01. «Не должно узреть света»
30 декабря 2022 г., 23:00
If I ain't got you here If I ain't got you, I ain't got nothing at all Если тебя нет рядом, Если тебя нет рядом, то у меня вообще ничего нет. NF — Can You Hold Me
Перед рассветом ночь всегда самая тёмная. Маленькая захламленная комната, оборудованная под мастерскую в западном крыле старого замка, — здесь до невозможности тонкие стены, изрешеченные временем, и сквозь трещины гулко гуляют по пустынным залам сквозняки — безмолвные стражники каменного лабиринта. Личные покои единственного сына его величества сокрыты от посторонних глаз и ушей — не каждый верноподданный знает, что в старой башне, отведённой под склад ненужных вещей, кто-то в самом деле живёт. Из крохотного оконца у самого потолка не увидеть ни помостов королевской площади, ни тяжёлых крепостных ворот, и дверь, оглушающая визгом несмазанных петель, изнутри запирается лишь на дряхлый затвор с металлической щеколдой, обеспечивающей безопасность. Ядовитая насмешка с привкусом урока — болезненное бельмо на репутации, столь же значимое, как и уродливые ожоги на лицах замирающих на коленях рабов. И с каждым отцовским поручением Киририн всё сильнее ощущает его презрение, пустившее метастазы и перекрывшее доступ к кислороду подобно удавке на шее. Киририн берёт пример с внимательной Роксаны, не проронившей больше ни звука, и не задаёт неудобных вопросов, которые непременно будут услышаны, — следом раздаются дробные шаги дозорного, отправленного за ними приказом короля. Молчит ровно столько, сколько потребуется, пока стены плохо освещенного лазарета не оказываются далеко позади, пока скомканные звуки рваного дыхания, вкручивающегося в барабанные перепонки, не затихают совсем, пока идущий волнами голос феи, замершей посреди мастерской будто высеченной из камня скульптурой, не нарушает тишину: — Ты ведь тоже не спал, верно? — Уснёшь тут, — откликается младший Вольтер. Кашляет, чтобы прочистить горло. Киририн несколько раз нервозно дёргает дверь. Для надёжности. Чтобы убедить самого себя, что ни один инцидент этой бесконечной ночью более не потревожит их. — Даже не пытался. — То-то у тебя здесь такой кавардак, — без тени осуждения подмечает она. — Бенджамин ворвался без стука, у меня чуть сердце в пятки не ушло. — А что насчет него? — Роксана не скрывает насмешливого тона. — Обошёлся без сердечного приступа, — Киририн отмахивается, затирает лицо рукавом рубашки, измазанной в краске. И только сейчас, когда ткань неприятно липнет к взмокшей пояснице второй кожей, отмечает, как промозгло и холодно в его мастерской. Для слишком откровенно одетой феи — наверняка. — Надеюсь, он ничего не заметил. Судя по тому, как у него дыхание сбилось и как неразборчиво он передал мне требование отца, очень спешил как можно скорее присоединиться к вашему сопровождению в лазарет. В прошлый раз я потратил час! Час, Ро, чтобы объяснить ему, что рисую не «всякое непотребство», а изучаю строение человеческого тела… — Во имя искусства. От лёгкого смешка начинает вибрировать грудная клетка: — Во имя искусства! Лишь сейчас Киририн позволяет себе снова начать дышать. Опустить ноющие от напряжения плечи и сгорбиться в спине, потереть охладевшие ладони, чтобы вернуть окоченевшим кончикам пальцев чувствительность. Младший Вольтер бесшумно проходит к письменному столу, захламлённому стопками старинных книг с позолоченными фолиантами, полупустыми кюветами с красками и наспех спрятанными кистями, и зажигает свечу. Её тёплый свет, такой же золотой, как солнце, лик которого был поглощён всклоченными тучами и тёмными полотнами на окнах, ложится на исхудавшие кисти бледных рук и окрашивает испачкано-пыльной акварелью серые стены и его лицо, поцелованное дождём. Влажные светлые волосы криво падают на лоб и прилипают к обесцвеченным щекам. Бежать из сторожевой башни в центральное здание через открытую террасу по первому же отцовскому зову, принесённому устами исполнительного сэра Бенджамина с безапелляционным безразличием, было наиглупейшей идеей. Но не явиться — пойти против священной воли его величества, полезть на рожон и предать доверие юной хрустальной феи, которая в минуту несчастья непременно окажется подле Викфрейма, и чужое горе, непосильное для неё одной, вновь приложит её коленями к полу его мастерской в задушенном плаче. — Через пару часов начнет светать, будешь ложиться? — Киририн задумчиво собирает в кожаный футляр разбросанные по столу кисти, но масштаб беспорядка от этого ленивого действа меньше не становится. — Если завтра заявится господин Хродгар, на занятиях по старогаллконскому будешь клевать носом. Могу рассказать тебе о нашей недавней поездке в Восенкволл с сержантом Хавьером. Или придумать какую-нибудь ужасно скучную и нелепую историю. Под мою болтовню ты всегда быстро засыпаешь. — Спасибо, Киририн, что ты рядом, — неожиданно протягивает, расплываясь в нежной и искренней улыбке, смятой усталостью. Роксана обхватывает себя руками и неловко топчется на месте в ожидании, когда он обернётся к ней. Раскачивается, будто маятник, не в силах справиться с дискомфортом. — Я бы одна с ума сошла. Но сегодня точно уже не смогу заснуть, знаешь. Переволновалась. Так обыденно, что холодок разливается в области диафрагмы. Оседает в горле горечью полынного отвара. Так просто — переволновалась. Кого ты пытаешься обмануть, милая? Себя? Меня? Йозефа Майстера, на безымянную могилу которого ты непременно принесёшь цветы, — неизменно белые, как и твоё платье, — вымаливая прощение за то, чего не совершала? Киририн стоит вполоборота и смотрит на пламя, мелко дрожащее от легкого сквозняка, смаргивает мутную зыбь перед глазами. И сильнее сжимает челюсти, лихорадочно перебирая в голове нужные слова. Он не сразу замечает, что на несколько долгих секунд между ними повисает гнетущая тишина, вкручивающаяся в уши гулом. Нервно трёт пальцами переносицу. Глубокий вздох. — Отец что, тоже тебя вызвал на допрос посреди ночи? — осторожно прощупывает почву Киририн. Девушка сминает пальцами ткань своего платья и отрицательно мотает головой. — Нет. То есть да, но я сама в этом виновата, — лихорадочно подбирает