Дьявольская сделка

— Можно мне те кексы? Ангельская Тюрьма была заполнена пепельно-розовыми мягкими игрушками, до невозможности, до невыносимого кома в горле усыпана блестящими конфетти. Голова кружилась и мутило, стоило поднять обжигающийся о розовые стены взгляд. Мягкая выстиранная постель, покрытая цветочным розовым одеялом с крохотными рюшами, тоже розовая. Розовый тёплый коврик с огромным тёмно-розовым сердцем посередине. Зеркальце, столик с расшитой салфеткой, чудесные до тошноты подушки на стульях — всё розовое. Ангел не выносила даже вынужденной жестокости, а её воспитанница почти поселилась в том помещении, в котором по правилам подразумевалось отбывать наказания, потому было решено обустроить его самым уютным образом. Но ей либо не приходило в голову, что решение ссылать дьяволицу в безмерно пастельную, нежную комнатушку было не только в тысячу раз более бессердечным, чем оставить её в тёмном холодном месте, — можно с большими красивыми пауками по углам, — но и откровенно говоря обличало всё отсутствие вкуса. С Ангелом было легко. Днём она занимала себя кройкой и шитьём для бесконечного потока верных клиентов ателье, — что, по мнению воспитанницы, было преступлением против всякой моды, — хризантемами и фиалками в разбитом за домом садике, отчётами в Небесную Канцелярию о добрых деяниях, а вечером не гнушалась позвонить подруге, — такой же невероятной болтливой ханже и убийце всякой истинной радости, — выпить чаю на веранде, увешанной кашпо, и послушать заунывные передачи по радио для земных домохозяек, среди которых ей долгом призвано было скрываться, в роль которых она слишком хорошо вошла. Она велась на уловки слишком откровенно наивно, верила постоянным одинаковым раскаяниям, фальшивым улыбкам и после принималась писать письмо одинакового содержания, обливаясь потом от усердия: «Дело никуда не двигается». А затем приписывала с нелёгким сердцем: «Но и не прогрессирует в худшую сторону». Она не справлялась. Не справлялась и сама грешно боялась своих бесконечных ошибок. С Ангелом не возникало проблем. А в этот раз всё почему-то страшно затянулось. — Те, что ты испортила? Ангел предоставила телефон на прикроватном столике, чтобы нерадивая воспитанница могла позвонить ей по любому вопросу, но отчего-то не замечала, что даже её светлый и ломкий голос было и без того различимо слышно с первого этажа, с потолка. — Я не испортила их. Я их улучшила. Послушай, ты всё равно их не станешь есть. Отдай мне, — заискивающе предложила Дьяволица, не испытывая почти никаких сомнений в привычном трюке. — Я сижу здесь уже третий день. — Они не съедобны, — отрезала Ангел и с резким звоном неожиданно бросила трубку. Дьяволица поражённо уставилась в потолок, невероятным слухом улавливая невесомые торопливые шаги в противоположный угол комнаты. Никогда прежде не получав от неё подобного беспощадного отказа, она рванулась к металлическим и ледяным, но всё ещё выкрашенным в безбожный розовый, прутьям. Яростно попыталась протиснуть руку, пройти бедром — ничего не приближало её ни на метр ближе к победе над заключением. — Слушай, Ангел, я делаю, что захочу! — она вспылила угрожая. — Достану тебя и повыдёргиваю все пёрышки! Только дождусь, пока ты меня выпустишь! Ответа не последовало, как и даже самого слабого движения наверху. Опустошённо усаживаясь на пол, на кремово-розовую плитку, Дьяволица с отчаянием потрепала красные вихры, и, сдавшись, сиротливо прижалась щекой к колену. — Я не собираюсь выпускать тебя больше, — с храброй дрожью зазвенело наверху. — Рассказывай! — стиснутая горькая обида прокатилась в чертёнке и осела неприятным тянущим предчувствием под рёбрами, отзвучав зачатками неуверенности в голосе. — Выпустишь, как миленькая! — Увидим, — сдержанно согласились.

