Отличная выдалась ночь

Джура и его друг оказались славными парнями, отдыхающими на заслуженной пенсии, но это мне удалось выяснить только со второй попытки — когда я вежливо извинился, передал привет от всех ярнамских охотников (кроме Германа) и не наступил никому на лапу по пути к башне. На Германа я был зол, как тысяча бледных чертей: я пришел к нему стучать кулаком о стол и требовать нормальный реквизит вместо пилы, но дед заявил, что пулеметы — это для слабаков, а он вообще в свое время косой махал и никто даже не думал выпендриваться. Фермер-любитель, чтоб его. Отдуваясь, я забрался на высоченную башню, где Джура приветливо махнул мне свободной рукой. Вторая рука была занята ручной пушкой, заряженной страшенным не то гарпуном, не то колом. Мне как-то сразу стало ясно, что любому, кто рискнет обидеть собачек в его смену, Джура засунет этот гарпун куда природа не велела и провернет до щелчка. — Ты извини за прошлый раз, — без особого раскаяния сказал одноглазый, — привычка, сам понимаешь. Я закивал с самым понимающим видом. Спорить с человеком, у которого к руке прикручен пороховой гарпун и рядом стоит заряженный пулемет, казалось мне еще более глупым занятием, чем охота на ликанов с помощью садовой косы. Помявшись, я задал Джуре вопрос, который волновал меня с момента самой первой встречи с запойным святым отцом: — А сколько у тебя патронов влазит в карман? Джура слегка удивился моему любопытству. — В смысле — сколько? У тебя что, кончаются патроны? … … … Да. Я был единственным человеком в Ярнаме, у которого кончались патроны. Как оказалось, лента патронов в пулемете Джуры была попросту бесконечной, как и снаряды для его дробовика, как и пули отца Гаскойна и его друга Хенрика, и… Джура старался не ржать надо мной, но у него плохо получалось. Наверное, он считал меня самым большим неудачником из всех, кто когда-либо становился на путь охотника. Не то чтобы он сильно ошибался. В утешение мой новый знакомый подарил мне значок радикального зоозащитника, с которым я стал похож на бездомного бойскаута. Осмотрев мой наряд, Джура критически сощурил глаз, но соврал, что выглядит неплохо. Добрый мужик, даром что вынес меня одной очередью. Чтобы не расстраиваться еще больше, я решил полюбоваться видами, раз уж забрался на такую верхотуру, и любовался, пока от башенок и шпилей не зарябило в глазах. Внизу лениво бродили лохматые ярнамцы, исправно дымили горящие распятия, мирно курил у подножия башни второй зоозащитник — идиллический Старый Ярнам как он есть. — А как вы с собачками подружились? — спросил я. Это был немаловажный момент. Дружба с местными могла вознести мое пребывание в Ярнаме на совершенно новый уровень качества жизни. — Мы для них колбаски крутим, — беспечно ответил Джура. Я глупо уставился на связку колбасок, которую одноглазый выудил из кармана. Связка больше напоминала пулеметную ленту и, кажется, тоже была бесконечной. Что-то здесь было не так. — Но ведь, — слабо возразил я, пытаясь обойти возникшее в моей голове логическое противоречие, — но ведь если вы зоозащитники, то из кого вы можете крутить колбаски? Они что, веганские? — Какие еще веганские? Натурпродукт, — возмутился Джура. — Мы их охотничьими называем. Сами мы их не едим, а собачки — за милую душу! Я открыл рот. Посмотрел на пулемет. Закрыл рот. Ярнам жил по своим собственным моральным принципам, я был здесь проездом и собирался уважать местные порядки. — Но бесконечные колбаски? Ведь нельзя же накрутить из… конечного объема сырья… — я был деликатен как никогда, — бесконечные колбаски? — Почему нельзя? — спокойно спросил Джура. Я присел на парапет башенки. Мне было нехорошо. Бесконечные патроны, бесконечные охотничьи колбаски, у меня всё ещё не было шляпы, и этот проклятущий закат все никак не кончался и не кончался, хотя я успел обойти полгорода. — Потому что… Не знаю! — в отчаянии закричал я. — Просто нельзя! Мир так не