В оттенках похоти

      Белый, белый холст, как большинство костюмов на прошедшем балу. Резкий замах кистью и невинность бумаги запятана длинной, черной линией.       Сегодня художник явно не в себе, однако эти чувства были столь же ему чужды, насколько хладнокровная Аддамс к нему относится. Прежде, он не испытывал такого обжигающего вдохновения как сейчас.       Изящные, тонкие пальцы движутся по собственной траектории, передают всё, что у него на душе.       Это не ярость, не печаль и не радость. Это что-то другое. Что-то запретное, от чего начинают пылать щёки. И впрямь, Ксавье покраснел.       Глаза жадно бегают по ещё незавершенному портрету. Зрачки вожделенно увеличиваются в радиусе и всё, что остаётся важным, закончить картину до конца.       Но чем дальше он идёт, тем глубже ощущает непонятную вину и стыдливость, за собственную порочность. Сердце подростка учащается в ритме молодого дятла. Он обожает Уэнсдей Аддамс.       Тьма и мрак по чудному обаятельны. Она совершенна, она изящна. Никому не понять, как сильно он хочет обнимать её до хруста её прочных костей, чтобы этот трепет слышали даже мертвецы. Касаться её запястий, оказавшись на месте её желанных порезов. Слиться с ней воедино.       Люди говорят, что неизведанное пугает и отталкивает, но Ксавье так не считает. Он мечтает изучить её всю, до последнего её зуба.       С секундами страстных мыслей, он забывает как дышать. Мерзкое чувство тревожности, от чего его поведение становится дерганым и резким. Что-то тянет внизу и расплывается бурей новых эмоций по всему телу.       Он обводит линиями женскую талию, совершенно обнаженную. Прикрывает глаза и воображает, как бы выглядела его муза полностью открывшись?       Движение за движением и образ становится все более отчетливым. Внутренний рассудок кричит о том, что нельзя такое писать. Но его переполняет удивительное желание, которое Ксавье пытался излить на холст, однако оно, становится лишь сильнее.       Сдавленный глоток. Его взор распахнулся под конец работы. И вот нанесен последний мазок. Художник отходит назад. Замирает.       Все сокровенные мысли и желания в момент очутились на твердой бумаге и предстали перед ним его полностью нагой музой.       Неуверенно, он протянул руку к своему творению и закрыв глаза, вообразил её мягкую, холодную кожу. Её настоящую плоть. Не до конца засохшая краска осталась на его кончиках пальцев.                    Медленно и трепетно, его рука поднимается к изображённой груди. Глубокий вздох.       — Я люблю тебя. — Художник один и прекрасно это понимает, но всё равно говорит тихо, стыдясь самого себя.       Комок непотребности ударил по мозгам и вбил в него сумасшедшую мысль. Но он уже сделал грешное дело, зачем же останавливаться?       Плавное движение рукой. Пальцы сжались, он всё ещё не уверен.       Написанный портрет оживает, улыбается. — Всё это не свойственно настоящей Уэнсдей, это лишь предел его мечтаний. Она совсем чиста и нетронута. Ни единого лишнего мазочка.       Недостаток кислорода опьянил затуманенный похотью рассудок. Он улыбается картине в ответ.       Кажется, она подзывает его ближе и он словно на поводу подходит на интимное расстояние. Лиловые губы так и манят.       Ксавье облизнул уста и нежно коснулся ими красочный силуэт. Всё помещение вокруг рухнуло, как и грань настоящего. Он целуется с собственным рисунком, аккуратно, с совершенно чистыми знаками. Но аппетит возрастает и звуки скомканного поцелуя переполняет деревянные стены. Ксавье резко обхватил миниатюрную руку и сжал в своих пальцах, обещая себе её не отпускать.       На языке ощущается привкус масла, а из-за влажного контакта, тёмно синяя краска поползла вниз. Свободная рука творца поймала, стекающие капли и размазала её по всему иллюстрированному, женскому животу.       