Лабиринт Минотавра

      

But a foolish part of me Still holds out for a shred of humanity For a queen in a robe or a knight on a steed Can't you see that I'm just a child on his knees? Но глупая часть меня Всё ещё держится ради капли человечества, Ради королевы в мантии или рыцаря на коне. Разве ты не видишь, что я всего лишь ребёнок на коленях? Globus — Save Me

      — …немедленно доложите его величеству!       Бойкий мужской голос, сорвавшийся на крик, разносится эхом по площади и тонет в скрежете тяжёлых ворот столицы. Он распадается на призрачные отзвуки, зависает в стоячем воздухе, а потом совсем растворяется в грохоте надвигающегося ненастья.       Ржавое, грязно-хмурое небо надрывно плачет, и в звенящей тишине лишь дождь стучит по влажным базальтовым колоннам сторожевых башен, по слюдяным окнам, взрываясь многоголосым стаккато. Капли разбиваются глухими шлепками о гонтовые крыши, колотят по лужам и обдают освежающей прохладой лицо.       Роксана, разбуженная суетой королевской стражи в коридорах замка, покидает свои покои, едва заслышав посторонние звуки снаружи. От скверного предчувствия грудную клетку обжигает холодом, а неспокойное сердце колотится, будто птица в неволе. Хрупкая девичья фигура незаметно выпархивает из липкого мрака пустующего кабинета для приема высокопоставленных гостей на прилегающую балконную террасу. Она удачно избегает столкновения с генералом сторожевого караула, который непременно взялся бы убеждать её в необходимости оставаться в постели ради собственной безопасности и спокойствия его величества. На этот случай у него всегда припасена пара-тройка ничуть не убедительных аргументов и одна выдуманная на ходу история, героем которой неизменно становится лазутчик вражеской крепости, явившийся за самым ценным сокровищем короля.       Роксана ступает к поручню — отсюда вся площадь, как на ладони.       Она глубоко, до головокружения, ударившего в виски, вдыхает сырой воздух и подставляет анемичные щёки хлёсткой дождевой пыли. Устремляет рассредоточенный взгляд на горизонт — туманный, нечёткий, расколотый надвое ослепительно яркой вспышкой молнии, — и находит что-то особенное в буйстве непокорной стихии. Из-за плотной завесы, нависшей над Сайгросом, не видно ни зги. Даже очертания зубчатых крепостных стен с наступлением сумерек становятся едва различимыми на фоне зелёных верхушек деревьев и походят на пасть оскалившегося зверя. Она перебирает пальцами подол ночного платья, приподнятого над бетонной кладкой, и выискивает с высоты встревоженными глазами пришлеца, явившегося в крепость в столь поздний час. Но единственная живая душа в округе — хромой юноша — совсем ещё мальчишка, немногим младше белокурой девицы, промокшей до костей, — выплывает неспешно из сторожки.       С трудом везя ноги, он приближается к краю платформы напротив и дряблыми руками из последних сил звонит в королевский колокол. Всё тело несчастного сотрясается в судороге, а холщовая рубашка, прилегающая к худощавому торсу, кажется огромным бесформенным мешком. В его глазах, безразлично скользнувших по фигуре молчаливой наблюдательницы из-под тяжёлых век, удушливая серость и пустота.       Сегодня он дышит, завтра его место займёт другой такой же хромой мальчишка, который неизменно в промозглый вечер будет раскачивать язык чугунного колокола. И безнадёжность, отпечатавшаяся на его изуродованном лице клеймом со знаменем правящей династии, будет такой тяжёлой, что её вес Роксана явственно ощутит на своей взмыленной шее.       Достаточно заставить себя смотреть.       Покойники, — чувствуя горечь под языком, — ещё живые покойники.       Девушка проводит по лицу, убирая за ухо с виска намокшую прядь светлых волос, и зябко ведёт плечами, когда стеклянная дверь, неплотно прикрытая, от порыва ветра негромко скрипит за спиной. Роксана подносит ладони к подрагивающим губам в молитвенном жесте и прикрывает слипшиеся от измороси ресницы, когда раскаты грома ударами набата разносятся по окрестностям столицы и сотрясают землю.       В унисон тревожному звону, что раздаётся с открытой смотровой площадки.       