он стоит на краю обрыва.       — Но запомни, Феликс, — голос его стал чуть ниже, и в нём появилась едва уловимая угроза. — В этом мире ошибки стоят дорого. В следующий раз не просто замечай подвох – используй его. Понял меня?       Феликс кивнул.       — Да, Господин Кииоши.       Мальчик знал, что эта игра гораздо опаснее, чем ему казалось. И теперь пути назад не было.

***

      Особняк окутал их тишиной и полумраком, когда Кииоши и Феликс вернулись. За массивными дверями всё казалось спокойным, но воздух был густым, пропитанным чем-то невысказанным – напряжением или, может быть, предвкушением. Господин первым сбросил пиджак, передав его слуге, и, не оборачиваясь, бросил:       — Идём со мной.       Его голос был тихим, но в этом приказе чувствовалась непреклонность. Феликс не задавал вопросов. Он уже знал, что таков был Кииоши – загадочный и хищный, никогда не объясняющий своих намерений до последнего момента и не терпящий глупых вопросов.       Они пересекли длинный коридор, где свет от настенных бра бросал вытянутые тени по лакированному полу, и остановились у массивной стальной двери в дальнем конце. Феликс видел её раньше, но никогда не решался спросить, что за ней.       Кииоши ввёл код, и дверь с мягким шипением отворилась, открывая лестницу, ведущую вниз. Холодный бетон, приглушённый свет ламп под потолком, запах масла и пороха.       Когда массивная стальная дверь подвала закрылась за ними, Феликс почувствовал, как воздух стал плотнее и тяжелее. Здесь, в полумраке стрельбища, запах оружейного масла и метала смешивался с чем-то неизбежным, как будто это место хранило не только оружие, но и страх, что теперь подкрадывался к мальчишке всё ближе.       — Почему мы здесь? — спросил Феликс, его голос прозвучал чуть тише, чем он рассчитывал.       — Сегодня ты заслужил подарок, — коротко сказал Кииоши, его тон был почти тёплым, но глаза оставались холодными. — Я хочу, чтобы ты научился защищать себя. В нашем мире доверять можно только стали и пуле. Люди подводят. Оружие — никогда.       Мужчина подошёл к оружейному шкафу и достал из него чёрный кейс. Открыв его, он аккуратно извлёк пистолет – элегантный, гладкий, с тёмным металлическим блеском.       — SIG Sauer P226. Надёжный, точный, красивый. Теперь он твой.       Феликс застыл. Оружие выглядело… слишком реальным, слишком окончательным. Он никогда не держал пистолет в руках, и даже мысль об этом вызывала в нём странное, тревожное ощущение. Но его Господин ждал, протягивая ему рукоять.       — Он твой. Возьми, — спокойно сказал он. Феликс смотрел на пистолет, как на змею, свернувшуюся на камне. Грудь сдавило мгновенно и безжалостно, словно невидимая рука сжала его сердце.       — Господин Кииоши… я… — голос его предал, прозвучал слабо, почти умоляюще.       — Я сказал, возьми, — мужчина произнёс это тихо, но в его голосе скользнуло что-то стальное, предупреждающее.       Феликс медленно протянул руку, пальцы дрожали едва заметно. Холодный металл коснулся его ладони, и в тот же миг в груди что-то оборвалось. Его дыхание сбилось, внезапно стало слишком мало воздуха, а сердце забилось быстро и неровно, словно пыталось вырваться из груди.       В памяти вспыхнул образ – комната, затянутая тяжёлыми шторами, запах спирта и таблеток, крик, который так и не сорвался с его губ.       Она сидела на полу, прислонившись к кровати, с пистолетом в руке. Мама. Её запястья были тонкими, белыми, почти прозрачными, а глаза – широко распахнутыми и безумными от страха. Он помнил, как она обнимала его, слишком крепко, будто пытаясь впитать в себя его тепло перед тем, как…       — Прости меня… Он придёт за нами, мой маленький птенчик… Я не могу… — шептала она, прежде чем приставить пистолет к виску.       Оглушающий выстрел. Вспышка белоснежного страха перед глазами. Кровь, такая тёмная и густая, что она казалась почти чёрной, расплескалась по стене и полу, забрызгав лицо ребенка. Он был слишком мал, чтобы понять, но достаточно взрослый, чтобы никогда не забыть. Мама пыталась забрать его с собой, спасти его от плена – таблетки, горькие и жгучие, запихнутые в его рот, пока он не перестал сопротивляться до сих пор ощущались в горле. Только чудом его нашли вовремя… Иногда Феликс думает, что лучше бы не находили.       