***

Ангел не обманула и не сдалась. Почти. Ещё с три дня не только игнорировала навязчивые бессмысленные звонки, но и не снисходила до криков снизу, убеждающих её освободить чертёнка от плена. На седьмой день, пришедшийся выходным, на первом этаже радостно и помпезно гремело застолье, пока Дьяволица пробовала острым хвостом стены на предмет непрочности, планировала подкопы, глушила досаду и чувство наконец обрушившейся на неё справедливости мыслями о беспощадной мести, и, наконец, в изнеможении от борьбы со своей неисправимой дьявольской натурой и мрачными идеями, одиноко свернулась под ненавистно розовой кроватью. С Ангелом бывало здорово. Но всегда немного завидно. Она много чего умела и сносила. Готовить сладости, рождающиеся из пустого холодильника, умело и терпеливо обращаться со швейной машинкой, создавать из секущихся и путающихся выцветших волос произведения искусства. Умела петь, умела говорить с людьми так, чтобы они слушали, и говорить так, словно поёт. Умела научить тому, что не знала сама. Дьяволица не умела ничего, кроме как интуитивно и с беспричинным упоением разрушать то, что было сотворено ей, и Ангел покорно тянула крест её вспыльчивого характера и беспорядочного бардака в голове с чистой, искренней надеждой на изменения. Ангел так старалась быть настоящим другом, что всегда было смешно. А в этот раз отчего-то и жалко. Так странно жалко, что мысли о мщении растворялись среди многих других. Через неделю Ангел спустилась к Тюрьме. Звякнула ключами, молчаливо поглядела на угрюмую, разбитую дьяволицу и, несчастно вздохнув, собралась вернуться к лестнице. — Обиделась, что ли? — язвительно, но без прежнего удовольствия или злорадства осведомилась чертёнок, встряхивая алой гривой как вымокший пудель, и, насупившись, выползла из темницы. — Неделю меня тут проморила. И без кексов! — Как же ангел может обижаться? — на мгновение с явной неохотой обернулась Ангел и пожала плечами с неопределённым, неясным бессилием в голосе. — Извини, что пришлось посидеть. Такие правила. — Ты о правилах только в этот раз вспомнила. Дьяволица проводила её серое ссутулившееся существо, сжимающее ключи в нагрудном кармане под бантиком из ленточки, и, покинутая, не примирительно задумалась крепче прежнего. Ангела тяжело было по-настоящему не любить. Посмеиваться, может быть, но не ненавидеть. Она всегда несколько опасалась дьяволицу, хоть и знала, что та была лишена всяких сверхъестественных сил за тяжёлые проступки. При резком неосторожном движении нимб амплитудно покачивался и бледные щёки вспыхивали мягким румянцем, крылья вздрагивали и настороженно распушались. Боялась не только не справиться с заданием, но и с самой вспыльчивой, неугомонной и хаотичной воспитанницей, и безуспешно силилась это скрыть, принять её такой, какая досталась. Трудно было смириться с упущенным размеренным течением жизни, вплести в неё настоящего чертёнка, и, обретая осознание, что дни стараний проходили даром, что-то в ней действительно не выдержало, зародившись непозволительной обидой и одним желанием не видеть Дьяволицу вопреки милосердному сердцу. Так Дьяволица и решила, несмотря на слова Ангела. Убедилась, наблюдая её жалко слоняющейся по периметру дома без всякого привычного настроения, дела и навязчивого щебетания. Нутром ей хотелось ломать и крушить наводимый ей порядок, как прежде, но всё уже было и без того слишком испорчено. Требовалось снова воссоздать угасшую гармонию хотя бы затем, отгоняя от себя проблески сочувствия: над безнадёжно и по-настоящему разбитой Ангелом отчего-то не было никакой радости иронизировать. В кое-чём чертёнок всё-таки была способной — в умении быть совершенно незаметной. Но в этот раз пришлось применить долго тренированные умения во имя восстановления несчастных ангельских сил и терпения, а, следовательно, привычного удобного ритма жизни и избавления от скуки и, почему-то, непрошеного осадка чувства вины. В доме почти всего, что хоть как-то могло принести вред, — а в руках чертёнка этим становилось почти всё, — Дьяволице запрещено было касаться без ангельского наблюдения, а потому она находила способы прошмыгнуть мимо её внимательного взора, которые так теперь пригодились. — Ангел, — Дьяволица окликнула, как обычно без предупреждения врываясь в крохотную спальню с розовой отличительной табличкой на двери. — Я всё переделала. Гляди сюда. Ангел пугливо встрепенулась, отрываясь от книги, стопки которых почти загораживали дверной проём и заполняли комнату особенным уютным запахом. Она двинулась в кресле, взглядом приглашая чертёнка, потиравшего одной рукой точки ран от иголок, а другой тянувшего ей коробку, которую оглядывали с нескрываемым подозрением. Осторожно сдвинув крышку, Ангел бережно, почти не веря собственным глазам вытянула из неё лёгкое перекроенное платье, с бахромой ниток по подолу и некрепко пришитыми пуговицами, но старательными, почти ровными стежками. — Правда всё исправила, — с восхищённой улыбкой заметила она, рассматривая увешанные кружевами рукава. — Хорошо получилось… — Ещё посмотри, — самодовольно поторопила Дьяволёнок. В коробке нашлась ещё одна коробочка поменьше. В ней — совершенно новые кексы вполне приличного вида, с которыми Ангел билась неделю назад на кухне и забавное разрушение которых неожиданно стало последней каплей. Она подняла прозрачный благодарный взгляд, вновь сияющий, на Дьяволицу, заставляя её вздрогнуть и чертыхнуться, как бывало каждый раз при похвале. — И ты всё сама по новой сделала? — с недоверием переспросила Ангел, оглядывая её труды, и беззлобно хихикнула. — Я уж думала, чертята на такое не способны. — Считай, ты довела одного до крайности, — скомкано пробормотала чертёнок. — Извини, я всё-таки не должна была запирать тебя надолго, — испугалась та, обыкновенным жестом прижимая пальцы к тонким губам. — Дело не в этом, Ангелок, — дьяволица отмахнулась, не решаясь признаться в некотором слабохарактерном чувстве одиночества. — Пустяки. Давай, принимай мои щедрые дары как извинения и будет всё, как прежде. Ты перестанешь страшно дуться, а я перестану творить это противоестественное добро. Ангел пресекла её порыв стеснённо вскочить с места. — Просто предложение, — начала она шатко, задумчиво и отрешённо касаясь взглядом то коробки, то чужих напряжённых черт, по привычке накручивая светлый локон на палец, — продолжить тебе в том же духе. — Ну уж нет, Ангел! Ты не знаешь, как это невыносимо, невозможно… — бездумно заупрямилась чертёнок, скрещивая руки на груди, но благосклонно добавила, — впрочем, я могла бы стараться чуть лучше, если бы ты обещала больше не портить своей нарочито грустной мордашкой мне всё удовольствие бессовестной жизни… А ещё было бы неплохо перестать тебе быть такой скучной и уже содрать те страшные розовые обои! — Не приходилось мне ещё заключать таких уговоров, но, может, это будет к лучшему для нас обоих, Дьяволёнок, — крошечным колокольчиком засмеялась Ангел, протягивая белую невесомую руку для рукопожатия. Соединив ладони в примирении, они знаменательно затаили дыхание и замерли в молчании, пока Ангел вдруг не вскочила. — Я хочу примерить перешитое тобой платье! — Может, не стоит? — смутилась чертёнок, но Ангел слишком проворно схватила коробку и спряталась за ширмой в углу спальни. — Я до этого только распарывала нитки, а не наоборот. — Как же? Ты ведь так старалась! Дьяволица, насупившись, беспомощно потёрла переносицу.