Не военному, — успокаивает себя Роксана, прислушиваясь к минорному гулу, — предупреждающему об опасности. По возвращении королевских альянсов торжественно поднимают знамёна, открывают центральные ворота и семь раз неизменно трубят тромбоны на всю округу. Столица наполняется бойкими и живыми человеческими голосами, заливистой музыкой, перестукиванием колёс повозок с обмундированием, скрежетом металла, топотом военных сапог по травертиновым плитам и гоготом айтвар из стойла.       И в покоях его величества никто не зажигает свечей.       Но в эту секунду — иначе. Могильное затишье нависает над головой, будто грозовая туча. И в концентрированном воздухе собирается что-то удушливое, несмотря на промозглую свежесть разбушевавшейся непогоды.       Жалобный стон несмазанных петель заставляет девушку вздрогнуть, будто в ожидании смертного приговора, перед которым стихает консонанс звуков вокруг. Постороннее присутствие, шорох приближающихся шагов, тихая беседа, как за тысячью стен. Она порывисто оборачивается, осознавая, что не сможет покинуть помещение, не привлекая к своей персоне лишнего внимания, и досадливо надкусывает губу, принимая опрометчивое решение замереть.       Задержать дыхание. Спрятаться, надеясь, что ливневая завеса скроет её присутствие от посторонних глаз.       Тёплый свет озаряет кабинет.       — …надеюсь, дело действительно серьёзное, если никак не могло подождать до утра.       Мощная широкоплечая фигура, отбрасывающая длинную тень на балконную террасу, пересекает кабинет в несколько широких шагов. Человек ступает твёрдо и решительно и, прежде чем отодвинуть со скрежетом кресло и занять своё место за дубовым столом, бросает пронзительный взгляд во тьму беснующейся за балконными дверями ночи.       — Докладывайте, Бенджамин.       Твёрдый мужской голос, донельзя спокойный, выверенный до каждого децибела, мягко растекается в воздухе, когда у порога появляется сгорбленная фигура первого советника. Роксана облокачивается на мокрый мрамор поручей изящной балюстрады и поджимает в волнении окоченевшие руки к груди. Невольно вслушивается и старается выловить в грохоте ливня крупицы разговора.       Худощавый мужчина с жидкими тёмными волосами и вздёрнутым лисьим носом прячет за напыщенной самоуверенностью глубоко запрятанную тревогу: плотно поджимает ладонь к бедру и беспокойно водит глазами по беспристрастному лицу своего господина. Затирает рукавом идеально вычищенной униформы липкий пот со лба и отвешивает низкий поклон, прежде чем начать говорить.       Комок оголённых нервов, натянутых подобно струне, готовых вот-вот лопнуть:       — Переговоры вновь сорваны, делегаты встретили сопротивление. Нам пришлось отступить, иначе мы понесли бы большие потери по прогнозам генерала Дельвано. Угрозы Айгуна небезосновательны. Тени имеют численное превосходство и настроены крайне враждебно. Как мы и предполагали, с ними нам придётся нелегко.       — Дельвано прав. Чем больше людей потеряем, тем больше вероятность, что часть из них пополнит ряды теней, — произносит король негромко, сцепляя пальцы возле подбородка. Речь его спокойная, отточенная, но Роксана улавливает в голосе, знакомом с ранних лет, стальные нотки. — Как эту выходку графа комментирует руководство? Ждёт, когда к воротам будут переправлены альянсы столицы?       — Коллегия теней отказывается давать объяснения.       Викфрейм Вольтер сохраняет ледяное спокойствие. Лишь коротко усмехается и беспристрастно скользит взглядом по землистой коже лица сэра Бенджамина.       — Каково количество крепостей, выступающих в союзе с Айгуном? — вкрадчиво, складывая руки в замок.       — По-прежнему ничтожно мало́, ваше величество, — без колебаний отвечает сэр Бенджамин, хмурит густые брови. — Был перехвачен гонец из Фольквангборда. Пока мы не располагаем точными сведениями. Восемь из девяти абсолютно точно остаются верны Сайгросу. Но мы столкнулись с некоторыми…сложностями. Не менее серьезными, господин Викфрейм. Это главная причина моего доклада.       — Говори.       Пронзительнее, чем раньше.       