Пистолет выпал из его руки. Со звоном он ударился о бетонный пол. Феликс зашатался, его дыхание стало поверхностным, хриплым, глаза расширились, а сердце заметалось словно птица в клетке, он ничего не видел – только кровь и страх. Грудь сдавило со всей силы, легкие погрузились в омут холодной воды, и он не мог выбраться на поверхность, захлебываясь накатывающими волнами паники.       — Феликс, — голос Кииоши был рядом, но звучал приглушённо, как из-под воды.       Мальчик сделал дрожащий шаг назад, споткнулся и ударился спиной о стену. Мир начал вращаться вокруг, голова закружилась, как будто его хрупкое тело больше ему не принадлежало. Он не мог вдохнуть. Не мог…       — Феликс! — на этот раз голос был твёрдым, властным, возвращающим к реальности.       Тёплые руки мужчины крепко обхватили его лицо, заставив посмотреть ему в глаза. Феликс дрожал, как осиновый лист, в горле стоял ком, глаза были полны ужаса.       — Дыши, — прошептал Кииоши, его пальцы были твёрдыми, наверняка оставляя уродливые синяки на нежной коже, удерживая его, не давая провалиться в бездну паники.       Его голос был низким, ровным, гипнотическим, и Феликс, всё ещё задыхаясь, попытался сосредоточиться. В груди всё сжималось, словно невидимые руки пытались его раздавить, но… он видел Кииоши.       Феликс покачал головой, задыхаясь. Он прижался спиной к холодной бетонной стене, как будто это могло его спасти.       — Я… я не могу…       — Ты не можешь? — голос его Господина стал ледяным, жёстким. Он медленно подошёл и поднял пистолет с пола, вытирая его о свой рукав, как будто Феликс осквернил его прикосновением.       — Это мой подарок, — сказал он тихо, но каждое слово было как лезвие. — А ты отказываешься его принять?       Феликс замер, не в силах отвести взгляд. В этих тёмных глазах не было жалости. Только ожидание. И разочарование, холодное и жгучее.       — Господин Кииоши, простите, я… — Его голос сорвался, он был готов упасть на колени, лишь бы это выражение исчезло с красивого мужского лица.       — Послушай меня внимательно, Феликс, — Кииоши сделал шаг ближе, нарушая личное пространство, и мальчик чувствовал его тепло, смешанное с ледяной угрозой. — В этом мире беспомощные люди долго не живут. Ты либо учишься держать оружие, либо становишься грузом. И если ты не способен принять даже мой подарок, то какой в тебе толк?       Последняя фраза ударила сильнее, чем пощёчина. Феликс чувствовал, как горечь поднимается изнутри, смешиваясь с паникой и стыдом, который жёг его заживо.       — Я… я не хочу быть бесполезным… — едва слышно прошептал он, опуская голову, потому что смотреть в глаза своему Господину больше не мог.       — Тогда докажи это. Возьми его, — Кииоши снова протянул ему пистолет. На этот раз без выбора.       Феликс видел, как длинные пальцы держат оружие, и понимал, что отказа не будет. Если он сейчас снова отступит, всё, что он пытался построить рядом с этим человеком, рухнет.       Он протянул руку. Она дрожала. Пальцы коснулись холодного металла и сжались вокруг рукояти.       Сердце билось так быстро, что Феликс был уверен – Кииоши слышит его страх.       — Вот так, — голос мужчины стал чуть мягче, но всё ещё жёстким, как сталь. — Ты должен привыкнуть к этому. Научиться чувствовать оружие так же естественно, как свою собственную руку.       Феликс кивнул, но внутри него всё кричало. Его пальцы сжали пистолет, и, хотя хотелось бросить его и убежать, он не мог позволить себе это. Не после взгляда Кииоши.       — Молодец. — мужчина сделал шаг назад, но глаза его оставались внимательными, оценивающими. — Мы продолжим немного позже. Ты справишься. Ты должен.       Феликс ничего не сказал. Он просто стоял там, с пистолетом в руках, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Но он не позволил себе отпустить его снова. Он не мог разочаровать его ещё сильнее.       И хотя сердце его продолжало биться как загнанный зверь, он уже знал – если нужно будет умереть, чтобы заслужить одобрение Господина Кииоши, он сделает это. Потому что страх перед пистолетом был ничем по сравнению со страхом быть отвергнутым им.

