Role play/Сборник

      Время близилось к шести часам вечера. Если Итэр не вернётся вовремя, его лишат ужина, если задержится слишком сильно — ещё и завтрака. Юноша и так был хилым для его лет, а исполнилось ему крепких шестнадцать, судя по дате в личном деле. Пока воспитательницы не видят, он любил пробираться в архив, забиваться в самый отдалённый угол, взяв папку с сиротливой надписью “№17”, и вчитываться в то малейшее количество информации, что в ней есть. Казалось, Итэр запомнил всё, как стишок, поэтому, медленно волочась по пустым серым улицам, он бормотал себе под нос, ничем не спрятанным от противного ноябрьского холода: — Номер семнадцать, Итэр без фамилии, родился предположительно третьего июля в две тысячи первом году, — парень остановился, задумчиво глядя на недостроенный дом, над которым теперь издевалась местная ребятня. Блондин вновь сосредоточился и мысленно высчитал, сколько ему сейчас лет. — Шестнадцать. Мне исполнилось шестнадцать, — хилое тело ступило на доску, заботливо оставленную в луже, чтобы прохожие могли попытаться спасти свои новые ботинки. Итэру спасать было нечего, поэтому он, хлюпая от влаги дырявыми кроссовками, завернул за угол. Ещё немного, и он придёт домой. — Был найден у дверей приюта, ни записок, ни посланий родители не оставили. Через год отправлен в приёмную семью, но долго там не задержался из-за семейных обстоятельств молодой пары. Вернулся в приют семнадцатого мая в две тысячи втором году.       Ничтожно малое количество информации о живом человеке уместилось всего на одном листе А четыре, в то время как история Итэра имела куда более крупные горизонты! Взять хотя бы его пятилетний возраст. Это первое его яркое воспоминание. Тогда в детском доме работала очень милая женщина, бабушка почти, очень сердобольная и понимающая. Ей не нравился беспорядок, и она всегда просила детишек убирать за собой. Итэр, взяв инициативу, вооружился тряпками, совком, веником, ведром и — бах! — как грохнулся на коварной ступеньке! На лбу у него выросла шишка, но с лица мальчика ещё долго не исчезала довольная улыбка, ведь его впервые обнимали так крепко, жалели и гладили, будто родного. Жалко, что эту женщину вскоре уволили, и к ней на смену пришла злобная баба с широкими бёдрами и противным двойным подбородком с чёрной бородавкой.       Она-то и отправила Итэра на работу, под предлогом, что ему нужно выплачивать какой-то там долг. Разве сирота, живущий за счёт государства, кому-то что-то должен? По мнению мисс Хилзберн, да и очень много. Хоть бы она сейчас была занята организацией ужина, а не стояла на пороге и не ждала белокурого с работы со своим привычным поросячьим взглядом, тупым и как будто постоянно голодным. Стоило Итэру вновь завернуть за угол, в какую-то нычку между зданием приюта и забором, он увидел на лестнице знакомую фигуру-грушу, курящую отвратительные сигареты, которыми пропахли каждая комната, включая детскую, где спали ещё совсем малыши. Так и хотелось нередко выбить папирос из зубов и вдарить по морщинистой физиономии, но блондин сдерживал себя каждый раз, что выливалось в жуткие приступы паники и агрессии в дальнейшем. Тело Итэра было слишком слабо, чтобы хранить столько обиды и желчи на этот мир, а, если точнее, на этот проклятый дом с непостоянным отоплением, крысами и смрадом от сигарет и стряпни воспитательниц. — Иди сюда, — кратко позвала женщина, будто собаку, и юноша рефлекторно замедлил шаг. — Быстрее, ты что, оглох?!       