слова Роксана. Она звучит неуверенно и глухо, механически заправляет вьющиеся пряди волос за уши. Выдерживает непродолжительную паузу, окидывая рассредоточенным взглядом комнату принца, и тяжело вздыхает. — Ты же знаешь, лестница была перекрыта стражей, а мне было очень неспокойно. — И ты? — Я просто хотела разузнать, что стряслось! Кабинет для приёма не был заперт, я прошмыгнула на балкон, чтобы взглянуть на площадь, — в сердцах выпаливает фея. — А потом ворвались дядюшка с Бенджамином. Я вовсе не хотела подслушивать. В итоге он меня застукал, как воровку. Неловко вышло. Киририн сдавленно выдыхает. Роксана, заметив его выражение лица, виновато прячет за спиной руки. — Ро, уверен, что отец вовсе не подумал ничего плохого. Ты же его знаешь, — Киририн мнётся, силясь тоном своего голоса успокоить девушку. — Знаю. И от этого мне ещё страшнее. — Хочешь поговорить об этом? — и получается слишком стерильно. — Поделиться? Роксана прикрывает глаза, запрокидывая голову, и себе под нос произносит глухое и мрачное «нет». Такое колкое, что впору напороться на него, как на острие рапиры. Киририна злит её до смерти глупая твердолобость. Она вновь уходит от разговора, облачаясь в невысказанные чувства, будто в броню. Уверенная, что этот бетонный каркас, в котором она прячет тысячи своих мелких «боюсь», выдержит силу любого удара. Даже принадлежащего Викфрейму Вольтеру. Киририну не нужно знать наверняка, что произошло на допросе (чёрные капли крови на каменной кладке и сорванный до хрипа крик мужчины на коленях перед королём — картина, отпечатавшаяся в его памяти перед тем, как маленькая Роксана приложилась к его груди с тревожным и неразборчивым «пойдем, пойдем отсюда»), ему достаточно видеть, как при мысли об этом мелко начинают дрожать девичьи ресницы, подсвеченные золотым сиянием свечи. Принц ведёт взглядом по тонкому стану девушки. Роксана была солнцем — оно разгоралось на дне её пурпурно-фиалковых глаз, лучилось завитками её рассыпанных по плечам золотых волос и разгоняло кромешную тьму светом её улыбки. Роксана как будто бы вся состояла из этого света, позволяя ему выходить наружу, когда касалась чужих рук своими в наивной попытке согреть. Девушка с мягкими выразительными чертами лица, облачающаяся в воздушные платья: она была олицетворением всей нежности мира, как распустившийся на снегу подснежник. Киририн думает, что Роксана выглядит единственным белым пятном на фоне грязного мира вокруг. Видеть её такой всё чаще — измученной, болезненно-бледной — в последние годы становится больнее, а методы, помогавшие ранее, теряют свою действенность. Все непреложные истины, в которые она верила, будучи маленькой девочкой, рухнули вместе с неисполненными обещаниями отца. Ребёнок в Роксане был похоронен непозволительно рано. Её хрустальный кокон — истинное произведение искусства, настоящее чудо, красивее которого Киририн ничего более не видел, само солнце, заиндевевшее в эпицентре тонких переплетений стеклянных чешуек и нитей, сияющих, будто драгоценный камень, — и тот давно обратился в пыль. А он, глупый, отказывается принимать, что чудесное создание, нареченное им сестрой, повзрослело слишком быстро. Роксана не была человеком, но, пожалуй, была человечнее многих в королевской крепости. Таких, как она, в древних легендах, передающихся из уст в уста, называли хрустальными феями. Согласно преданиям, то были хранители памяти — существа, способные касаться чужих воспоминаний; дочери солнца, родившиеся, когда его раскалённые слёзы рухнули на землю. Была ли в этих сказках хоть крупица правды — принц не задумывался. В детстве, мутном и полузабытом, проведенном в исступленном бреду болезни, Киририн в отцовской крепости мельком видал крылатых существ, прибывавших на шумные празднества и балы в сопровождении своих высокопоставленных господ. Но ныне, исколесив весь Новый Северный континент в бесконечных командировках в составе королевской делегации, он не встретил ни одной хрустальной феи. Кроме Роксаны — доказательство их существования и неоспоримой власти его величества. Для отца она была сродни сокровищу в коллекции , для него же — семьёй. — Ро, — Киририн ласково касается плеча девушки в приободряющем жесте. Она сминает губы, замирая. Позволяет ему видеть себя насквозь и касаться — привилегия, в этой крепости доступная лишь ему одному. Мужчина подаётся корпусом вперёд и приглаживает её по холодной щеке, заводит за ухо прядь выбившихся волос. Роксана вскидывает подбородок: на дне потемневших глаз, блестящих от застывших слёз, плещется горечь — неприкрытая и обнажённая. Киририн совсем теряется, когда с её губ слетает обречённый смешок. — Что бы ни случилось, во что бы ни ввязал тебя отец, что бы ты ни сделала по его приказу, я буду на твоей стороне. Помни это, хорошо? Ему нужно сказать ей. Всё без утайки. Гораздо больше того, что могут выдать его глаза или неловкие попытки проявления заботы. Они слишком давно не раскрывали друг перед другом потаенные страхи. Многое изменилось с его непредвиденного отъезда в Восенкволл по срочному приказу отца, слишком много недомолвок выросло между ними. Но Киририн боится вытолкнуть нужные слова наружу, поднять непроницаемый занавес неизвестности, который он опустил, когда сказал ей, что пока не может ей рассказать, какое дело поручил ему король. В висках нестерпимо ноет от переутомления. Помни, что в этой крепости, давно не являющейся для нас домом, ты не одна. Потому что держаться друг за друга — единственное, что нам остаётся. — Он снова поднимал на тебя руку? — внезапно спрашивает она, и Киририн невольно напрягается. Испытывает гадкое желание провалиться сквозь землю. Роксана тянется к воротнику его рубашки, обдавая шею теплом своего дыхания, и заботливо приглаживает пальцами. Невесомо дотрагиваясь досадно ноющей скулы, расчерченной красными полосами. — Сильно больно? Нет, не надо. Не спрашивай. Киририн кивает: отрицать очевидное бесполезно. Роксане не нужно слышать его ответ — она знает его, как облупленного, и становилась молчаливой свидетельницей их конфликтов с отцом не единожды. — Кир, сердце не пострадало? — Пустяки. — Что произошло? — Не