***

      Следующие несколько дней в особняке прошли, словно в туманной лихорадке. Феликс чувствовал себя так, будто застрял в странном, притягательном кошмаре, от которого не хотел просыпаться.       После того случая на стрельбище между ним и Хенджином повисло напряжение – холодное и невидимое, но ощутимое в каждом взгляде, каждом приказе, каждом молчании. Хенджин больше не говорил о пистолете, но Феликс чувствовал, как его судят. Без слов, без прямых упрёков – только этим ледяным вниманием, которое, казалось, измеряло его и каждый раз находило недостаточно достойным. Тем не менее, отступать было некуда. Он оставался в особняке, словно привязанный невидимой нитью к своему хозяину, которой Хенджин, возможно, даже не замечал.       На второй день после инцидента Феликса отправили к Минхо.       — Тебе нужно научиться читать людей, — коротко сказал Хенджин за завтраком, бросив взгляд, в котором не было ни ласки, ни тепла. — Минхо тебе покажет. Постарайся не разочаровать его так же, как меня.       Минхо встретил его на веранде, лениво потягивая чай. В тёплом утреннем свете он выглядел слишком расслабленно для человека, который был живым оружием.       — Садись, Ласточка, — сказал он, не отрывая взгляда от своего телефона. — Сегодня будем играть в одну интересную игру.       Феликс сел, напряжённый, как натянутая струна.       — Игра?       — Конечно. Учиться должно быть весело, не так ли? — Минхо, наконец, оторвал взгляд от экрана и улыбнулся своей ленивой, хищной улыбкой. — Я устроил небольшой… тест. Ты должен будешь понять, кто из людей, которых ты встретишь сегодня, лжёт тебе.       — Лжёт о чём?       — Обо всём, — загадочно сказал Минхо и встал. — Пойдём, время не ждёт.       Они спустились в один из боковых залов особняка – огромный, ярко освещённый, с панорамными окнами и чёрным мраморным полом. Там их уже ждали трое мужчин и одна женщина. Все они выглядели достаточно запуганными и помятыми. С грязной одеждой, ссадинами по всему телу и наручниками на запястьях. Феликс испуганно сглотнул, но подавил нарастающую панику, глубоко вдохнув и выдохнув несколько раз.       Минхо бросил короткий взгляд на мальчишку и ухмыльнулся.       — Все они работали на Хенджина. Но один из них – подставная крыса, из-за которой нам пришлось всех этих немного подретушировать. Догадаешься, кто?       Феликс почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он не знал, шутит Минхо или нет, но сомневаться в серьёзности этой «игры» было бы глупо.       Феликс шагнул вперёд, чувствуя, как его сердце грохочет в груди, пока взгляд Минхо прожигал ему спину.       — Время пошло, — напомнил рыжеволосый мужчина, откинувшись на стену с ленивой усмешкой, которая только добавляла давления.       Он смотрел на этих людей, пытаясь прочитать их лица, их взгляды, их жесты. Но все они казались безупречно спокойными.       — Что ты видишь? — спросил Минхо, голос его был мягким, но в этой мягкости скрывалась сталь.       — Я… — Феликс сглотнул. — Пока ничего.       — Смотри внимательнее. Ложь – это не только слова. Это дыхание, зрачки, руки. Крыса всегда нервничает, даже если она профессионал.       