Ее тело — почти как настоящее. Все дозволяющие себе руки стирают чистый рисунок, отдирая кусочки построенного.       Он должен насладиться всем. Дышать уже нечем, нехотя он прерывает поцелуй и смотрит в растекшие глаза нарисованной Уэнсдей.       Разорванный вздох и он продолжает, ведь время играет с ним в злую шутку. Алые губы Ксавье испачкались в темной краске с её изображенной помады и её же следами, парень начинает проходить по бледной шее. Как изголодавший по холоду, расцеловывает изумительные плечи, всё больше губя свой рисунок. Фальшивая Уэнсдей громко дышит, приятно щекоча его уши.       Всё происходящее было симфонией воображаемой прелюдии. Творческий человек разрывался от любви, которую долго держит в заперти и не может никак её проявить.       Живая картина растекается везде, густой краской опадает на ладони «убийцы» и поцелуи обрываются. Расслабленный взгляд Ксавье пал на эти остатки.       А подняв взор, он замечает лишь огрызок от съеденного яблока, в лице лучшей девушки, которую он только что ласкал.       Пальцы снова тянутся к безобразной гуще на холсте, умоляя хоть на минуту вернуться, но снова осязают лишь поверхность бумаги.       Грустно прикусив губу, Ксавье отходит от испорченного листа, глядя в зеркало справа.       Он выглядел так, словно кровожадно поедал масло прямо с банки. Небрежно вытирая рот, художник поймал себя на мысли, что глубоко в душе, желал бы, чтобы именно сейчас, зашла она.       — Что ты делаешь?..              Потерянный и окутанный сомнениями парень не сразу пришёл в рассудок и первое, что спросил;       — Уэнсдей? Ты… Ты давно тут? — Он нервничает, а полотно штанов мучительно и по больному всё сжалось.       — Я застала тебя за моим растлением и решила не прерывать. — Она выглядела не менее потерянной и в какой-то степени испуганной, но оставалась преданной себе и говорила полностью бездушным тоном.       Девушка приближается, а Ксавье проклинает себя и свои извращенные мысли.       — Я могу объяснить… — Он сильно нервничает и избегает их встречи глазами.       — Объяснить что?       Парень в отчаянии, над ним нависла тёмная туча. Всё сломано и пропало. Можно даже и не думать, о каких либо взаимоотношениях с девушкой его мечты.       Сказать нечего, поэтому он лишь виновато склоняет голову, нетерпеливо ожидая, когда же она уже уйдёт.       — То, что я бы с глупой улыбкой на тебя таращилась, оказавшись раздетой? Или то, что у меня впрямь такая роскошная грудь?       Странно, но Ксавье не слышал злости в ее тоне. Она разговаривала обыденно, будто ничего не произошло.       Уэнсдей подошла ещё ближе.       — А ещё у меня есть родинка. — Девушка приспустила пиджак и расправила рубашку, что была аккуратно заправлена в длинную вельветовую юбку.       Ксавье с потрясением смотрит за её действиями, таращась то на оголенный участок тела, то на её безмятежное лицо.       Действительно, родинка внизу живота. Она смотрит пристальным взглядом, но не обвиняет Ксавье в содеянном. Напротив, она понимает его мотивы.       Будучи всё ещё в недоразумённом состоянии, он вопросительно её оглядывает. А та в свою очередь, продолжает как солдат стоять, словно чего-то ожидая.       Творец неуверенно прикоснулся к небольшой родинке испачканным пальцами и почувствовал давление в горле.       — Она… Кхм. Милая.       — Ещё чего. Она отвратительна. — Равнодушно ответила Уэнсдей, резко опустив рубашку и отворачиваясь от собеседника.       Она уже направилась к выходу, а Ксавье все ещё не понимал, о чём она думала.       — Завтра. В библиотеке. — Чётко проговорила ученица и исчезла из его обители искусств, ставя жирную точку в их коротком и странном диалоге.