так выразился на заседании председателей коллегии сегодня утром. Вышло некрасиво, оскорбительно для этих лоботрясов, но зато честно. Не быть мне хорошим дипломатом, отец всегда так говорит. — Надеюсь, ты принимаешь лекарства, которые тебе назначил господин Максимилианс? Это же не шутки, Кир. Киририн отворачивается к столу, вырывая свои руки, чтобы собрать в кучу небрежно раскиданные листы бумаги и не позволить ей с головой кинуться в те фрагменты его памяти, что испачканы бесконтрольной злобой Викфрейма Вольтера. — Да, конечно принимаю, — уголки губ механически дёргаются. Роксана не настаивает. Она мажет по нему с каким-то особенным саднящим беспокойством, так и не озвученным вслух. Девушка скидывает ногу об ногу с облегченным выдохом туфли и проходит босиком, ступая на носочках, вдоль мольбертов, накрытых тёмной тканью. Его главное сокровище, стоящее гнева короля и признания восхищённой хрустальной феи, — она вновь обходит заинтересованно его мастерскую и останавливается, проводя пальцами по подрамникам грунтованных холстов, бесхозно приставленных к стене в ожидании. В этой комнате, в которой они вместе росли, Роксана знает каждую деталь, каждую мелочь: перечислит наизусть все книги, примостившиеся на покосившихся полках старого пыльного шкафа, потому что любила засыпать в обнимку с подушкой под его никудышное чтение, и безошибочно соберёт любую палитру из разноцветных тюбиков, запрятанных в коробке под полуторной кроватью. — Ты рисовал до визита Бенджи, да? — вкрадчиво, заговорщически говорит она полушёпотом и щурится по-кошачьи. А потом замечает картину, припрятанную у стола. — Какой-то крупный заказ? — Нет, — откликается Киририн на выдохе. Переминается с ноги на ногу в сомнениях, едва скрывая блеск в глазах, а потом порывается в сторону и перетаскивает мольберт с закреплённым к нему холстом ближе к столу и источнику света. Незамысловатое действие, стоящее ему огромных усилий, — кисти рук одолевает неприятный тремор, который мужчина пытается прогнать лёгким встряхиванием. Он разворачивается к Роксане и отдергивает тёмное покрывало, скрывающее содержимое. Еле сдерживает довольную улыбку, расчерчивающую его лицо. — Всего лишь маленький подарок. — Киририн… — изумлённым шёпотом. Роксана выплывает из-за его плеча, прикрывая ладонями губы, и добавляет через несколько мгновений неловкой тишины. — Это что — я? С холста в гробовой тишине покоев принца на них чувственно и нежно взирает белокурая девушка в роскошном красном платье, оголяющем хрупкие белоснежные плечи. Струящаяся юбка с высоким разрезом украшена мерцающим напылением, контрастирующим с золотыми всполохами света, изображенными за спиной, — крохотными мазками, имитирующими продольные жилки, изображены хрустальные крылья феи. И рассеянный свет, падающий сверху, делает изображение ещё более фантасмагорическим. Филигранно прописанные черты лица не дают и шанса усомниться в том, кто изображён на портрете: Роксана здесь кажется совсем неземной. Сжатые губы растянуты в робкой, какой-то грустной улыбке, на щеках — россыпь выдуманных им созвездий, а руки в молитвенном жесте сложены на груди. Ему не терпелось ей показать то, над чем он работал последние несколько дней до отъезда по поручению в соседнюю крепость. Вершина его художественного мастерства. Киририн задерживает дыхание и крепче прижимает к своей груди полотно тёмной ткани, под которой неизменно прячет свои работы от посторонних глаз. Он чувствует кожей не то неловкость, не то страх быть осужденным, потому что Роксана, будто завороженная, не верящая своим глазам, с картины не сводит взора. Она разворачивается к нему — на её щеках распыляется лихорадочный румянец. — Кир, ты зачем… — вновь протягивает его имя, только на этот раз оно звучит совсем иначе — с задорной искринкой, звучащей в голосе предупредительным залпом фейерверков. — Что? Так всё-таки красное — слишком вульгарно, да? — Да нет же, — спохватывается фея, — работа восхитительная! Выглядит волшебно, как из сказочных книг. Спасибо, я очень тронута, но…зачем? — Хотел бы, чтобы все вокруг знали, какая прекрасная у меня сестра. — Кир! — Роксана, совсем разнежившись, прикипает к нему со всей искренностью, окольцовывая талию руками и прикладываясь щекой к разгоряченному телу. Она настолько тёплая и живая, что Киририна самого от этих объятий бросает в жар. — Ты настоящий мастер. А потом Роксана негромко ойкает. Внезапно отстраняется от него на несколько широких шагов, столбенеет, медленно переводя взор на своё запястье. Она порывисто, на одних носках, разворачивается к источнику света, проводит пальцами по тонкой коже и вымученно стонет, едва касаясь этим звуком его слуха. Киририн недоуменно следит за её действиями, подвешивая в воздух немой вопрос, потому что в зрачках Роксаны плещется вспыхнувший огоньком испуг. Мужчина облизывает пересохшие губы и произносит твёрдым тоном: — Что случилось? — Болит немного, — её голос становится ниже, — запястье. Я сейчас едва задела. Похоже по ощущениям на…ожог? Не притронуться — неприятно. Мне…страшно. — Может, — предполагает Киририн, не сводя глаз с растерянного лица девушки, — и правда обожглась? Задела случайно горячий подсвечник, например. Или ударилась в лазарете. Не бойся. Заглянем завтра после обеда с отцом к лекарю. — Да, наверное, ты прав. Роксана соглашается неохотно: сглатывает ком в горле, выдавливает слабую полуулыбку и прячет свой затуманенный страхом взгляд под прикрытыми ресницами. Она запальчиво приоткрывает губы, чтобы сказать что-то ещё, но так и не решается, а Киририн думает, что всему виной то, с какой силой отец толкнул её прочь из лазарета. — Не растирай и не чеши это место, хорошо? Роксана рассеянно кивает головой. Она здесь и не здесь вовсе: приняла во внимание, но не сочла нужным услышать. Киририн инстинктивно отодвигает подальше от краешка стола дрожащую свечу: язычок пламени, лизнув его ладони, будто щенок, приятно согревает онемевшие пальцы, в воздухе стоит едва уловимый запах расплавленного воска. Мужчина наблюдает украдкой, как лихорадочно вздымается грудная клетка хрустальной феи — взгляд, немигающий и гипнотизирующий — устремлён вниз, и он холоднее ночи, что беснуется за стенами крепости. Девушка молчит ещё немного, а потом глубоко выдыхает, чтобы снять напряжение: обессиленно опускается на смятую постель и откидывается на мягкое покрывало затылком, прикрывает веки и протяжно зевает. — Расскажешь о своей поездке в Восенкволл? Киририн улыбается уголками губ. Она коротает длинные ночи в этой тесной комнате, жмётся к его плечу, боясь быть услышанной тем, кто следит за каждым её вдохом и шагом, и причитает молитвы, обращённые не к творцу, в которого верует отец и его приближённые, — к звёздам, чьи бесславные имена позабыты Сайгросом и погребены на пыльных страницах старых сказочных книг, найденных Роксаной в библиотеке ещё в беззаботном детстве. Викфрейм сжёг их все, как только узнал. Надеялся, что она забудет. Но она не забыла. И Киририн, охраняя её беспокойный сон, не имеет права забывать.***