Феликс медленно обошёл комнату, пытаясь сосредоточиться. Одна из женщин не смотрела ему в глаза. Мужчина слева чуть чаще моргал. Но мальчик чувствовал, что этого недостаточно. Эти люди его не боялись, смотря на Феликса с презрением, но страх перед мужчиной, стоящим за его плечом, вынуждал их смиренно стоять и ждать своей участи.       — Ну же, котёнок, я начинаю скучать, — протянул Минхо с ленивой усмешкой. Мальчишка знал, что над ним издевались, тихие смешки со стороны стоящих напротив него людей ни капли его не задели. По крайней мере не он был здесь избит, ведь так?       Феликс медленно вытер вспотевшие ладони о плотную ткань штанов и начал заново внимательно осматривать людей в комнате. Трое мужчин и одна женщина. Все казались спокойными, словно мраморные статуи, но Феликс знал, что спокойствие может быть маской. Он начал с малого – с их глаз.       Он вспомнил слова Минхо: «Ложь – это дыхание, зрачки, руки».       Первым его взгляд остановился на женщине. Её тёмные волосы были почти в полном порядке, а руки в наручниках сложены перед собой, как у ученицы. Но что-то в её поведении было слишком… идеально. Она не отводила взгляда, но и не смотрела прямо в глаза – как будто тщательно репетировала свою уверенность. Подозрительно, но не решающе.       Феликс пошёл дальше. Второй мужчина, высокий и жилистый, смотрел в окно, словно не замечал происходящего, но его пальцы чуть подрагивали, когда он поправлял манжеты своей порванной рубашки.       Третий мужчина. Невысокий, с острозаточенными чертами лица, он стоял расслабленно, чуть склонив голову, как будто наблюдал за игрой, в которой не собирался участвовать.       И тут Феликс заметил то, что стало ключом. Чувство времени.       Они стояли уже минуты три, и у всех троих начало проявляться что-то человеческое: женщина слегка перенесла вес с одной ноги на другую, второй мужчина начал поигрывать кольцом на пальце… Но третий был слишком статичен. Слишком собран.       Феликс вдруг вспомнил один из уроков Кристофера о наблюдательности. Люди, которые знают, что их будут проверять, ведут себя так, будто репетируют. Ложь – это не только нервозность, иногда это наоборот – подозрительное спокойствие.       — Он, — сказал Феликс, неосознанно чуть хрипло, показывая на третьего мужчину. — Он врёт.       На несколько мгновений в комнате повисла тяжёлая тишина. Минхо медленно поднял брови и, оттолкнувшись от стены, подошёл к Феликсу. Его глаза блеснули. Неожиданно в помещении раздался оглушительный выстрел, который заставил сердце мальчика подпрыгнуть к горлу. Он испуганно застыл на месте, но приложил все силы, чтобы не выдать своих истинных эмоций. Красное пятно крови медленно разрасталось, подкрадываясь все ближе к ногам Феликса. Мужчина, свободно дышащий еще секунду назад, безжизненно лежал на холодном полу, но никто даже не смотрел в его сторону.       — Ну надо же… — Минхо обошёл парня кругом, словно рассматривая редкий трофей. — А ты не так бесполезен, как я думал.       Феликс почувствовал, как внутри него вспыхнула странная, горькая радость.       — Как ты догадался? — тихо спросил Минхо, остановившись за его спиной.              — Он… он выглядел слишком спокойно, — прошептал Феликс, боясь, что его анализ покажется глупым.       Но Минхо только усмехнулся.       — Спокойствие – ещё более опасная ложь, чем страх. Ты начал видеть. Молодец.

