Сон во сне

Перешагивая, перепрыгивая, перебегая, я не был один. Шутя, осмеивая, глумясь, согревали до озноба моей же кровью тысячи и тысячи крошечных, почти незаметных осколков времени – зеркал. Смотрели на меня сверху вниз, находясь под ногами. Взгляд живых, но таких безжизненных черных глаз – нежные объятия матери, окутывающие удавом, желая разделить для трапезы. – и ведь это твои глаза. Какие чудеса, правда, мой дорогой друг? – и правда. Отстраненный, глухой, р а в н о д у ш н ы й ответ, ведь громада бесчувствия – единственное, что заставляло чувствовать. Я поднял руку – восьмиглазые бездушные твари, имена которых давно позабыл, засуетились, вальсируя в такт своему страху. И они покидали мое призрачное тело, отслаиваюсь пластами. Я сделал пару неловких движений, отдаленно напоминающих танец, уподобляясь им – вежливо прощался, но лишь раздавил парочку своих ползущих товарищей да потревожил чуткий сон плесени и паутины, что заменили мне плед в небытие. Сколько я тут уже стоял? Столетие? Два? В с ю ж и з н ь? Я забыл. Я не знал, ведь мир стер мое существование, а я – его. Пока все росли, я оставался все тем же, что и сотни лет назад. И я продолжил перешагивать, перепрыгивать, перебегать. А они продолжили шутить, осмеивать, глумиться. Ноги сводило от боли, я почти сдался – не мог больше терпеть тысячи осколков, поселившихся у меня под кожей, найдя свой маленький кровавый домик – свой покой. Я почти был готов забыть, забыться, стать забытым. Но чем больнее становилось, тем легче. Я привык, я перестал чувствовать, я обрёл покой, который почти сразу же начал меня пугать. Я не мог. Нет-нет-нет-нет-нет. Я не мог потерять единственное живое чувство! Не прошло и ста лет, а спокойствие уже озадачивало, пугало, давило, р а з д р а ж а л о. Вся прошлая боль казалась обманчивой. – неужели я лжец? – возможно, но ложь – понятие относительное. – а в чем тогда смысл правды? – а в чем смысл лжи? Успокаивающий бесцветный пейзаж ничего сменил радужный и такой приветливый вид искажающих внешность зеркал. Я почти уверен, что они улыбались, подзывали, пытались затащить в их мир. Я не хотел сопротивляться, я ничего не хотел, но они будто сами поняли, что я чужой, хотя и выглядели мы все одинаково, за исключением отсутствующего выражения лица. Тёплые цвета лета смешались в солёную пустоту, поглощая любые звуки. Я почти утонул. Я почти был на другом конце мира. Мне почти стало хорошо. Но меня вынесло на берег. "Я" в зеркалах так же приветливо улыбались, но по-другому. Они не желали моего существа – им не было дела до "меня", хотя они и были мной. У них свои миры: радужные и приветливые, но такие обманчивые. Мне нравилось тут. Я хотел остаться. Я почти остался! Но я ненавидел. Я знал, а потому ненавидел. Каждое столетие за мной наблюдали не мои осколки, а чужие. Такие же счастливо одурманенные. Такие же мерзкие и лживые. Каждый раз мне хотелось разбить все это, хотелось разорвать, вырвать на корню эту связь. С ножницами в руках я пытался. Пытался-пытался-пытался. И не раз! Но каждый раз изнутри моей физической оболочки пробирался шипастый слизень. Каждый раз он поедал меня. А я все чувствовал, стоя в стороне и наблюдая. Не хотелось этого. Нет, точно нет. Я уже не помнил как недолго шел. Тысячелетия сменялись тысячелетиями. Одни пейзажи сменялись другим. И лишь одно было неизменно: миллиарды одинаково отвратительных осколков времени – зеркал; миллиарды все таких же безжизненных чёрных глаз; всепоглощающая тоска, что не составляет тебе ни единой возможности умереть, а лишь дает повод существовать. Даже ноги, что всегда были с тобой, не вытерпели, покинули, оставили, бросили и забыли. С улыбкой убегали, радуясь потере своего "себя". Но все это меркло, ведь я нашел это!!! Я нашел его – моего дражайшего друга. Мое мерзкое, грязное, отталкивающее, гнусное, чудовищное "я". Мое отражение. Запылившееся, израненное зеркало, в миллиард километров в высоту и столько же – в ширину. Такое.. Такое пустое. Нет ничего, кроме "меня". И он – я – смотрел. Нет, не на меня – через меня. Пустые, как все его окружение, глаза, прилипшие к чему-то незримому и неразличимому, к чему-то, что никогда и не существовало. – ты смотришь в пустоту, "мой дорогой друг"? – я смотрю на тебя. С м е х. Оглушительно-шипящий, до тошноты и коликов в сгнивших от старости души пальцах омерзительный, но почти неслышный сквозь громкость тишины.. И мой внезапный порыв радости покорился, скрывшись под пеленой своего злейшего врага, а тишина все продолжала раздаваться эхом по всему миру, разливаясь беспокойными ручейками, сея панику и тоску. Всего пару лет и израненное зеркало расходилось по швам под напором тишины. Скрытые под нитями и паутиной трещины, царапины и грязь будто увеличились, заполнили все, насильственно удерживая взгляд у себя в плену. Я замер, я замёрз, ведь снова снег пошел. Тысячи и тысячи крошечных, почти незаметных осколков времени – зеркал – окружили меня, они были везде: сверху, снизу, в о м н е. И я не был против… я сам стал рассыпаться. Но живой холод поглощал, одурманивал, заставляя все больше желать мертвую теплоту. И единственная нить – ключ – смотрела на меня. Мое мерзкое, грязное, отталкивающее, гнусное, чудовищное "я". Мое отражение. – отдай мне это. – почему же, мой дорогой друг? Тебя ведь это так… пугало. Так что же изменилось? – о т д а й! Я протянул руку, схватил, удерживал его, сгибал и ломал. И там.. В его бездонных глазах впервой появилось нечто живое: тоска, а может и вовсе жалость. Он не сопротивлялся, но не двигался, будто давая время на раздумья. Но какие раздумья, когда на кону стоит "э т о"? И я ждал. Веками ждал, пока противник не сдался, пока мое "я" не подчинилось. И оно закричало. Может, от боли; может, от счастья; может, от тоски и жалости. Но все то уже было неважно, всё то меркло, ведь я вырвал его! – до скорых встреч, мой дорогой друг. В ответ – радостный хохот с плохо скрываемой ноткой злорадства. Я вошёл. Я был там, по ту сторону зеркал. Здесь все было иначе…. Слишком ярко, слишком громко. Незабываемо настолько, что я забыл все то, что было раньше. Казалось, даже ноги ко мне вернулось, но я не хотел. Мне было весело, мне было хорошо, мне было больно, когда я отрывал каждую секунду по частице себя, но они все не хотели уходить. Они не хотели терять связь с той вдохновляющей призрачной реальностью тоски. Но я хотел, но я не хотел, но я не мог определиться, но и делать больше нечего. Я сжёг все мосты за собой, а впереди ждал лишь бескрайний океан. – так кто же я всё-таки такой? Ответа не последовало. Ха-ха, как ты мог забыть, что убил то единственное, что всегда было с тобой! Наслаждайся, наслаждайся тишиной и радостью, мой дорогой друг, наслаждайся, пока не надоест. А оно надоест! Будь уверен, мой дорогой друг, по себе знаю. Прощай-прощай, мой дорогой друг. Но я не слышал, не слышал ничего. Я тонул, тонул в тишине. Какое.. Какое трагическое спасение, ха-ха.