Лучше бы оглох, тогда Итэр не выслушивал бы изо дня в день ужасные, несправедливые оскорбления. Остолоп. Безмозглый мусор. Тварь. Будущий бомж. Страшила. Дрыщ. Негодная тряпка. Макушка блондина наполнилась мурашками, стоило ему подойти к мисс Хилзберн ближе. Руки чесались, мысли приказывали забить эту свинью, но юноша не мог, не хватало духу. А вот женщину морально убивать своих воспитанников ничего не останавливало. — Заблудился или в край отупел? Чего сложного в том, чтобы прийти вовремя, к ужину?! В большой семье клювом не щёлкают, уже всё доедают, тупица, — цокнула она и пригубила сигарету, выдохнув дым прямо в лицо Итэру. Он даже не дёрнулся, уже привык к этому зловонию, исходящему из её гнилого рта. — Сколько принёс?       Парень молча протянул конверт с месячной зарплатой. На мойке посуды много не заработаешь, но сироте и этих денег бы хватило, чтобы стать хоть чуточку счастливее. И даже это счастье у него забирали. — Свободен, — едко облизнулась женщина и спрятала конверт в карман фартука. — Дайте мне хотя бы какую-то часть, — осмелился подать голос Итэр, и мисс Хилзберн возмущённо втянула подбородок в шею. — Что тебе ещё дать? Не выдумывай, ты отрабатываешь долг, тебе деньги не положены. — Как же я буду работать, если слягу с температурой или туберкулёзом заболею? Мне нужна хотя бы часть, чтобы отложить на тёплые вещи. — Ишь какой, ишь чего захотел! Вещи ему… тёплые говорит, — забубнила, закипела как чайник, но всё равно полезла жирными пальцами в карман фартука, достала не глядя две небольшие купюры и фыркнула напоследок: — Лучше бы вы все передохли, ироды мелкие.       Итэр споткнулся из-за обидных слов. В глубине души он действительно думал, что так было бы лучше: родителям не пришлось бы думать, что делать с обузой, куда отдавать. Младшие спокойно могли бы доедать его порции. Была бы в спальне одна свободная кровать, и никому бы не пришлось иногда спать на полу. В конце концов одна девушка не обливалась бы слезами при виде его синяков. Какая же она всё-таки добрая и прелестная… — Итэр, с возвращением! — лучисто улыбнулся кто-то за углом и, ступив на встречу, вдруг замер. Младшие хватались за её юбку и тянули, прося еду. — Вы поели уже, не забирайте порцию брата! Надо делиться, котята, вы чего?       Котята. Мона всегда называла так младших, и они, будто поддакивая, начинали мяукать и мурчать. Каждому её слову готовы были поверить.       Итэр снял обувь, закинул куда-то и ступил мокрыми носками по грязному линолеуму. Сколько бы Мона его не мыла, он всё равно оставался чёрным и побитым временем и детскими ножками. Верхнюю одежду снимать не было смысла, иначе худое тело юноши окончательно бы замёрзло. — Я спасла твой ужин! — победно улыбнулась девушка и положила тарелку в чужие руки. — Как работа? Получил зарплату? — Забрали… — качнул головой Итэр и стыдливо отвёл взгляд. — Ох, мне очень жаль… — Но я смог спасти две купюры. На них постараюсь найти дешёвую куртку или обувь. — А что с кроссовками? Опять разошлась подошва?! Я же недавно склеивала. — Иногда старьё нужно просто сжигать. Как и этот дом. — Не говори так, это наш единственный дом, другого у нас нет, — Мона выглядела грустной, когда говорила о приюте. Иногда доброта девушки казалась Итэру наивной глупостью, но парень настолько восхищался темноволосой, что и сам начинал верить в значимость этого места.       А ведь и правда, если бы его не было, не было бы столь приятных сердцу моментов, когда, пока никто не видит, он убегал с Моной на крышу и смотрел на звёзды или лепил снеговика или рисовал на заборах. Иногда эти моменты заменяли дом, да даже весь мир, в котором юноше приходилось как-то выживать. — Забежим в кладовку? — вдруг спросила темноволосая, и Итэр при всех густо раскраснелся. — Поговорить, — кокетливо добавила Мона и поправила дырявый фартук. — Все уже поели, у нас есть время до водных процедур и отбоя.       