Отличная выдалась ночь

Всё это началось с рекламных листовок. На листовке симпатичные полураздетые сестры милосердия склонялись над пациентом в сверкающих хоромах новомодной клиники и обещали чудеса современной медицины. Ярнам — жемчужина науки, всё с пятидесятипроцентной скидкой, любые прихоти за ваш счет. Развод для лохов, но я повелся, как ребенок. Поэтому сейчас я лежал на кушетке перед дедом с завязанными глазами, который представился почетным анестезиологом какой-то там степени и почему-то не снял шляпу в кабинете. Дед, как я понял, замещал полураздетых сестер милосердия, а темная клиника со скрипучими полами — блистающий храм современной медицины. Стоило бы сдриснуть подальше, едва увидев, куда меня завели рекламные обещания, но я храбро убедил себя в том, что здесь просто ремонт, а сестры в отпуске, и лег на кушетку. Еще пришлось подписать какую-то бумажку, которую дед назвал «да это просто чертова бюрократия». В темноте хрен разберешь, что там было накалякано, поэтому я снова храбро убедил себя, что это согласие пациента. Стоило мне вернуть бумажку, как в руках почетного анестезиолога та исчезла как по волшебству. — Ну что, — довольно сказал старикан, — начинаем? Капельница булькнула, вкатила мне дозу, и вместо обещанного спасения от всех болезней мира швырнула меня прямиком в безумный наркотрип. В общем, дед развел меня, как лоха. Это я понял сразу, когда наконец проснулся в пустом кабинете на той же кушетке, без денег и без вещей, даже без проклятущей листовки, которая заманила меня в Ярнам. Спасибо хоть одежду оставил, старый прохиндей. В клинике, как выяснилось, обитал коренной ярнамский ликантроп, который весело и увлеченно занимался обедом этажом ниже. Мы с ним разошлись дружелюбно: я на минутку позабыл о головной боли и промчался мимо так быстро, что шерстяной даже не успел проглотить очередной кусок покойника. Мне открылся Ярнам во всем его великолепии, с доброй полусотней шпилей, башенок и мостов, а также с небритыми похмельными горожанами, немного напоминающими больничного ликантропа. Общие гены, наверное, храбро убедил я себя. Первый горожанин имел при себе шляпу-цилиндр, факел и топор. — Добрый день, — вежливо поздоровался я, — вы не подскажете, как пройти… — Тебе здесь не рады, — сообщил джентльмен в цилиндре, моментально заведя беседу в тупик. И, подкрепляя слова делом, со всей дури рубанул меня топором. В листовке, так подумать, был не такой уж сплошной звездеж. Там было написано, что в Ярнаме тепло принимают приезжих, и действительно, горящие распятия стояли повсюду — возможно, как раз с приезжими. Но это я выяснил уже позже. Добрый самаритянин с топором отправил меня прямиком на следующий круг безумия. — …в городской совет, — договорил я уже в хрустально чистый воздух кладбища. Вздохнул. Поднялся. Бледные черти из наркотрипа дружелюбно высунулись из земли и начали говорить со мной на языке жестов. Я аккуратно обошел стороной их и спящую даму, которая оказалась куклой как раз в человеческий рост, которую кто-то зачем-то притащил на кладбище. Это всего лишь плохая дурь, попытался храбро убедить я себя, и без особой уверенности зашел в дом. — Вы не подскажете, как пройти в городской совет? — попробовал я по новой. В городском совете я надеялся найти полисменов, жандармов, консула или еще какого-нибудь советника по делам приезжих, обманутых рекламными листовками. — Они сейчас закрыты, — пожевав губами, сказал Герман, Первый охотник. — А когда открываются? — пьянея от легкого сумасшествия или дури, которую вкатил мне почетный анестезиолог, уточнил я. — Утром, — лаконично ответил Герман. Герман сообщил мне, что думать вредно, и что я