работает! И только чуть позже, когда я в расстроенных чувствах спускался к нужному мне собору, откупаясь от лохматых ярнамцев колбасками из запасной связки, которую подарил мне на прощание одноглазый Джура, я с горя пнул попавшийся под ноги череп и постиг неземную истину: закон сохранения массы в Ярнаме отменен решением городского совета. Подписались под решением неизвестные деятели Лоуренс, Виллем и Герман. В соборе обитала ядовитая и умильно ушастая собачка довольно внушительного размера. Я решил не жадничать и метнул ей сразу три колбаски, хотя моя колбасная лента, разумеется, не была бесконечной — но я всегда мог зайти к Джуре и попросить еще парочку. Ушастая оказалась весьма рассудительным зверем и за три колбаски охотно позволила мне пройти к алтарю. С чашей Герман, конечно, загнул. На алтаре стояла обыкновенная бутылка. Я выдернул пробку, чтобы нюхнуть содержимое, и мне всё стало понятно. В этом городе две проблемы: вооруженные пенсионеры и алкоголизм. Запечатав пробкой староярнамский самогон, я спрятал бутылку в безразмерный карман, вежливо попрощался с собакой-ушанкой и вернулся в более светлую часть города. Там я присел отдохнуть и подумать. Нести бутылку Герману не имело смысла: старикан не вызывал у меня никаких теплых чувств и ничего полезного для меня сделать не мог. Поразмыслив, я решил придержать пока ценный козырь у себя, а Герману насвистеть, что никакой чаши в соборе не было. Сущая правда, между прочим. В часовне Идона я приветливо махнул старине Гилберту, обменялся сдержанными кивками с госпожой Эйлин, которая то и дело выходила покурить у парапета, и тут милейший смотритель сообщил мне отличную новость: он перетряхнул кладовую и нашел ключ от боковой двери. Этому я обрадовался куда больше, чем бутылке самогона, потому что бледные черти за ключ от церковного округа выставили такой счет, как будто я был настоящим охотником и отголоски крови сыпались мне в карманы со всех сторон. Боковая дверь выводила как раз в церковный округ, что решало проблему. Я бодрой трусцой пробежался по богатому району — здесь я смотрелся еще менее уместно, чем в Центральном Ярнаме среди приветливых горожан с топорами и цилиндрами, но зато блистал на всю округу своим значком радикального зоозащитника. Я снова нашел палача-любителя истории, нашел запертую дверь, которая гнусаво требовала какой-то пароль, нашел и отправил в часовню еще парочку вменяемых горожан, нашел огромных светил медицины с внушительными топорами и светил медицины чуть поменьше с не менее внушительными кольями… когда я наконец добрался до конца этого замечательного района, от беготни по лестницам у меня кололо в боку. Парни с кольями сопели за спиной, но ничего не могли поделать: я пытался отворить огромные двери в Главный Собор, а насаживать на кол отвлекшегося противника было не по-джентльменски. В конце концов они махнули на меня рукой и вернулись к своим делам, а я, наконец сдвинув проклятущую дверь хоть на фут, просочился в образовавшуюся щель и оказался внутри. Собор обладал общей приветливостью Ярнама, особенно странные паукообразные статуи по бокам коридора. Нервно косясь на подозрительные детали интерьера, я торопливо поднялся в зал и подошел к миловидной даме, сидящей на полу. — Добрый вечер, мадам, — по-джентльменски обратился к ней я, — вы из городского совета? — Закрыто до утра, — отсутствующе сказала викарий Амелия. Похоже, у нее тоже выдался непростой день. — Простите, сэр — вас не затруднит немного подвинуться? Мне нужно превратиться в собаку. И она превратилась в собаку. Она не стала похмельным лохматым ярнамцем. Викарий Амелия презрела все стадии обращения в ликана — она просто взяла и превратилась в огромную и очень пушистую белую собаку. Наверное, у нее выдался очень непростой день. Я вежливо, но твердо отодвинул покачивающийся пушистый хвост от своего лица. Еще до заката я бы паниковал, носился бы по залу как