Когда Киририн покидает свою мастерскую, потирая воспаленные недостатком сна глаза, Роксана уже оказывается возле дверей обеденной залы. Она сидит в тени коридора на одной из ступенек лестницы, ведущей в холл, совершенно не заботясь о состоянии нового лёгкого платья и мнении недоумевающих обитателей крепости. Голова опущена к груди, волосы собраны в высокую причёску, открывающую белоснежную шею, а руки, лежащие на коленях, перебирают рефлекторными движениями хрупкий стебелёк ещё не распустившегося бутона белой розы. Роксана смотрит на неё из-под полуопущенных ресниц с неприкрытой нежностью и не замечает присутствие младшего Вольтера рядом. Судя по выражению её лица, высушенным щекам и заложенному носу, утром она вновь спускалась в крипту почтить память казнённых в крепости. Такой вывод Киририн делает, потому что обычно девушка находит время забежать к нему в мастерскую после занятий по старогаллконскому с просьбой помочь зашнуровать корсет. Сегодня он, задремавший только на рассвете, даже не слышал, как она покинула его покои, а потом был разбужен Бенджамином и узнал, что в центральном здании с Роксаной никто не пересекался с ночного инцидента. А ещё — роза. Цветами хрустальную фею одаривает королевский садовник — дядюшка Хёрсу — пожилой дорфиец родом из Хьюёста с посеревшими пальцами, бороздами грубых ран на исполосованном лице, корешком вместо выжженного языка и лучистыми морщинками возле смеющихся глаз. Генерал Дельвано, напившийся на королевском застолье, однажды убежденно рассказывал, что за морем у него осталась дочь, о которой он вспоминает, глядя на воспитанницу его величества. Мужчина появился в крепости так давно, что Киририн уже не помнит заднего двора без воздвигнутого им крытого сада, разрешённого Викфреймом Вольтером для того, чтобы порадовать Роксану, которая лишь с заходом солнца осмеливалась покинуть тёмные коридоры замка. Хёрсу написал однажды неразборчивым почерком на клочке почтовой бумаги, что он ещё не выращивал цветка, который мог бы сравниться с ней — самым красивым бутоном Сайгроса. Роксана, робея от каждого комплимента, так не считала, но хранила эту записку меж страниц спрятанного под кроватью астрономического атласа, как самую большую драгоценность. Киририн подлетает к лестнице и, упершись о перила спиной, скрещивает руки на груди. Хмыкает, чтобы привлечь внимание девушки. Она мелко вздрагивает, как от удара, спешно прячет подарок во мраке одной из ступенек, силясь укрыть его тем, что сильно подаётся вперёд корпусом тела, но выдыхает, когда поднимает голову и окидывает его взглядом. Киририн облокачивается о перила. — Давно ждёшь? — И тебе доброго дня. Нет, полчаса от силы, — Роксана легко вскакивает с места и отряхивает подол длинного лавандового платья от пыли. Она спрыгивает с последних ступенек, пожимает плечами и указывает на прикрытые двери обеденной залы. — Хорошо ты поспал. Три минуты — и мы грозимся опоздать. Пойдём, да? Они стоят плечом к плечу в пустом коридоре ещё минуту. Не решаясь войти. Стоит коснуться узорных ручек, и Киририн ощущает вновь, как начинает покалывать в кончиках пальцев, как расправляются напряженные плечи, а в животе, сорвавшись, чувства сворачиваются в морской узел. Так бывает, когда катастрофа неизбежно дышит в затылок, и ты знаешь, что в любой момент гильотина, нависающая над взмыленной шеей, может со скрежетом рухнуть вниз. Я всегда буду на твоей стороне, помнишь? Роксана, выправленная в спине, одаривает его по-кукольному наигранной улыбкой и сильнее сцепляет ладони — до побелевших костяшек. Младший Вольтер галантно пропускает девушку в помещение первой и недовольно хмурится, замирая на пороге в лёгком замешательстве. В обеденной зале собираются приближенные короля — преданные и незаменимые советники, высокоуважаемые дипломаты, генералы, заимевшие при дворе на службе особое влияние, руководители королевской стражи, иногда — очень редко — заведомо приглашённые гости союзных крепостей. Их присутствие никогда не становится неожиданностью — в эти дни Роксане строго-настрого запрещается появляться в восточной крепости, дабы не показываться на глаза чужакам. Прежде, до единоличного правления отца, существовала давняя традиция официальных обеденных приёмов. Киририн наткнулся на эти странички, выпавшие из королевского йорнма, когда разбирал хлам в башне для обустройства своей мастерской: в многотомной истории Нового Северного континента, писанной чьей-то твёрдой рукой, рассказывается о пышных застольях, устраиваемых господами для народа. Каждый за свои заслуги в профессиональном ремесле имел возможность попасть в замок и встретиться лично с королевской семьёй и её ближайшим окружением, получить совет, благословение или даже ценные подарки от его величества. Викфрейм Вольтер возродил традицию, но извратил её изначальный вид до неузнаваемости, потому что доверие к людям, смотрящим в зубы власть имущим, подобно прирученному хищному зверю — никогда не знаешь, когда руку, протягивающую помощь, откусят по локоть. Потому что в человеке нет ничего хуже доверия — величайшей слабости, способной поставить на кон даже жизнь. И опыт падших королей, сложивших голову на плаху на потеху своих подданных, тому доказательство. За свою — Киририн