***

      Вечером этого же дня Минхо, похоже, решил, что такой успех стоит отпраздновать.       — Ты заслужил, Ласточка, — сказал он, затащив Феликса в одну из гостевых комнат, где стояла целая винная коллекция. — Давай выпьем за твою интуицию.       Мальчик никогда особо не пил и не пробовал алкоголь, это случалось всего несколько раз за всю его несовершеннолетнюю жизнь, но отказывать Минхо было бесполезно. Мужчина мастерски умел убеждать, и вот уже через полчаса они сидели на полу в гостиной, опустошив наполовину бутылку дорогого французского вина.       — Я думал, тебе тяжело со мной, и ты меня возненавидишь после всей этой возни, — пробормотал Феликс, чувствуя, как алкоголь приятно растекается по телу.       Минхо, притулившись к дивану, лениво усмехнулся.       — Может, я бы и возненавидел… если бы ты облажался. Но ты удивил меня, котёнок, — это прозвучало почти как комплимент. И почему-то Феликсу стало тепло.       — Я… — Он собирался что-то сказать, но Минхо вдруг резко встал на шатающихся ногах, схватив мальчишку за руку.       — Пойдём, Ласточка, — Феликс все сильнее раздражался, когда рыжеволосый мужчина перескакивал с одного прозвища на другое, а алкоголь явно не содействовал его успокоению.       — Куда? — он чувствовал себя лениво. Спиртное вытягивало наружу все его скорбные мысли о прошлом, поэтому хотелось остаться на месте и утонуть в жалящих болью воспоминаниях.       — Купаться, — Минхо не замечал чужого настроения, подтягивая Феликса уже за обе руки, угрожающе покачиваясь от опьянения.       — Что? Но уже ночь!       — Тем лучше, — ухмыльнулся он и все-таки потянул Феликса к бассейну, перекинув того через плечо.       Вода, освещённая только подводными лампами, выглядела как тёмное озеро.       — Мы же… мы же в особняке, — шептал Феликс, оглядываясь, но Минхо уже показушно скинул рубашку и беззастенчиво прыгнул в воду, окатив его брызгами.       — Да ладно тебе! Расслабься!       Через минуту Феликс, поддавшийся уговорам, уже был в бассейне, лениво пытаясь догнать смеющегося Минхо, и на какое-то мгновение ему показалось, что жизнь здесь может быть не только холодной и жестокой.       Но, конечно, эта иллюзия продлилась недолго.       Когда Кристофер нашёл их, всё было уже слишком очевидно: мокрая одежда, запах вина, громкий смех.       — Вы что, дети? — зло прошипел дворецкий, схватив полотенце и бросив его Феликсу. — Завтра утром вас обоих просто убьют. Минхо только рассмеялся, вылезая из бассейна.       — Расслабься, Крис. Иногда мальчику надо повеселиться.       Но Кристофер не шутил. Его глаза метали молнии.       — Хенджин узнает.       — Пусть узнает, — Минхо пожал плечами, как будто всё это не имело никакого значения.       Феликс дрожал, пытаясь вытереться, понимая, что последствия будут… неприятными. Но он не хотел жалеть о произошедшем. Этот эпизод напоминал неожиданный луч солнца, пробившийся сквозь завесу темных туч.       На следующее утро Хенджин молча слушал дворецкого, который сухо и холодно докладывал о ночной выходке.       Когда Кристофер ушёл, Господин подошёл к Феликсу, наклонился, схватив нижнюю челюсть в крепкой хватке длинных пальцев, и тихо сказал:       — Ты разочаровываешь меня всё больше, Феликс, — от этих слов мальчишку будто ударили по лицу.       — Простите… — прошептал он, чувствуя, как внутри всё сжалось от горечи и стыда.       — Я дал тебе шанс стать кем-то, а ты ведёшь себя как ребёнок, — голос мужчины был холодным, как лезвие ножа. — Если ты здесь, чтобы играть, скажи сразу.       Феликс замер, ощущая, как в груди поднимается паника.       — Нет… Я…       — Тогда докажи это, — сказал Господин и ушёл, оставив его стоять посреди кабинета, ломаясь от собственного бессилия и боли.       И хуже всего было то, что он не мог винить ни Минхо, ни Хенджина. Он винил только себя.