Лёд разливается в груди.       Проблема серьёзнее, чем затянувшаяся конфронтация формально не воюющих крепостей в капкане мнимого перемирия, вставшего костью поперёк горла Вольтера. И враждебность эта — неприкрытая, осязаемая, колкая, — стала ещё более ощутимой в период молчания священного Совета Туру: присяжные не оспорили ни одного указа, подписанного рукой короля, даже когда под стенами Сайгроса собрались тени крепости Айгун.       Нелюди, порождаемые трагедией, опережающие саму смерть, нареченные дети Триединой Луны, что дарует второй шанс тем, кто к ней взывает подобно ласковой матери. Низшая форма жизни, встречающаяся в каждом уголке этого мира, обретшая физическую оболочку и сохранившая личность носителя, — так говорят о них старые пыльные книги, найденные Роксаной в одном из чуланов замка. Их уважение к монарху пошатнулось после объявления существ, прячущихся во мраке, опасными и неприспособленными к сосуществованию с живыми, а веру в некоего графа восходящей луны — разрушительной и оскорбительной для династии Вольтер, перед которой единогласно склонились графы восьми крепостей.       За исключением Айгуна.       На то, как поговаривали украдкой шепчущиеся в свободное время слуги в замке, действительно была причина: в те годы средь простого люда гуляла недобрая молва о том, что корона его величества окроплена кровью, что вести о гибели десятков или даже сотен казненных людей разносились быстрее, чем Совет успевал избавляться от тел (или же все они обратились в прах?), а председатель коллегии теней в отчаянии ставил вопрос ребром — выступал за разбирательства внезапного исчезновения прежнего монарха, чьё имя ныне намеренно стёрто из королевского йорнма.       Роксана, распаляя любопытство, в период пышных застолий, устраивающихся в замке, любит задерживаться в компании бравых солдат альянсов королевской стражи и заслушиваться их историями. В её присутствии они никогда не говорят о прошлом — ломают приторно-нежные взгляды и смеются как-то особенно стерильно. В этих стенах не принято вспоминать, потому что память вскрывает раны без анестезии, потому что служба при дворе его светлости воспитывает тех, у кого не может быть ни прошлого, ни будущего. Господин Дельвано рассказывает о сахарных тростниках вдоль побережья моря Хольда, о заливистом стрёкоте линефров в болотах Мохнатого леса, о каменистых берегах и сверкающих водах Стеклянной долины у крепости Хьюёст, о пении скрипки на дорфийских свадьбах и пряности настоявшегося барчо в кормчих Восенкволла. Тогда драгоценная воспитанница короля закрывает блаженно глаза и представляет с нежной улыбкой на губах дальние края, пока очередное приглашение на казнь не сотрёт в порошок ее напускную уверенность в лживые сказки.       Она никогда прежде не встречала теней (на собственных ногах им не доводилось пересекать порог королевской крепости) и никогда не порывалась расспрашивать милостивого дядюшку о событиях минувших лет (этот человек страшен в гневе и не любит глупых вопросов): девушка не бывала за пределами родных стен, вся вселенная, весь мир её сужался до размеров крепости Сайгрос, в которой незаметно пролетело беззаботное детство и юность, до уютной комнаты в левом крыле замка и до лиц дорогих сердцу людей, учтиво занавешивающих светонепроницаемой тканью окна в ясные дни, когда солнечные свет, проскальзывая сквозь щели в стенах, отбрасывает золотые блики на травертиновые плиты.       Когда стала старше — пошатнулись все истины, в которые она верила; прорезался голос, который Викфрейм желал никогда не услышать, девчонка, доселе находившая особенную красоту в облаках, подёрнутых багрянцем, начала понимать, что багрянец этот — жар, поднимающийся с истощённых земель, переставших платить дань.       Викфрейм Вольтер хмурит брови и подаётся грудью к столу. Стучит костяшками по деревянной поверхности, ожидая. Советник мнётся всего мгновение, но вновь расправляет плечи и спускает руку к плотно свернутому пергаменту, зажатому подмышкой. Огонёк свечи, потревоженный дыханием, отбрасывает на противоположную стену танцующие тени.       — На эшелон Сайгроса было совершено нападение. Сегодня в полночь на северо-западе от устья реки. Солдаты были убиты вооруженным отрядом, скрывшимся на территории Пустоши. Подкрепление подоспело слишком поздно, было организовано преследование, но оно не дало существенных результатов. Мы их упустили.       — Тени? — спрашивает Викфрейм негромко, заводит пальцы в светлые волосы и зачёсывает их от висков пятерней.       — Мы не можем разбрасываться открыто обвинениями, но не исключаем их причастность, — чеканит Бенджамин. — Если бы тени имели к нападению прямое отношение, я бы не осмелился потревожить Вас, господин Викфрейм. Выжить удалось одному человеку, его доставили в крепостной лазарет меньше получаса назад. Он не в себе, похоже, что тронулся рассудком. На вопросы не отвечает даже под колоссальным давлением, мелет чепуху и требует у вас срочной аудиенции. При нём была посылка.       — Что?       — Деревянный ящик, обёрнутый холщовой тканью, ни громоздкий, ни маленький, — голос вздрагивает. — Никаких записок, никаких посланий не было обнаружено, содержимое неизвестно. Большей информацией мы не располагаем на данный момент. Выживший уверяет, что все ответы, которые мы ищем, в ящике. Он не выпускает его из рук с момента прибытия в крепость. Ожидаем ваших указаний.       Король беззвучно усмехается и удостаивает его глухим «гм».       Настолько едким и презрительным, что одного его было бы достаточно, чтобы вместо сильнокислотного яда или раскаленного металла отпечататься на коже клейменных глубокими бороздами гноящихся ран. Меж бровей дядюшки пролегает некрасивая складка: навряд ли его всерьёз беспокоит судьба спасшегося солдата, за которого так болит сердце маленькой феи, или содержимое таинственной посылки, беспокоящей сэра Бенджамина возможной опасностью.       — Я буду присутствовать лично, чтобы проконтролировать ситуацию. Зная генерала Дельвано, мы можем потерять выжившего раньше, чем получим ценную информацию. Подобного исхода допустить никак нельзя. Доложите о произошедшем Киририну, хочу, чтобы он присутствовал. Кстати, об этом…       Об этом.       Выделяет по слогам, подвешивая в воздух так и не прозвучавший довод.       Его светлость Викфрейм Вольтер обходит письменный стол и становится у прикрытой балконной двери, выпрямляясь в спине. Лицо сэра Бенджамина отражается в стекле так, что король с легкостью может считывать изменение эмоций на нём, но Роксана чувствует кожей, что его пристальный взор устремлён на неё. Этот человек слишком хорошо её знает, чтобы не догадаться, куда могла пропасть из своих покоев любопытная воспитанница, и видит гораздо глубже, чем позволяет тонкая ткань ночного девичьего платья.       Ему было известно с самого начала, что они здесь не одни.       Стыд облизывает грудную клетку, скребётся чёрной кошкой.       — Поди сюда, милая, — вкрадчиво произносит Викфрейм, вынуждая Роксану затаить дыхание и неохотно сделать шаг в его сторону. — Негоже мокнуть в такую непогоду. И подслушивать то, что тебя не касается, тоже. Коли не спится, окажи милость, сокровище. Нам сейчас не обойтись без помощи хрустальной феи.       Как же.       Роксана виновато опускает глаза, упёршись о мокрую балюстраду острыми локтями.       Она знает, что неминуемо придёт следом за невинной просьбой оказать помощь его величеству, — лица, захлебывающиеся в предсмертных стонах, исхудавщие руки, крючковатые, болезненные, хватающие её за подол платья, агония в угасающих глазах, — её персональная гильотина и неминуемая погибель.       Роксана умирала вместе с ними тысячу раз.       Она сцепляет зубы, силясь удержать в себе то бушующее, раскалённое, что не умещается груди. Эта выдержка, взращиваемая годами жизни в неволе, — и с каждым днём хрупкое девичье самообладание расходится трещинами вместе с тонкими хрустальными крыльями, мерцающими меж лопаток, стоит солнечному свету их коснуться.       Только улыбка — поразительно спокойная, выверенная, выстраданная, — вновь натягивается на лицо безмолвным протестом, ревностно сжимающим сердце.       Викфрейм Вольтер не любит ждать.