не сомневается — отец страшится. Настолько, что оборачивает параноидальные мысли в жестокость и пресекает любое инакомыслие на корню, объединяя земли мечом и огнём. В приграничных деревнях, от устья реки Аэльвы до лесистых островов Фольквангборда, не осталось поселян: лишь языки пламени беспощадно поглощают полуразрушенные деревянные постройки. За шесть лет со дня коронации из процветающей столицы Викфрейм Вольтер превратил Сайгрос в крепость военного назначения, серый и безжизненный клочок земли, жизнь в котором подчинена воле его величества — каждое произнесенное слово, каждый неосторожный шаг, каждый вздох. Потому ворота отныне закрыты от посторонних, а здесь, в просторной обеденной зале, имеют право появляться лишь достойнейшие из достойнейших. Но кое-что не так сегодня, и от ощущения, как привычная цикличность разваливается карточным домиком, становится не по себе. Стулья председателей коллегии и членов тайного совета пустуют. За круглым столом, склонив голову, сидит мрачный генерал Дельвано, по правую руку от него — сэр Бенджамин, напротив — сержант Хавьер и несколько секретарей, чьи имена Киририн так и не смог вспомнить в силу их непримечательного положения при дворе. По центру, вальяжно расположившись в объемном кресле из пурпурного бархата, восседает Викфрейм Вольтер. На его лице, испещрённом морщинами, — слишком откровенная елейная ухмылка. Стук ножей о тарелки стихает, и взгляды присутствующих обращаются в сторону приоткрытых дверей. — Доброго дня, дядюшка, уважаемые господа, — выдавливает тонким голосом Роксана, присаживаясь в почтительном реверансе. — Вот и вы, — король меняет позу, поворачиваясь корпусом тела к вошедшим. Вскидывает ладонь, торжественно приветствуя тех, кого осмеливается называть семьей. — Отрадно видеть, — тянет язвительно, — что не опоздали на сей раз. Начнём, пожалуй, трапезу, коли все в сборе. Окна занавешены плотной тканью, зала для торжественных приёмов давно не видала дневного света. Воздух здесь спёртый и тяжёлый, от запаха жареного мяса, жира и алкоголя скручивает желудок. Стол ломится от изысканных закусок и фруктов, кувшинов с вином и холодным барчо — традиционным хмельным напитком. Киририн усаживается, пригвождая локти к деревянной поверхности перед собой, уверенный, что ни одна мышца на его лице не дрогнула. Роксана нервозно поправляет пальцами выбившиеся из прически пряди волос за уши и бесшумно занимает своё место напротив принца — их взгляды робко пересекаются, прежде чем вновь устремиться в сторону отца. — Вернёмся к вашему докладу, генерал, — просто говорит мужчина, подбирая пальцами бокал, заполненный вином. Закидывает ногу на ногу, принимая расслабленное положение. — Значит, гонец крепости Фольквангборд раскололся и назвал имена негодяев, решившихся вступить в ряды сопротивления? — Четверо заговорщиков доставлены в крепость на рассвете для допроса, ваше величество, — откликается со своего места Дельвано Рейс, беспокойно вскидываясь и расправляя складки униформы. Он хмыкает, чтобы его скрипучий голос звучал увереннее. Киририн ненадолго задерживает на нём взгляд: крепкий стан, высокие скулы, нос с заостренным кончиком и холодный блеск в тёмных глазах. — Прекрасно, — Викфрейм отстранённо стучит пальцами по деревянной поверхности стола. — В этом вопросе можете рассчитывать на помощь хрустальной феи. Я больше не намерен полагаться на пустые слова. Лезвие ножа соскальзывает с прожаренного стейка и с омерзительным скрежетом проезжается по поверхности тарелки. Киририн стискивает зубы. Он почти слышит тихое «да, дядюшка», так и не сорвавшееся с губ помрачневшей Роксаны. — Сегодня в Айгуне торжественный праздник, — взгляд отца становится жёстче. Он недобро посмеивается, сцепляя челюсти. — Подумать только. Вновь поднимают знамёна в честь своего падшего короля! Эти безбожники поклоняются мертвецу и обращают к нему свои глупые молитвы. Подумать только, нарекли его графом…как его там? Восходящей луны? Какой вздор. Я бы сжёг крепость дотла, чтобы уничтожить всех его последователей. Дельвано окатывает короля нечитаемым взглядом. — Вам ли не знать, господин, — поддевает генерал, на его губах растягивается незнакомо холодная улыбка, — сожжём дотла Айгун — тени сожгут дотла весь Новый Северный континент. Не все так же благоговейно молятся мёртвым. В их кругах зреет разлад. — Что говорит о сложившейся ситуации генерал Эльгорн? — Генерал Эльгорн держит ситуацию под контролем, — отчеканивает безапелляционно Дельвано Рейс. — С его рук было передано официальное письмо графу Ледриану. — Очень надеюсь на его благоразумие и скорый визит к нам в столицу для подтверждения капитуляции и дальнейших переговоров. Сэр Бенджамин, доложите, если ответ поступит. — Непременно, — поддакивает советник. — Есть и хорошие новости. Им мы обязаны моему славному сыну. Восенкволл радушно принял наше… предложение и готов предоставить часть своих вооружённых сил для урегулирования конфликта с тенями. Благодарю, Киририн, за полезную работу. В голосе Викфрейма ни грамма сожаления, только поразительно выверенная строгость. Издевка, ловко завернутая в слова благодарности. Киририн покладисто кивает, когда уголки губ отца вздрагивают, а укоризненный взгляд Роксаны упирается ему в лоб с немым вопросом. Принц сохраняет ледяное спокойствие и лишь нервно сжимает и разжимает ладони. — Не стоит благодарности, отец, — выдавливает через силу. Недоверие, промелькнувшее в глазах хрустальной феи, укалывает под рёбрами. — Стоит, еще как стоит. Сын наконец-то взялся за ум, чем не повод для гордости? — Викфрейм перехватывает бокал за тонкую ножку и выдерживает непродолжительную паузу. — Продолжим трапезу, пожалуй. Угощайтесь, господа. Поднимем же бокалы за Киририна Вольтера, наследника трона Сайгроса! Приглашение к обеду из уст короля звучит как приказ. Киририна бьёт, будто обухом, и он не чувствует никакого удовлетворения от льстивых почестей. Приближенные стряхивают с плеч напряжение и обращаются к угощениям. Волна перешёптываний и хрустальный перезвон бокалов прокатываются за столом. — …с возвращением, господин Киририн, — раздаётся над ухом, заставляя принца вздрогнуть