***

      Но это омерзительное чувство слабости исчезло уже на следующий вечер, когда в особняк приехала незнакомая женщина. Все-таки Феликс был подростком с нестабильной психикой и полностью уничтоженной жизнью. Он не мог контролировать свои эмоции, сильно завися от мужчины, который подарил ему возможность на новую жизнь.       Женщину звали Эмиль — высокая, эффектная иностранка с пепельными волосами и хищными глазами. Она вошла в особняк, как королева, и не сразу направилась к Хенджину, проигнорировав его.       Феликс наблюдал за женщиной с явной скукой, больше внимания уделав фруктовому салату перед собой. Эмиль спокойно говорила со служанками по-французски, заглядывая в холодильники в поисках чего-то изысканного. Голос её был низким, завораживающим, как шелк по коже, она все чаще поглядывала на Феликса оценивающим взглядом, но его это не волновало. Открыто мальчишка посмотрел на женщину лишь раз. Эмиль подобралась слишком близко к нему, оглядывая стройную фигуру с ног до головы, после чего качнула головой и удалилась в гостиную, устраиваясь рядом с Господином так, словно это место принадлежало лишь ей. Феликс видел также раздражение на лице мужчины и тихо злорадствовал от того, что даже такая утонченная красота никоим образом не цепляла струны его души. Подав плечами, мальчишка спрыгнул с барного стула, но остановился на полпути к своей комнате, ловя отрывки разговора.        — А твой мальчик ничего такой, — Феликс беззвучно сел на верхней ступени и тихо фыркнул, осознав, что речь идет именно о нем.       — Мой… мальчик? — голос Кииоши звучал сухо. Мальчик представил, как тот сердито выгнул бровь, и усмехнулся в свою ладонь. Это явно была не лучшая тема для разговора, но женщина уверенно продолжала.       — Ну тот, — Эмиль явно махнула рукой в сторону кухни, где Феликса уже не было, и мечтательно вздохнула. — Взъерошенный воробушек.       Феликс нахмуренно осмотрел себя и неосознанно поправил волосы, надуваясь еще сильнее. Ничего подобного. В это же время Кииоши отрицательно покачал головой даже не задумываясь – никаких воробушков. Только ласточка.       — Он такой чудной. Не поздоровался со мной, заметно испугался. Чаю даже не предложил, — с чего бы Феликсу делать все это? Юноша хотел было встать и уйти наконец в свою комнату, но следующая фраза вынудила его споткнуться. — Не думала, кстати, что ты по парням тоже…       Феликс об этом тоже… не думал.       — По парням? — пока женщина болтала дальше о всякой ерунде, Кииоши проговорил это тихо, одними губами, словно смиряясь с мыслью, что с мужчинами можно тоже.       —…представляешь? Краснеет так мило, ну дитя дитём. Но мордашка красивая! Это да… Метис, наверное. И попка… Молодой он, я бы могла даже завидовать! Ножки такие стройные, бедра привлекательные. Есть у тебя, Господин Кииоши, вкус, – это безусловно. Я одна чего стою.       Холодное молчание Хенджина много значило для Феликса. Он мог видеть лишь его широкую спину со своего места на лестнице, но было что-то в его напряженных плечах… Мальчишка решил не думать об этом больше, наконец-то разворачиваясь и уходя в свою комнату.              — Но ты слишком опекаешь его. Это видно за версту. Например, тот ваш совместный выход? — Её губы искривились в едва заметной усмешке. — Все думают, что он твой новый мальчик-хост. Ты же понимаешь, что это может быть даже полезно?       Хенджин медленно поднял на неё взгляд, в котором была ледяная отстранённость. Его бровь вновь взлетела вверх, удивляясь чужой дерзости.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Я хочу сказать, что, если бы он выглядел так, будто просто… игрушка, никто бы не заподозрил, насколько он близок к тебе на самом деле. Он мог бы быть твоим прикрытием. Невинным лицом, за которым никто не заподозрит угрозы. Пока все думают, что он просто спит в твоей постели, он может быть твоими глазами и ушами.       Феликс, ухватившийся за ручку двери, ведущей в свою комнату, почувствовал, как в горле пересохло. Холодный пот выступил на его пояснице, когда Хенджин не ответил сразу. Он только смотрел на женщину, задумчиво, холодно, как будто она предложила ему что-то грязное, но при этом логичное.       — Мне не нужны такие игры, — наконец сказал он.       — Ты слишком прямолинеен, — прошептала Эмиль и провела пальцами по лацкану его пиджака. — Но ты знаешь, что я права.       Когда она ушла, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и что-то неприятное, Феликс так и остался стоять в тени, чувствуя себя грязным.       Возможно, мужчина никогда не посмотрит на него так, как намекала Эмиль. Но в этот момент Феликс вдруг осознал, что, если бы Господин Кииоши решил использовать его именно так, он бы не отказался.       И эта мысль испугала его сильнее, чем пистолет в руках.