***

      Сланцевая серость лазарета засасывает, как болото.       Переступая порог, минуя поворот за поворотом, звонко ударяя каблуками по каменному полу, Роксана вновь чувствует, как в грудной клетке сбивается дыхание. И в ней по экспоненте растёт это чувство — уродливое, грязное, скомканное, — что-то надвигается, и оно темнее, чем небо над столицей сегодняшней ночью.       Ей не впервые приходится бывать в этом месте — в последнее время король с завидной регулярностью обращается к ней за помощью, а ей ничего иного не остаётся: бесшумно проскальзывает меж больничных коек, прикрывая рукой нос и рот от противного запаха гниющей плоти, касается испачканных потом и кровью простыней оледеневшими пальцами, опускает голову к груди — только не в глаза, только не в глаза! — и слушает исповедальный плач пленных и раненых с беспристрастным хладнокровием, привитым Вольтером, до тех пор, пока истина не вспорхнёт с еле шевелящихся губ. Пока ответ, желаемый его светлости, не прозвучит в могильной тишине, и эти слова непременно станут последними. Последним станет и полный неподъемной жалости взгляд плачущей белокурой девицы, что коснётся любовно запястья и попросит — сбивчивым шёпотом — прощения. Те, кому довелось увидеть воочию хрустальную фею при дворе его величества Викфрейма, его гордость и главное сокровище, никогда не покидают крепость живыми, если не входят в круг доверенных лиц короля.       Безумие опасно бесконтрольностью, и меньше всего она хочет однажды найти в зрачках казнённых своё отражение. Быть причиной их смерти. И становится — снова и снова — когда дядюшка касается хрупких плеч тяжелыми ладонями и шепчет настойчиво: «расколи их непробиваемую скорлупу, милая, ради нашего благополучия, ради с е м ь и, которую я тебе подарил».       Семьи — говорит он елейно, насмешливо.       Той, что скреплена силой его слова и страхом пойти ему вопреки.       Той, что идет на поводу, потому что не может иначе.       Роксана едва поспевает за Викфреймом Вольтером и его сопровождением из нескольких солдат королевской стражи, утомлённых не одной бессонной ночью в дозоре, и сэра Бенджамина, тщательно старающегося стереть с лица слишком громкую тревогу.       Король оказывается возле нужного помещения быстро, поднимает руку, чтобы постучать, но осекается, одёргивает себя и резко распахивает дверь, размашистым шагом ступая первым. Он замирает на секунду, всматриваясь в сумрак.       — Почему мы не можем вызвать господина Максимилианса из Хьюёста? Он хороший лекарь, ему можно доверять, — тихо роняет девушка, мажет по мраморному лицу мужчины коротким растерянным взглядом. Поджимает губы, страшась показаться навязчивой, но окликает вновь: — Дядюшка?       Король выразительно сохраняет молчание, и его ледяное безразличие пугает Роксану больше необходимости опускать руки в кипящий котёл чужих воспоминаний и невыплаканной боли. Здесь определенно пахнет чем-то могильным — сырой воздух глухих и непроветриваемых помещений бьёт, будто обухом, убойной концентрацией откислившегося металла, затхлости и — совсем немного — оседающей под языком лаванды. Этот запах настолько резкий, что забивает рецепторы, селится на подкорке, скручивает желудок до тошноты, его не смыть с тела проточной водой — лишь содрать вместе с кожей.       Так пахнут забальзамированные тела.       Так пахнет под сводами крипты, когда с переговоров возвращаются альянсы.       — …немедленно доложите его величеству! Доложите, доложите, от Майстера. Вы запомнили? Запомнили? От Майстера, Йозефа Майстера, он должен знать. Аудиенция у его величества, аудиенция, мне надо, слышите? Вы передайте ему, вы должны передать! — хриплый мужской голос, преисполненными истерическими нотками, идёт волнами, вколачивается в стены. Почти срывается. Простреливает виски. — Оно надо! Мне надо. Меня…ему надо. Я сделаю все, что в моих силах. Я сделал всё, что в моих силах, я сделал, я пришёл вовремя. Слышите? Слышите?       Щупленькая девица, невысокая и слишком неприметная, почти сливающаяся со стенами лазарета, склоняется над человеческим телом и велит поднести керосиновую лампу ближе. Аккуратно собранные каштановые пряди волос липнут к её блестящему лбу. Когда на пороге показывается статная фигура короля, она вздёргивается, откланивается, вжимая голову в плечи, извиняется вполголоса и делает спешный шаг в сторону, чтобы не мешаться под ногами.       Роксана с трудом сглатывает.       