от неожиданности и вскинуть подбородок. — Слышал, Восенкволл принял вас очень тепло? Человек, привлёкший его внимание, — мистер Андор Фройланд, королевский камергер, — старик с поблескивающими от лысины висками и редкими седыми волосами, торчащими из-под серенькой зюйдвестки. Он скользит своими маленькими, водянисто-голубыми глазами по напряжённому выражению младшего Вольтера, и на его сморщенном лице разливается теплая улыбка. — Да, — отзывается Киририн, — я был глубоко очарован гостеприимством графа Киарана Реджи и его дочерей. Восенкволл — прекрасное место и, безусловно, сильный союзник. — О, воистину, ваша светлость, — голос старика скрипучий и высокий, а дряхлая кисть едва удерживает на весу бокал. — По молодости мне довелось служить в Восенкволле, моя мать преподавала господину Киарану историю, когда он был всего лишь мальчишкой. Затерянная в зарослях Мохнатого леса крепость, оплот тишины и спокойствия в ненастные времена. Отрадно слышать, что граф поступился своей гордостью и принял великодушно наше предложение. Должно быть, вы у него на хорошем счету, господин Киририн… — Ну, полно, полно, мистер Андор, — невозмутимо врывается в беседу Викфрейм, вынуждая Киририна поёжиться. — Достаточно ваших историй. Отец поправляет расшитую золотом красную мантию почти любовно и переводит взгляд на камергера. Тот почтительно склоняет голову. Андор Фройланд — думает Киририн — и впрямь с упоением кинулся бы в ноги своему королю. Принц ковыряет вилкой содержимое тарелки, чтобы заглушить звуки, — обсуждение многих вопросов за этим столом он слышал уже тысячу раз. — Несказанно рад, что вам уже всё известно. Вы сделали то, о чём я вас просил? — Безусловно, ваше величество. Как же иначе? — мягко говорит Андор и, порыскав по карманам, протягивает Викфрейму аккуратно свёрнутый документ, скреплённый оттиском на застывшем сургуче. — Всё исполнено в лучшем виде. Бумага шуршит в руках короля. Вольтер расправляет свёрток, проходясь взглядом по изысканно выведенным чернильным завиткам. — Что было в коробке? Вопрос, раздавшийся в липкой тишине обеденной залы, лихорадит слух. Ро, ты же не серьёзно, да? Киририн приоткрывает губы и замирает, словно каждое слово хрустальной феи — клеймо на его языке. Обжигает пламенем, в смрадном дыму которого погряз весь Сайгрос. Тяжёлый взгляд отца, не лишённый удивления, упирается в бесстрастную физиономию Роксаны: девушка смотрит пронзительно на короля с запальчивым блеском в глазах, держа осанку и сильнее сжимая губы в тонкую линию. Руки сомкнуты на груди: и только пальцы, лежащие на запястье и мелко подрагивающие от бьющего её волнения, выдают девчонку с головой. — Что? Звучным шлепком по щеке. С таким безразличием, что хочется скривиться. Викфрейм отрывает взгляд от документа и рефлекторно приглаживает складки на парадной униформе. Он сводит жилистые руки перед собой и молчит, пока взгляды присутствующих не обращаются к нему, — выжидающе. Над столом повисает липкое молчание: каждый здесь знает правила игры и какой ценой им обойдётся инициатива в минуты, когда король сдержанно полыхает от раздражения. Пат будет стоить короны, да, отец? — Я имею право знать, за что умер Йозеф Майстер. — Роксана, мы не говорим за столом о таких вещах, — тоном куда более спокойным, чем выражают взбешённые глаза, говорит Вольтер и вздёргивает губы в улыбке — похабной, испытывающей. — Всего один безобидный вопрос, дядюшка. Я не прошу ничего более, — говорит она звенящим голосом. — Мы говорим о рабах, умирающих в изнурительном труде на рудниках, и кровожадных казнях людей, нареченных нашими врагами. Мы почитаем ваших генералов, возвращающихся в крепость с награбленным. Но почему мы не можем говорить о том, что произошло вчера? О человеке, что прилежно исполнял свой долг, но был погублен нашими руками. Мы могли его спасти, помочь ему, но… — Сокровище моё, не порти ни мне, ни присутствующим аппетит, — с губ отца не сползает его вымораживающая усмешка. Он скользит нахально по тонкому стану Роксаны и откидывается на спинку кресла. Киририн видит, как в его горле подпрыгивает кадык, а девушка, огорошенная реакцией Викфрейма, шумно втягивает воздух в легкие и протестующе мотает головой. — Простите. Я не… Она ухватывается за ручки кресла, чтобы подняться, сбежать и спрятаться от испепеляющего её взгляда короля, но Вольтер продолжает говорить: — Сядь. И впредь, пожалуйста, не задавай глупых вопросов. Мы не обсуждаем здесь судьбу каждого потерянного солдата. Они сражаются за то, что свято, это их долг перед короной. Жертвы всегда неизбежны. Когда кто-то нарушает закон – этот закон откусывает ему руки. Направив оружие на столицу, непокорные крепости считали, что смогут выстоять — и поплатились. Роксана съёживается в плечах. И упрямо повторяет снова: — Что…было в коробке? — Коробка, — подаёт голос сэр Бенджамин, — была пуста, госпожа. Она часто моргает и первая нарушает зрительный контакт с королём — опускает голову к груди и сминает ладонями подол платья. Лихорадочно сглатывает, будто раскаленный напряжением воздух раздирает ей глотку. — Вот как. Хорошо, я поняла. Но разве он не был бы полезен для нас? — идёт ва-банк, но голос предательски срывается, она отчаянно пытается ухватиться за возможность опротестовать, сыграть по его правилам. — Его последние воспоминания могли бы пролить свет на заговорщиков, дядюшка. Если бы меня это не касалось и если бы для вас эта информация была не важна, вы бы не обратились в ту ночь ко мне за помощью, не так ли? Он сказал, я — требование. Разве это ничего не значит? Обескураживает. Обезоруживает. Картина, пропущенная им в лазарете, начинает обрисовываться пугающими подробностями, которыми с ним отказалась делиться накануне маленькая Роксана. То, что было сокрыто на дне её льдисто-фиалковых глаз. И чем больше она говорит сейчас, тем сильнее пульсирует в грудной клетке. — Ты слишком доверчива, — мотает головой Викфрейм, и тон его серьёзного голоса смягчается. — Йозеф Майстер — не более чем умалишенный, тронувшийся рассудком после изнурительных пыток в плену. Такое случается, Роксана, и мы бессильны в своих стремлениях помочь. Было бы глупо