подписал контракт на работу, а значит, я теперь работаю на него. Ты что, паскуда, в доле с анестезиологом, спросил я, но Герман вовремя притворился глухим и заснул. Чертова мафия пенсионеров заправляет Ярнамом. Я неспешно обошел дом, с подозрением ткнул пальцем в окровавленный алтарь и уже собрался уходить, когда старикан вдруг ожил: — Можешь использовать здесь всё, что найдешь… даже куклу, если пожелаешь… Я опешил. На мои наводящие вопросы Герман предпочел просто заснуть снова, поэтому я поторопился на выход, подальше от сумасшедшего любителя искусственных женщин. Куклу я обошел по еще более широкой дуге, чем раньше, а вот у бледных чертей пришлось задержаться: те подсунули мне под нос оружие, подобающее охотникам. Ну, тем бедолагам, которых аферисты на пенсии подвязали на свои контракты. Выбор был небогатым, скорее всего, давали что нашлось в местной подсобке: строительный инструмент (две штуки) и трость для слабовидящих. Ничего из этого не радовало глаз. Поразмыслив, я взял пилу и пожалел, потому что пила оказалась неточенной и перемотанной изолентой, которая и обеспечивала ей структурную целостность. С другой стороны, черти тут же вручили мне пистолет. С пистолетом в руках я понял: Ярнам будет моим.

***

Так я совершил третью роковую ошибку, сразу после приезда в Ярнам и подписи на контракте: я не посмотрел, из чего делаются мои пули. В инструкции сообщалось, что делаются они из ртути, поскольку здешних зверей берет только ртуть, но по ощущениям — из кое-чего другого. С тем же успехом я мог стрелять по ликантропам из водяного пистолетика. Зарядов было двадцать штучек. Мой безразмерный карман не вмещал больше. Перемотанная изолентой пила не помогала. Зажигалка «зиппо», которую, видимо, забыл в моем кармане анестезиолог, отлично зажигала фонарики, но и только. Я опустился до мародерства в рекордные сроки и стал собирать с трупов горожан бутылки с коктейлями Молотова. Кто такой Молотов, в мануале для охотников написано не было. Наверное, тоже местный. Гилберт, приятный собеседник прямо у фонарика Центрального Ярнама, был единственным, кто сумел внятно ответить на вопрос о городском совете — оказывается, здесь он назывался Церковью Исцеления. Это на востоке, любезно подсказал Гилберт, через канализации. Я повертел головой и не увидел востока. — А где восток? — спросил я у невидимого Гилберта за зарешеченным непрозрачным окном. — Там, — сказал Гилберт и ушел на обеденный перерыв. «Молотовым» я поджарил крыс в укромном закутке ярнамских канализаций и, бодро хлюпая жижей в сапогах, подобрался к очередной цели моего мародерства. Я надеялся найти в запасах покойника пару коктейлей или хотя бы шприц дури: как оказалось, очередная доза вполне может отдалить мое возвращение в мастерскую сумасшедшего старикана. Контракт, хвала небесам, действителен только до утра, и вот тогда — здравствуй, городской совет, прощай, пенсионерская мафия! Мне нужно продержаться всего-то меньше суток. Плевое дело. Но я нашел не коктейль и не дурь. Я склонился над телом, уже изрядно погрызенным — после мельком увиденного на улицах Ярнама, по которым я пронесся как профессиональный спринтер, это уже меня не смущало — засунул руку в карман чужого камзола, нечаянно скользнул взглядом по лицу мертвеца… Знаете это чувство — которое настойчиво говорит вам «потрогай его череп»? Я тоже не знал. До этого момента. Я потрогал. Я не мог воспротивиться, не мог сказать «нет, спасибо», что-то заставило меня оставить в покое перспективный карман камзола и коснуться бесперспективного черепа покойника. Так ко мне пришло самое первое Озарение: в лесу раздавался топор дровосека: мужик топором отгонял гомосека.