Блондин страшно устал после работы и по пути домой, но предложение уединиться со спасённой тарелкой овсянки и хлеба было соблазнительным, поэтому юноша согласился, и Мона повела его в их укромное местечко, ключи от которого были только у главной дежурной, то есть, у неё!       За неимением лучшего паре приходилось ютиться в тесной кладовке, которая и так заставлена коробками с продовольствием, сломанными вещами, которые могли в любой момент упасть на голову с хлипких полок (увы, бывали случаи). Включив свет, Итэр увидел, сколько мошек поселилось на потолке, и что их очень привлекла тусклая лампа. В комнате всегда было пыльно и стоял отвратительный запах гнилых продуктов и засохшей крови. Когда молодые девушки сталкивались с месячными, они прятали испачканное бельё здесь, чтобы не ругали воспитательницы тельница, однако потом дежурные находили огромные залежи чьих-то трусов и простыней, от которых исходила чудовищная вонь. В этот раз, к счастью, подобные запахи не сопровождали тесную каморку, лишь лёгкий аромат от тёплой овсянки дразнил чувствительный нос Итэра, что заботливо положил на пол свою куртку.       Мона села первая, удержав в руках тарелку с ужином и хлебом. В этот раз, к удивлению, его можно было жевать, даже не пришлось предварительно смачивать в каше. Всё-таки какая-то часть денег, которые зарабатывали сироты, шла куда надо — на обеспечение затхлого приюта. — Сложный день на работе? Почему такой хмурый? Это всё из-за мисс Хилзберн?       Итэр кивнул, вцепившись в тарелку с овсянкой, как в самое дорогое сокровище. Для Моны и этого было достаточно, ведь парень наконец-то смог нормально поесть, не давясь чёрствым хлебом. Однако он всё же подавился, зачерпнув слишком много, и девушке пришлось хлёстко побить его по спине. Следом за ударами последовали мягкие поглаживания и, пока Итэр не осознал происходящего, темноволосая приобняла парня за руку. Блондин вновь чуть не поперхнулся от неожиданности. — Когда-нибудь мы задохнёмся, — почувствовав замешательство возлюбленного, дежурная поспешила пояснить: — Здесь нам не выжить, на нас будут давить, пытаться задушить. А снаружи другой мир. — И он задушит нас быстрее. Здесь хотя бы крыша над головой, какая-никакая еда… — Это не жизнь, а издевательство! — Мона выглядела раздражённой, и эта смена настроения пугала. — Мы это много раз обсуждали, помнишь? На крыше, в углу архива, даже здесь… — Итэр оставил тарелки и взял девушку за хрупкие плечи. Бедняжка сама не доедала, была слаба и часто болела. Нечего ей было делать снаружи. — Нам нет места во внешнем мире. На что мы будем жить? Проще дождаться совершеннолетия и начать жить по-настоящему. — И отдать кому-то драгоценные годы? — Мона всё прекрасно осознавала, оттого так жалко нурила подбородок, чтобы не показать собственных слёз. — Мне бы хоть капельку надежды, что я смогу жить счастливо уже завтра. Почему я не могу выбирать счастливые дни, Итэр, скажи, почему мне нужно их ждать? — девушка наклонилась к мужской груди, обхватила руками худое тело, что защищало её от всего плохого и ужасного, например, от надоедливой мошкары. — С рождения нам ничего не дали и только забирают. Мы вынуждены питаться объедками, спать в кроватях с клопами, каждый день смотреть на себя в зеркало и сравнить с людьми, что живут нормальной жизнью. — Это наша неизбежная реальность, Мона, от неё нельзя просто… — Уйти. Точно! — девушка поднялась из объятий, потревожив осевшую пыль, прокашлялась и продолжила слегка тише, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. — Мы можем сбежать отсюда, украв деньги из сейфа, в архиве. — С ума сошла?! — грозным шёпотом произнёс блондин. — Да нас поймают и закроют на всю оставшуюся жизнь в подвале! — Не поймают, я всё продумаю, обещаю! — девушка воодушевилась и поднялась с пола, старательно отряхивая свой единственный сарафан. — В конце концов, там находятся наши деньги! — Они предназначены для приюта, Мона, — Итэр испуганно схватил возлюбленную за руку и потянул вниз, но безрезультатно. — На приют, а знаешь, куда они пойдут? Им в брюха! Ну уж нет, хватит. — Ты собираешься совершить огромную ошибку!       