рисковать твоими способностями, не думаешь? Особенно когда мы теперь в курсе, что заговорщики нацелились на тебя. Дело приняло непредвиденный оборот. В чужом хаосе легко потеряться. Не забивай себе голову всякой дурью. Твоя безопасность — моя забота, — он делает короткую паузу, а потом продолжает, взирая на девушку исподлобья. — Ты меня поняла, сокровище? Роксана сокрушенно выдыхает, кусая бледные губы. Безропотно кивает, как прокаженная. Милая, ты принимаешь снисходительное доверие отца за наказание и боишься смотреть простому люду в глаза. Это твои руки касаются чужих воспоминаний, выколачивая грязную правду, это ты однажды заявила, что видишь глубже клейма врага короны. И клеймила себя вместе с ними. — Да, дядюшка, — с обнаженной хрипотцой в ослабевшем голосе. Глаза Роксаны стекленеют, а от огонька вспыхнувшей смелости остаются лишь тлеющие угли. — Прошу простить меня. Вы правы. Я очень благодарна за заботу. Киририн бросает встревоженный взгляд на Роксану, надеясь, что слова отца не задели её за живое, но она больше не поднимает головы, гипнотизируя содержимое тарелки и не прикасаясь к столовым приборам. — Прекрасно, — отрезает отец. — Обед окончен. Два слова, чтобы почувствовать, как стальные тиски, сжимающие череп, ослабляют хватку. Киририн спешно задвигает стул и следит за тем, как приближенные короля вытекают через дверной проём. Выжидает, чтобы ни с кем не сталкиваться в коридоре и не отвечать на глупые вопросы. Роксана первой выскакивает из-за стола и выбегает из обеденной залы вперёд генерала Дельвано, не удосужившись дождаться принца или хотя бы обменяться с ним парочкой фраз. Киририн замирает, когда слышит за спиной куда более твёрдое: — Сын, останься на пару слов.***
— Всё сказанное — ложь, я прав? Киририн ускоряется, силясь поспеть за отцом. Проигнорированный вопрос теряется под тяжёлыми подошвами его сапог. Викфрейм Вольтер в бешенстве, но эта ярость, бьющая чем-то горячим в рёбра, совсем иного толка. Она клокочет в его ядовитом взгляде, распарывающем нутро. В любой другой ситуации осторожное предположение нерадивого сынка стоило бы ему оплеухи — такой, что стены лазарета вновь сомкнулись бы над головой, а больное сердце в грудной клетке глухо отсчитало несколько дробных ударов и встало неисправным часовым механизмом. В надежде не запуститься вновь. Сегодня отец не поднимает на него руку и не срывает злость: он не даёт объяснений и настоятельно требует следовать за ним. Коридор в этой части замка по всей длине освещён лишь двумя затухающими факелами. Воздух тяжёлый, тошнотворный аммиачный запах обжигает ноздри и оседает на альвеолах чесоткой. После каждого вдоха возникает ощущение, что в лёгких оседает не пыль, а свинец — от сладковатого привкуса под языком хочется вывернуть наизнанку содержимое желудка. Первородная тьма дышит сыростью и тлением стен. Киририн втягивает холод пересохшими губами, держась от короля на расстоянии вытянутой руки. — Если это мои похороны, я бы хотел знать об этом заранее… — Сейчас не до шуток. Ситуация вышла из-под контроля, — обрывает сухим докладным тоном, когда за спиной запирается дверь, охраняемая несколькими солдатами королевской стражи. Лицо отца кривится в раздражённой гримасе. — И прикрой нос, а то тебя вывернет. Чем глубже они спускаются во мрак, тем сильнее спирает дыхание от едкого смрада: он такой плотный, что от него, обволакивающего со всех сторон, начинают слезиться глаза. Киририн плотнее зажимает рукавом рубашки нос и морщится от нестерпимого желания прочихаться. — Что это за…вонь? Что-то гниёт? — Не что-то, — загрубевшим голосом произносит отец. — Кто-то. Сердце камнем падает вниз. Барахтается где-то в грудине, вызывая болезненный мышечный спазм. Холод расползается в области диафрагмы, и кровь, циркулирующая между висков, набатом разрывает уши. Вес низких бетонных потолков давит на плечи с силой стокилограммовой гири. Киририн тяжело втягивает носом воздух, силясь подавить бесконтрольную дрожь при мысли о том, что предпочёл скрыть от своих приближённых король. В конце коридора их встречает ещё одна массивная дверь, проржавевшая и ветхая, которую сторожат обмундированные с головы до пят солдаты королевской стражи. Киририн ненароком бросает взгляд на нашивку на их военной форме, безошибочно определяя людей под руководством генерала Дельвано. Железные петли протяжно скрипят, и Викфрейм раздраженно кривится, когда звук острым лезвием царапает слух. — Ваше величество, ваша светлость, — учтиво чеканит выплывающий из темноты сэр Бенджамин. На лице — пропитанная пахучим раствором марлевая повязка. За спиной принца и короля с омерзительным скрежетом захлопывается дверь. Мужчина отвешивает королю поклон. — Вы уверены?.. Викфрейм снисходительно кивает советнику. Серый свет пробивается сквозь низкое окно у самого потолка и падает на грязные мешки, бесхозно разложенные вдоль стены на деревянном настиле. Сэр Бенджамин поддевает копьём для клеймения край плотной холщовой ткани так, что он лишь слегка обнажает сокрытое под ним содержимое. Когда Киририн опускает глаза, то к горлу подкатывает тошнота, а виски словно простреливает свинцовым наконечником. Человеческое тело. Мужчина. Вернее, то, что от него осталось. Зловонный мертвец с выпирающими костями, влажная от гноя и крови кожа на его лице разошлась, как змеиная чешуя, обнажая будто бы обугленные мышцы. Проваленные глазницы устремлены в пустоту, а разинутый рот приотрыт в беззвучном крике. У человека нет пальцев — они, скукоженные и почерневшие, отпали, как и его язык. Тело словно выжжено изнутри. Зловоние разложения окутывает их, будто саван. Киририн чувствует его привкус под языком. Увиденное бьёт под дых и обезоруживает — он чувствует, что тонет в тысяче своих неозвученных вопросов, будто в кипящем бульоне. Но он не может произнести вслух ни один из них, врастая сапогами в пол. В голове — многоголосый вакуум, а сердце болезненно укалывает. — Спокойнее, — сдержанно говорит Викфрейм, заметив тревогу в его глазах и часто вздымающуюся грудную клетку. — Потеряешь сознание — я тебя оставлю рядом с этим трупом. — Что всё…это значит? Отец? — голос Киририна