***

— Это незаконно! — пропищал я, прячась за надгробием. Рядом звучно лязгнул о камень топор: чокнутый священник вошел в раж и вознамерился похоронить меня прямо на этом кладбище. Я резво перебежал за другое надгробие. — Я сторонник семейных ценностей! Святой отец не проникся моим признанием и пальнул из пушки. Его карманы явно вмещали побольше двадцати пулек. Будущее мрачнело с каждой секундой: на пути назад бродили зверолюды, а путь вперед преграждали массивные запертые ворота. Топор в очередной раз оказался в неприятной близости к моей шее; я взвизгнул и вприпрыжку помчался по кладбищу, петляя между могилами. Святой отец не отставал. — Честное слово, я натурал, — взмолился я, перемахнув через нагромождение крепких окованных металлом гробов. Здесь я был в относительной безопасности, если только мой новый знакомый опять не надумает в меня шмальнуть. В отличие от моей безобидной пукалки, его дробовик работал как полагается. — Все вы вначале натуралы, — отрезал святой отец и одним щелчком разложил топор в секиру. В настоящую, мать ее, секиру. — Гееееермаааан! — в отчаянии заорал я, надеясь, что главный мафиози ярнамских пенсионеров волшебным образом спустится с небес и вразумит земляка, но небеса остались глухи. Я поспешно отступил за следующее скопление надгробий: мужик махал секирой, как будто та ничего не весила. Конечно, ведь в этом проклятущем городе предметы не имеют веса! И у всех безразмерные карманы! Бледные черти их побери! Передо мной предательски выросла стена, и я обреченно заметался из стороны в сторону, как волк у флажков. Тусклые лучи предзакатного солнца бросили на меня смертоносную тень: конец неотвратимо приближался. — Попался! — торжествующе зарычал святой отец, занося секиру. — А, чтоб… Он споткнулся. Споткнулся, спасибо ленивым работникам ярнамского похоронного бюро, которые даже не стали закапывать гробы, а просто разбросали их повсюду на кладбище. На земле блеснула мягкая серебристая искорка: из кармана его плаща выпал ключ. Ключ от часовни! Я оказался у ворот быстрее, чем святой отец успел снова подняться на ноги. У меня тряслись руки, как у последнего портового пьянчуги, когда я вставлял ключ в замочную скважину, но ворота открылись, и я без оглядки пронесся внутрь. Не знаю, погнался ли за мной чокнутый мужик с секирой, но я остановился, только взлетев на второй этаж. Там я согнулся в три погибели и попытался отдышаться. После встречи с представителем духовенства Герман уже не казался мне таким дурным собеседником. — Простите, — вежливо обратились ко мне, — не могли бы вы подвинуться? Нам нужно на первый этаж. Обращался ко мне охотник с такой же пилой, как у меня, только заточенной и без изоленты. В шляпе солидного джентльмена красовалось не менее солидное перо, а по левую руку стояла леди в платье с красивой красной брошью. При взгляде на красную брошь в моей памяти что-то тускло забрезжило, но встреча со святым отцом вытеснила все прочие воспоминания. — Там священник, — прокряхтел я, с трудом распрямившись, — злой и с секирой. — Это мой муж, — скромно сказала леди, — мы как раз его ищем. И тут я вспомнил. Пока я бродил по Ярнаму, прячась от ликантропнутых горожан и безуспешно пытаясь достучаться хоть до какого-нибудь дома, я нашел девочку, которая была очень хорошо воспитана и не пустила меня за порог, как бы я ни упрашивал. Зато девочка стрясла с меня обещание поискать ее семью, пропавшую невесть где в Ночь Охоты — а вместо того, чтобы отпереть дверь, воспитанная доча просунула в зарешеченное окно музыкальную шкатулку. На шкатулке было написано «выводит из запоя». Возможно, мне стоило обратиться в опеку, но ведь это надо вначале попасть в городской совет, поэтому я засунул шкатулку подальше и