Они оба взглянули друг другу в глаза, невольно задались вопросом, а сколько лет они так близки? Отношениями они это не называли, родственной любовью тоже. Что-то странное, непонятное и тёплое разливалось в них вместе со страхом потерять друг друга и беспокойством о судьбах каждого из приюта. Тишина стала пугающей, Мона ощутила себя неловко и бросилась в объятия, говоря о том, что она никуда не уйдёт, что она останется. Итэру было лестно это слышать, приятно обнимать тело, на котором он знал каждую родинку, ощущать естественный запах её волос, однако глубоко в душе парень понимал, что эту вольную птицу невозможно удержать в клетке, если она решила улететь.       Он слишком любил Мону.       Засыпал парень неспокойно не только потому, что пришлось отдать младшим своё единственное одеяло и сворачиваться клубком, но, вдобавок ещё из-за навязчивых мыслей. Зарплату его забрали, удалось выпросить лишь две несчастные купюры. А вдруг у Итэра не получится на них найти обувь и одежду? Даже если и получится, на что он купит подарок Моне на день рождения, который наступит завтра, в эту ночь? Собственная беспомощность только больше загоняла в отчаяние, от которого в этот раз и под одеялом не спрячешься. Мысли оглушали своим криком, оттого Итэр и не понимал, почему все так сладко спят, когда он так мечется, не может улечься и просто-напросто заснуть! Может, стоит проветриться? Тогда воспитательницы проснуться, и мисс Хилзберн оставит сироту без завтрака и обеда, а без сил он точно свалится на работе и ничего не получит. Начальник и так говорит, что юноша слишком медленно моет посуду, ох, знал бы этот жиртрест… — Итэр, ты спишь?..       Парень не заметил, как почти провалился в глубокую дремоту. Голос где-то рядом удивил, но не заставил подняться, а вот заботливые прикосновения к макушке — ещё как, ведь так мог трогать один единственный человек в этом мире. У изголовья кровати и правда стояла Мона и тепло улыбалась спящему возлюбленному. Итэр приподнялся на локтях, ощутил лёгкий запах пота и тревожно взглянул на девушку. Она что, бежала от кого-то? Или сон плохой приснился? Тогда почему она улыбалась так ослепительно и радостно? — С днём рождения, — только и додумался произнести парень, вызвав у девушки очаровательный смешок. На соседней кровати зашевелился ребёнок, и оба затихли, прикрыв рты. Итэр дождался, когда вновь всё стихнет и шёпотом предложил: — Давай выйдем в коридор.       Блондин тихо поднялся с матраса, ощущая странную тревогу от настроения девушки, слишком уж оно взвинченное, воодушевлённое. Это, с одной стороны, радовало, потому что в свой день рождения Мона чувствовала себя счастливой, с другой стороны, причину такой смены настроения Итэр не понимал. Ничего же не поменялось. Или он так думал? Темноволосая молча взяла возлюбленного за руку и повела через темноту, лавируя между скрипящими досками, к библиотеке.       