Человек, растянувшийся на койке, совсем плох. Это мужчина лет тридцати, хотя сначала девушке показалось, что перед ней глубокий старец. Лицо его точно тонкая бумага, серая безжизненная маска, обтягивающая проступившие кости. Он дышит урывками, с трудом втягивая хлорированный воздух, и лихорадочно, почти непроизвольно, хватается скрюченными пальцами свободной руки за свезённые простыни, другая занята придерживанием коробки, покоящейся на его коленях.       Тело бьёт серьезная дрожь, мешающая ему ровно говорить. В его глазах, тёмных, нездорово поблескивающих, — первородный ужас, а взмокшая сорочка испачкана пятнами крови из ушных проходов. Заслышав скрежет двери и шаги, он слабо поворачивает голову. Смотрит на короля несколько неловких мгновений, прежде чем податься вперёд с остервенелым криком, удариться коленями о каменный пол и залиться слезами, как новорожденный ребёнок.       — Ваше величество! Ваше величество! Слава всевышнему, слава всевышнему! — кричит мужчина, и чуткий легионер по правое плечо дядюшки обнажает лезвие меча. Мистер Майстер не слышит предупреждающего звонка металла, его сотрясает кашель, слезы градом сыплются из его глаз — и они багровые. Он поднимает ослабевшие руки и протягивает королю коробку. — Я…сделал это, вот оно, возьмите, заберите это, умоляю вас, заберите! Я доставил это в целости и сохранности! Мне сказали, мне поклялись, что я не умру, если сделаю это, мне сказали, у вас есть то, что спасет меня.       — Кто передал вам это?       — Майстер, Йозеф Майстер, солдат эшелона, я служу верой и правдой, я предан вам, ваше величество, я не мог иначе! Я не опоздал, я не мог опоздать, я сделал всё правильно. У вас есть она, она, она, она точно может, умоляю вас!       — Вы непременно будете жить, мистер Майстер, — холодно констатирует Викфрейм, не размыкая рук, сложенных за спиной. Роксана видит, как по его скулам гуляют желваки от напряжения. — Но сначала вы должны рассказать, кто передал вам эту коробку и с какими требованиями.       — Требования! Как можно говорить о требованиях! Вот оно, вот оно — требование! Здесь! — мужчина опускает коробку на пол, любовно оглаживает её. — То, что не должно узреть света — оно здесь! Эти люди показали мне звёзды, все звёзды, которые мы потеряли, ваше величество! Я был там, я был там, я видел их! Я видел, и они были правы. Вы должны помочь, вы не можете не помочь!       Его крик словно хлыст.       Мужчина поднимает голову. Сдёргивает ниже сорочку, точно силясь скинуть с шеи петлю, и отхаркивает сгусток крови и гноя на пол. Он скользит рассредоточенным взором по темноте за спинами вошедших, а потом замирает, будто осознавая, когда его дрожащие зрачки вдруг светлеют, останавливаясь на фигуре Роксаны.       Слишком пронзительно, чтобы она не поняла.       Вспышка, лишающая опоры.       Обнажающее то, что сокрыто от человеческих глаз, словно она — препарированная бабочка под мощным увеличительным стеклом.       — Она, она. Она — требование! Это для неё! Это — для неё!              На мгновение — повисает тишина.       Липкая и тяжёлая.       Непробиваемая, будто щит.       Роксана застывает с приоткрытыми губами, чувствуя, как сжимается грудная клетка, и рефлекторно оглядывается, чтобы убедиться, что он действительно смотрит на неё. Что там, за её спиной, нет ни одной живой души. Девушка оторопело моргает, но не успевает среагировать, не успевает ответить: мужчина порывается на окровавленных коленях вперёд, оказываясь на расстоянии вытянутой руки, и мёртвая хватка ледяных пальцев к оголённому запястью заставляет её испуганно вскрикнуть и порывисто отшатнуться.       — Что вы…       Несколько секунд, заточённых в вечность: Роксана ощущает мёртвенный холод его крючковых пальцев, грубых и мозолистых, — прикосновение ледяное, некрепкое, но обжигающее, расползающееся жаром под тонкой кожей до желания сцепить зубы.       Солдаты действуют молниеносно — точным выверенным движением несколько лезвий проходят насквозь. Кровь окропляет камень. Мужчина болезненно содрогается и кричит — истошно, на пределе голосовых связок, оглушая, но губы — губы противоестественно расходятся в счастливой улыбке. Роксана не может отвести взгляда от его лица, растирая раскрасневшуюся кожу запястья, и ей кажется, что она слышит в ушах его дрожащий голос и благоговейное «спасибо, спасибо, спасибо за помощь».       Викфрейм Вольтер сыплет отборными ругательствами, как только обрушивается на холодный пол ослабевшая ладонь Йозефа. От дрожи, пробивающей тело, Роксана испуганно пятится и сталкивается с худощавым человеком в дверном проёме, который силой притягивает хрустальную фею к себе в попытке привести в чувства.       — Киририн, уведи её отсюда!