забыл про нее. — Это вам, — чувствуя себя глупо, как курьер на бесплатной стажировке, сказал я. Нашарил шкатулку в безразмерном кармане и протянул леди. Та просияла не хуже своей великолепной брошки, поблагодарила и ловко съехала вниз по лестнице, решив не отдалять встречу с любимым ни на минуту. — Ты на Гаскойна не злись, — немного виновато попросил солидный джентльмен, крепко пожимая мне руку, — он вообще отличный мужик, только на работе выгорел. Будут проблемы, обращайся. Я с некоторой завистью посмотрел на великолепную шляпу с пером, пообещал, что обращусь при первой же возможности, но спросить, где выдают такую крутую охотничью униформу, не успел: джентльмен по имени Хенрик исчез вслед за своей спутницей. Почесав в затылке, я обобрал все незапертые ящики и шкафы в комнате, повертел в руках записку про засилие пауков, выкинул ее и вышел в люди. Часовня Идона оказалась милым местом. Засилия пауков здесь не было, да и сидел в часовне только один добрейший смотритель, на вид не очень похожий на человека или даже на ликантропа, но на данный момент мне уже было всё равно. Я пощелкал верной зажигалкой «зиппо», зажег фонарик с третьей попытки, перекинулся парой слов со смотрителем — оказалось, что тот хотел собрать в часовне всех вменяемых обитателей Ярнама. Я в свою очередь выразил сильные сомнения в адекватности местного контингента. Смотритель печально согласился, но я твердо решил, что приведу сюда Гилберта, как только тот вернется с обеденного перерыва, а еще госпожу Эйлин — владелицу аутентичной клювастой маски и двух клинков, которыми госпожа Эйлин с удовольствием показывала фокусы вроде «да он даже не успеет выйти из стаггера». Церковный округ мог похвастаться огромным множеством запертых ворот и обозленных на весь мир светил медицины в белых плащах. Светила медицины так и норовили огреть меня тростью или тяжелым фонарем, но за мной было не угнаться — куда им, после ярнамских ликантропов. Поблуждав по округе и невольно выслушав лекцию по истории от незнакомого молодого палача, я отыскал рычаг, который заставил массивный гроб в маленькой часовенке отъехать в сторону. Накинув для храбрости еще дозу крови, я решил спуститься в дыру из-под гроба. Пребывание в Ярнаме дурно влияло на мои умственные способности — в тот момент я был твердо уверен, что именно в дыре из-под гроба я отыщу великие сокровища. Как во всех порядочных пьесах. Но отыскал я только лестницу и золотоглазого ликантропа, от которого я удрал, бешено крутя колесико зажигалки: впереди мелькнул фонарик, и я воспользовался своим шансом, оставив шерстяного разочарованно щелкать зубами. Надо, в конце концов, вернуться к Гилберту и к Эйлин, и навестить девочку из семьи алкоголика, и спросить все-таки у Хенрика, где достать шляпу. Без шляпы в Ярнаме я смотрелся дико, нелепо и нищенски, что полностью соответствовало правде и нервировало меня от этого еще больше. Герман окликнул меня из мастерской — такое случалось нечасто, чаще всего хитрый старик прикидывался спящим, поэтому я с интересом заглянул внутрь. — Чаша, — сказал Первый охотник, пронзительно заглядывая мне прямо в душу, — тебе надо ее найти. Я ничего не понял. — Какую еще чашу? — Ты же спустился в Старый Ярнам, верно? В сожженный, разграбленный Старый Ярнам, где ныне правят только звери? — Я нечаянно, — искренне заверил я его, — я больше не буду. — Надо, — непреклонно повторил Герман. — Там чаша. Такова судьба. Что бы я ни пытался расспросить о загадочной чаше, дед только больше нагонял туману и повторял только, что чашу со всем содержимым надо непременно найти и принести ему. Я спрашивал, превращает ли она кровь в вискарь, дарует ли она вечную молодость, или в ней никогда не кончается пиво, но Герман ловко