звучит глухо, точно сквозь вакуум, а в груди начинает колотить ударами набата до лёгкого головокружения. Он смотрит вопросительно, не отрывая взгляда от выражения лица короля. — Йозеф Майстер. Киририн оторопело моргает. Ощущает, как тяжелее гиря в животе, и делает тяжёлый вздох пересохшими губами. — Как это…возможно? Прошло всего семь часов с ночного инцидента. Почему он выглядит так, как будто гниёт в этой темнице уже неделю? — Крайне опасный яд. Или что-то более зловещее, — с равнодушной невозмутимостью произносит Викфрейм. — Мы по-прежнему не располагаем точными сведениями, кто совершил нападение на солдат эшелона, но Йозефа Майстера оставили в живых далеко не случайно. Он прибыл сюда, потому что заговорщикам именно это и требовалось. Киририн ощущает, как могильный холод подземелья пробирается под тонкую ткань рубашки, рассыпаясь по спине дрожью. Судорожный вздох сквозь плотно сжатые зубы смешивается с чужим кашлем, раздавшимся за спиной. Принц невзначай мажет по выражению лица притихшего сэра Бенджамина и смещает ракурс внимания с останков мужчины на второе тело, накрытое мешком. Горло сводит судорогой. — Откуда второй труп? — Девица, работавшая помощницей лекаря в лазарете. Она перевязывала ему раны голыми руками, сегодня утром скоропостижно скончалась, — отвечает холодно отец и сводит брови к переносице. — Картина аналогичная. Надеюсь, ты предпочтёшь этого не видеть. И, — он замахивается, вынуждая Киририна рефлекторно попятиться, — ничего не трогай руками. Ты меня понял? — Да. Страшное зрелище. Смотреть в глаза смерти тоже нужно уметь. Не припадая к ногам изуверства, не выколачивая из её гниющих глазниц милостыню, не захлёбываясь в исступленном вое. Хранить молчание и предаваться молитвам об упокоении с тем хладнокровием, с которым хищник перегрызает глотку своей жертве. Киририн так не умеет. Киририн переоценивает свою выдержку. Викфрейм покачивает головой — отсветы танцуют в его позолоченных зрачках всполохами пламени, искрами от огня. Сейчас король сам напоминает монолит — холодный и неподступный. Он жестом приказывает Бенджамину опустить мешок на лицо погибшего солдата, а сам разворачивается к столу, задвинутому в дальний угол темного помещения. Только сейчас, когда свет факела разгоняет липкий мрак, Киририн видит на столе неприметный предмет, который он попросту не заметил. Коробка. Деревянный ящик, накрытый куском грязной ткани. Осознание ледяным лезвием проходится по загривку — память о недавнем разговоре заходится залпом предупредительных огней. Немой укор раздирает горло: «ты снова солгал ей». Король не даёт советнику никаких указаний, но Бенджамин считывает неозвученное вслух требованию по направлению взгляда Викфрейма. Он копошится, поправляет на лице марлевую повязку, глухо кашляет в тыльную сторону ладони, прежде чем собраться с силами и с опаской повернуть металлическую щеколду. На его лбу блестит пот, когда он откидывает крышку и испуганно пятится. Крышка глухо ударяется о поверхность, и столп ослепительно яркого света, вырывающегося изнутри, на мгновение ослепляет принца. Золотое сияние впитывается в выбоины на потолке, освещая помещение так, словно кто-то отдёрнул плотную штору в солнечный день. Вынуждает прижать к векам пальцы, чтобы вернуть рассыпающемуся зрению былую чёткость. Во рту становится сухо. Киририн переглядывается с отцом и делает шаг ближе к коробке. У него щекочет в носу, а в с уст срывается бесконтрольная череда грязных ругательств, но любопытство превалирует над страхом. Содержимое коробки переливается, будто золото в сокровищнице его величества. Сфера. Клубок, сплетённый из нескольких тысяч нитей, будто созданных из битого стекла и излучающих тёплый неземной свет. Так сияет только что выпавший снег, так сияют драгоценные камни, так сиял — Киририн мелко моргает, закатывая в глотку то бесконтрольное, что рвётся из груди, отпечатавшееся на подкорке тревогой, — хрустальный кокон маленькой Роксаны, когда она только-только появилась в крепости. Клубок нитей пульсирует, будто сердце, качающее кровь, и излучает тепло, осязаемое даже с расстояния полуметра. Киририн пытается дать объяснение, но каждый раз безосновательно заходит в тупик. — Что это? — То, что не должно узреть света, — говорит отец, не сводя завороженного взора с содержимого коробки. — Знаю, о чём ты сейчас думаешь. Это, определенно, связано с аррнхольм. — А..аррнхольм? — шепчет одними губами принц. — Хрустальные феи. Старогаллконский, на котором они говорили. — Ты никогда так не называл Рок… — Природа артефакта нам не ясна. Мы приняли решение не распространяться о произошедшем минувшей ночью, чтобы слухи не дошли до графов других крепостей. Об инциденте осведомлены доверенные мне люди — генерал Дельвано, сэр Бенджамин, господин Максимилианс и, — делает многозначительную паузу, разворачивается к нему и смиряет громогласным осуждением, — ты. Я надеюсь, у моего сына достаточно мозгов, чтобы не растрепать об этом при первом же удобном случае. Особенно, — цедит угрожающе, — Роксане. Она ничего не должна знать. — Почему? Разве это её не касается? — Ради её же безопасности. Мы понятия не имеем, с чем столкнулись, Киририн. Содержимое этой коробки страшнее любого смертоносного яда Нового Северного континента. Прежде лишь она одна была настолько мощным оружием. Неприкрытая угроза повисает в воздухе. Принц пропихивает в горло возмущение. — Ты потащил её туда, даже не взвесив риски? Тебе даже в голову не пришло, что ты подвергаешь её опасности? — Киририн чувствует, как немеет язык, а его самого прибивает к полу. — Она — не инструмент, отец. — Конечно нет. Конечно да. — Мне…мне нужно на воздух. Киририн на негнущихся ногах выбирается из душной каморки в коридор — прикладывается плечом к стене, растирая ладонью грудную клетку. Набирает в лёгкие побольше воздуха, силясь выпутаться из вороха интриг, будто из кокона. Сердце оглушительно громко бьётся под рёбрами подбитой птицей. Киририн давится гневом, и его кулак врезается в каменную кладку. Боль расходится по кисти жидким огнем, и он морщится. Милая, почему это происходит именно с нами? Киририн переоценивает себя снова.