Помещение напоминало скорее мусорку: книгами здесь мало кто увлекался, и они были небрежно раскиданы по полкам и столам. Свет в этой комнате не работал, поэтому в отдельной коробочке, в углу, были заботливо оставлены фонарики и свечи. Мона любила здесь прятаться, когда была маленькой, но с тринадцати лет её начали напрягать домашней работой. Трудолюбивая и безотказная девочка быстро стала главной дежурной, заслужила доверие воспитательниц и таскала при себе связку ключей от всех дверей. Вот и сейчас она звякнула увесистой ржавой грудой, и замок поддался. — Что мы забыли в библиотеке? — Это самая дальняя комната на этаже, тем более, внизу есть бетонная крыша, с которой без проблем можно спуститься на улицу, — Мона тихо подняла откуда-то из-за стола деревянную стремянку, и Итэр тут же подбежал, чтобы забрать её у девушки. — Эй, верни мне! — Для чего тебе выходить на улицу посреди ночи? Опять за своё? Мы же обсуждали! — Мне уже шестнадцать. Я могу устроиться на работу, могу уходить, куда захочу! — У тебя нет денег даже на маршрутку! Куда ты поедешь? Мона, оставь эти фантазии, пойдём скорее спать, а завтра проснёмся, и всё станет, как прежде. — Деньги… У меня есть деньги, — девушка окунула руку в декольте и достала оттуда свёрток с крупными купюрами. — Пропажу конверта они заметили бы сразу, поэтому я подложила туда обычную бумагу и забрала то, что принадлежит нам. — Мона… Ты что наделала? Когда ты успела? — У меня есть ключи от всех дверей, и мисс Хилзберн доверяет мне, поэтому перед сном спокойно попросила достать из архива бутылку виски. Мы выпили за моё здоровье, и она уснула, как убитая, а я пробралась в комнату и украла. Никто ничего не заметил. — Это ПОКА не заметил, но что будет утром? — Утром меня уже здесь не будет, — девушка спрятала деньги, прикрыв воротник тугим бантиком и вытащила из шкафа тяжёлую спортивную сумку. — Здесь еда и одежда на первое время. Я же постоянно в помойках рылась, даже игрушки детские находила. Бутылки сдавала, макулатуру тоже, что-то оставляла себе, что-то раздавала ребятам. Я могу выжить в этом мире, Итэр. И ты сможешь! — девушка взяла его за свободную руку, другой он крепко сжимал стремянку. — У тебя есть работа. Первый месяц спрячемся, потом уедем. И я буду работать, буду-буду, честно! А вечером буду готовить ужин. Хочешь, в церковь буду ходить, просить хлеба и воды? — Это… безумие! Глупое, необдуманное… — Итэр, — протянула она моляще. — Я жить хочу. Жить…       Слово эхом пощекотало уши. Хриплый, почти плачущий голос будоражил сердце и вынуждал руки дрожать. Мона смотрела так влюблённо, так просяще и искренне, она действительно была несчастна здесь, но искала радости в мелочах! Так девушка и полюбила Итэра. И теперь, когда появилась возможность начать новую жизнь, сбежать из кошмара, парень был единственным, кто закрывал ей дорогу. Птичка так и норовила поскорее раскрыть свои крылья… — Что если нас поймают?.. — Не поймают. Никогда-никогда.       Темноволосая уверенно кивнула и поцеловала Итэра, потом снова и снова, пока его взгляд полностью не смягчился, а щёки не окрасились в персиковый. Хоть парень и был против, он медленно подошёл к окну, подождал, пока Мона распахнёт его и аккуратно вытащил наружу стремянку. Сил хватило, чтобы опустить ножки на твёрдую бетонную крышу, но тело отчего-то задрожало. Это вовсе не холод, это страх, но не перед жуткой смертью. До чего же изумительно дрожать перед масштабами этого мира. — Я помогу с вещами, ты вылезай, — прошептал Итэр и подал девушке руку. Она ловко перекинула ногу через подоконник, устойчиво встала на степени и взглянула на возлюбленного. Теперь в серо-зелёных глазах тоже был страх. — Ну чего ты? Так бойко меня уговаривала, а теперь сдаёшь заднюю? — Ты ведь точно-точно будешь со мной? Не бросишь? В этом мире у меня никого нет, только ты. Если ты не пойдёшь, я тоже останусь. — Мона, я держу тебя за руку, — оба посмотрели на то, как скреплены их пальцы, до боли крепко и горячо, и никакой холод не мог позволить им замёрзуть. От этого осознания было так щекотно и хорошо. — Значит, я иду с тобой до самого конца.