***

      Прогоркшие залы и анфилады крепости похожи на тюремные камеры.       Здесь всё фальшивое и неправильное, под стать Викфрейму и его свите. В воздухе стоит слабый запах извести, пыли и совсем неуловимый, но явственно ощущаемый — крови. Становится так тихо, что слышны разговоры в пролётах лестниц, ветер, завывающий снаружи, и звук осыпающейся каменистой крошки.       Роксана облокачивается о стену, чувствуя, как в груди пульсирует, а дыхание сбивается на бесконтрольные вдохи и выдохи. Когда отступает паника и практически сходит на нет неприятное жжение, когда хрустальная фея вновь оказывается во власти пустого пространства, свободного и прохладного, она ощущает, как из-под стоп словно выбивают клочок земли. Роксана не может и не хочет злиться на дядюшку, но вместе с испугом вдруг приходит ошеломляющее осознание, что Йозеф Майстер, солдат королевского эшелона, пострадавший от рук врага, уже не выйдет из лазарета живым.       Слух улавливает отчётливый звук торопливых шагов за спиной, и она вздрагивает, когда чья-то тёплая рука привлекает её к своей груди и нежно окольцовывает подрагивающие плечи.       — Тише-тише, — шепчет Киририн и прикрывает глаза, когда она, побледневшая и взвинченная, подаётся к нему в объятия, будто подскакивая на пружине. — Никто из нас не был к этому готов.       Роксана Геллер зажмуривается до рези в глазах, до искр, рассыпающихся на темном полотне, нежится в таком-родном-тепле, по которому невозможно скучала. От его рубашки, страшно помятой и испачканной каплями разбрызганной краски, пахнет чем-то сладким — нежным, цветочным, тёплым, привычным. Она думает, что ей ужасно хочется вернуться в те времена, когда всё ещё не пошло прахом, когда воздух казался чище, когда им с Киририном ещё разрешалось покидать крепость и прогуливаться по её окрестностям, любоваться закатами не только с башен замка.       Тени, прячущиеся в обманчивом спокойствии ночной прохлады, звучащие в легком колыхании занавесок и шёпоте ласкового дождя, вновь открывают чёрные рты. И голоса их, заглушенные всего на мгновение нависшим над столицей ненастьем, звучат страшнее, чем раньше, — вколачивают пятками в пол.       Сколько раз ей нужно увидеть, прежде чем привыкнуть?       Площадь, погруженная в безмолвие, вновь оживает, будто сбрасывая оцепенение. Свист плети в руках фельдмаршала крепости прикладывает к земле одним ударом мужчину-дорфа, больного анорексией, с ребром выпирающих позвонков под туго натянутой кожей. Он, изможденный изнурительной работой, падает навзничь на колени и больше не двигается. Ей кажется, что она слышит его крик, слабый, болезненный, еле слышимый.       Проклинающий за бездействие, словно они — мёртвые — умеют разговаривать.       Сколько ещё раз Вольтер возложит на нее вес невыполненных обещаний?       Глухой сердцем не сможет услышать и звука.       — Можно… — робко протягивает она, — я останусь с тобой сегодня?       Киририн смеётся, приглаживает её волосы на макушке широкой ладонью и выдыхает как-то особенно обречённо.       — Конечно, солнце.