избегал прямых ответов. Сразу видно, мастер своего дела. Единственное, что я понял — надо найти какой-то собор, а в нем чашу. Ну да, найти собор в Ярнаме, всего-то один из двух сотен. Плевое дело. Подгоняемый любопытством и жаждой сокровищ, я вернулся к фонарику Старого Ярнама и подошел к массивной деревянной двери, охраняющей проход в старый город. На двери покачивался покоцанный, но все еще вполне различимый жестяной знак «РАДИКАЛЬНАЯ ЗООЗАЩИТА». Знак был дырявым, как решето, как будто раньше он отслужил долгую жизнь в качестве мишени на стрельбище. Это, наверное, про ликана у лестницы, храбро убедил себя я, толкнул незапертую дверь и вышел прямиком в чадящее дымом наследие ЮНЕСКО. Меня ждала чаша и сокровища. Я успел сделать примерно пять шагов, прежде чем меня окликнули через рупор: — Знаки, значит, игнорируем? Я покрутил головой, пытаясь отыскать источник звука, и нашел: башенку впереди. На башенке была площадка, а на площадке вроде как кто-то стоял. С такого расстояния хрен разглядишь, но подзорный монокль я засунул так глубоко в безразмерный карман, что достать его быстро было бы проблематично. — Я не игнорирую! — на всякий случай крикнул в ответ я. — Я турист! Соборы ищу! Мужик заржал прямо в рупор. Я его не виню, я бы тоже счел сумасшедшим идиотом того, кто сунулся бы в зверинец Старого Ярнама, чтобы поглядеть на соборы, но козырь про чашу стоило пока держать при себе. — Ну ищи, — все еще похохатывая, сказал неизвестный, — только собачек не обижай. — Не буду! — громко пообещал я и покрутил головой снова, отыскивая собачек. Первая собачка с ревом бросилась на меня прямо на середине моста. Собачками оказались коренные ярнамцы, только чуть более лохматые и без шляп. Общие гены и дружелюбие к приезжим сквозили в каждом лице. — Собачек своих забери! — заорал я в сторону башни, скатываясь по лестнице. — Да они не злые! — отмахнулся от меня мужик с рупором. О, эта традиционная ярнамская доброта — ни с чем не спутать! Безуспешно пытаясь отпугнуть лохматых ярнамцев возгласами «фу» и «нельзя», я наворачивал круги по полуразрушенному закутку, пытаясь найти относительно безопасный спуск дальше. Не оглядываясь, я промчался по хлипкому деревянному мостику, съехал на заднице по обрушенной каменной стене, выбежал из дома к маленькому скверику… Лохматый ярнамец возмущенно заверещал. Я моментально отскочил в сторону: парень прохлаждался как раз у выхода, я его попросту не заметил и, кажется, нечаянно наступил ему на лапу. Шерстяной, обидевшись, завел такой драматичный вой, как будто я вознамерился снять с него шкуру живьем. Весь Старый Ярнам замер на мгновение. — Я предупреждал, — спокойно сказал старый охотник Джура откуда-то с высоты. Я наконец сумел разглядеть его силуэт на залитой солнцем башенной площадке. Как раз за мгновение до того, как дула многоствольного пулемета рядом с ним вспыхнули радостным калейдоскопом, застрекотали, выплевывая снаряды со скоростью, которая и не снилась придуркам, выходящим на охоту с перемотанной изолентой пилой. Первая же очередь отбросила меня куда-то в сторону, за каменную ограду, о которую пули немного позвенели и затихли. Обиженно воющий ярнамец удовлетворенно замолк. Лежа на земле и глядя в высокое бесконечное небо, я даже не пытался добраться до шприца с кровью — только впустую дозы тратить — и думал о том, как же здорово прокатил меня старый хрен Герман. В Ярнаме ведь уже изобрели пулеметы… — Живой он там? — крикнул Джура с башни. Высокое бесконечное небо глухо отбило такт чужих шагов. Надо мной вырос силуэт еще одного охотника с огромным зубастым копьем в одной руке и пистолетом в другой. — Аста ла виста, бейби, — с мрачным удовлетворением сказал радикальный зоозащитник и выстрелил в упор.