***

Ангел была по-своему очаровательной. Иногда. Щедрой на похвалу и комплименты, когда Дьяволица того заслуживала самым малым хорошим деянием, за которое та могла засчитать даже банально вовремя поданные ножницы, и не скупилась описать подобное редкое проявление в письме самым подробным образом. Своей непосредственной радостью могла неожиданно смягчить сухую и грубую воспитанницу, чего та не переносила и чему противилась, но признавала. От благостного ежедневного влияния ласковой и приветливой Ангела невозможно было скрыться и отречься полностью даже при серьёзных попытках. И, может, ему Дьяволица, подыгрывая, совсем немного поддалась. В Тюремной комнатушке, несмотря на то, что в неё всё ещё возвращались довольно часто, как было обещано, изменился интерьер в более терпимую сторону: действительно исчезли обои и по полу расстелился красно-чёрный ковёр. Стены даже было разрешено расклеить чёрно-белыми плакатами и скомкать розовые наволочки: одним словом, находиться там стало во много раз приятнее. И Дьяволица исполнила свои обязательства тоже. Во всяком случае старалась чуть усерднее, чтобы не предавать больше её доверия. — Когда в следующий раз придумаешь оригинально постричь нашего кота — получше спрячь клоки шерсти, — иронично, но добродушно посоветовала Ангел, спускаясь к похорошевшей темнице под руку с настроением перемахивающей через ступени Дьяволицей. — Непременно, — та бросила, слишком сосредоточенная на подносе и сохранении целостности всего, расставленного на нём. — Кстати о нём… Позовём его на внеплановый чай? Протяжно загремела дверь. Ангел расположилась на полу, у перекрашенной в четыре руки решётки, с пушистым рыжим котом на коленях, необыкновенно стриженным в узнаваемом дьявольском стиле, и передала одну из двух чашек через прутья с гостеприимной улыбкой. — Мне даже стало нравиться тут, когда ты придумала составлять мне компанию, — призналась Дьяволица, растягиваясь на ковре. — Ну, ты можешь просто позвать меня в свою комнату, необязательно вытворять что-нибудь день через день… Но твои промахи стали перемежаться с частыми попаданиями, — с гордостью за воспитанницу заметила Ангел, угощаясь испечённым ей печеньем и отряхивая крошки с нового любимого платья, — того, которое кое-как перешила чертёнок, — и вдохновлённо загорелась. — Я бы сказала, что у тебя талант к выпечке. Нам нужно открыть в доме пекаренку, прямо в соседнем зале с моим ателье и парикмахерской, Дьяволёнок! — У нас уже есть «Ангельская парикмахерская», не хватает «Дьявольской пекарни», ты права, — усмехнулась чертёнок в сторону едва смущённо и покосилась на беспокойно вылизывавшегося кота. — Хотя, с моей бескорыстной помощью со стилем и твоей пудрой с розовой посыпкой всюду должно быть ровно наоборот! Ангел рассмеялась, активно кивая, помечая задумку в миниатюрном красном блокнотике. В светло-голубых глазах вновь искренне тлело доверчивое сияние жизни, присущее одной ей, и, бесконечно оптимистично и решительно оставляя фарфоровую чашку, она не заметила, как позволила крепко сжать свою руку и оставить на щеке быстрый хищный поцелуй смеющихся губ. Кот соскочил с колен — ещё одна неожиданная выходка удалась. Это было непросто.