угорелый, сбежал бы в ужасе от шерстяного чудовища — но не теперь. Я кое-что повидал и знал, как справляться с чудовищами. Угостив даму колбасками и преодолевая странное чувство дежа-вю, я подошел к алтарю. Здесь не было ни бутылки, ни чаши, только здоровенный звериный череп, и как только я коснулся его, меня накрыло первосортным Озарением. — Завязывай ты с этой дурью, Лоуренс, — сказал Виллем. А Лоуренс, Первый Викарий Церкви Исцеления, ответил ему: — Без отваги какой же это приход. И ширнулся еще разок. Раздумывая над открывшейся мне великой мудростью, я брел по направлению к часовне Идона — если кто-то и мог пролить свет на весь этот переплет, то только местные, знакомые с историческими событиями. Это, получается, Лоуренс дошутился до того, что тоже стал собакой, и благодарные граждане оттяпали ему голову? Да так и оставили на алтаре? Спустить бы на живодеров радикальных зоозащитников с Джурой, запели бы по-другому. Я завернул за знакомый угол, погруженный в собственные мысли, и тут кто-то ловко сцапал меня за шкирку. Кто-то не шерстяной. Я запаниковал, задергался, как рыба на крючке, заорал и все-таки высвободился — но накинувшийся на меня здоровенный бугай тут же со всей дури втащил мне с ноги. Мастер своего дела. Очнулся я уже в тюрьме. — Это незаконно, — опустошенно прошептал я в темноту камеры. Стоило последнему сотруднику городского совета обратиться в собаку, как Ярнам тут же наполнился криминалом. Не город, а черт знает что. Без особой надежды я поднялся и подергал дверь. К счастью, мне пришло в голову подергать ее в обе стороны — дверь оказалась не запертой и открывалась «на себя». Я окончательно перестал прослеживать суть происходящего: меня выловил на улице какой-то маньяк, чтобы швырнуть в незапертую камеру? Может, он просто обознался, храбро убедил я себя, да и не мое это песье дело. Прогулочным шагом я прошелся по пустой тюрьме, обобрал карманы почивших завсегдатаев и нашел даму, рыдающую в платочек в самом дальнем углу. Дама оказалась монахиней, которая упорно не хотела покидать тюрьму исключительно потому, что мой внешний вид не вызывал у нее большого доверия. Я немного обиделся и заявил, что я кореш отца Гаскойна, лично знаком с викарием и даже причащался к святым мощам. Возмущенная тирада возымела эффект: монахиня всхлипнула уже восхищенно, пообещала взять себя в руки и сбежать в часовню Идона. На этом я счел свою задачу спасителя прекрасных дам выполненной. Мне тоже стоило бы сбежать в часовню Идона, и я занялся именно этим. Не знаю, где я оказался, но эта часть города целиком была захвачена бандитской шайкой похитителей, владеющих иностранными техниками боя — в основном состоящими из смертоносных ударов ногами. По счастью, маньяки были удивительно ленивыми, и удрать от них не представляло никакого труда. Помимо них, здесь еще были собаки, тоже на редкость смирные и ленивые, и огромные разжиревшие свиньи. У меня возникло нехорошее ощущение, что я знаю, куда исчезли все те несчастные, которых маньяки похитили с городских улиц. Аккуратно миновав свиней, я подошел к запертым воротам, перекрывающим улицу. Перед воротами в рядочек сидели ленивые собаки и слушали ангельское пение, доносящееся изнутри. Наверное, репетиция церковного хора, предположил я и тоже приобщился к прекрасному: со всей этой чертовщиной, творящейся в Ярнаме, просто необходимо иногда вспоминать о культуре. Духовно возвысившись, я вернулся в тюрьму и принялся блуждать по коридорам. Я подозревал, что я нахожусь где-то не очень-то далеко от известных мне районов, поэтому надо было просто найти второй выход, и в конце концов я его нашел — ловко ускользнув от двух бугаев-охранников в узкий тоннель, выбитый в скале. Тоннель вывел меня прямехонько к небольшой поляне над обрывом у реки, а по ту сторону поляны виднелись еще одни ворота. Да это же Старый Ярнам за ними! Я бодро зашагал вперед, к сияющей впереди окрыляющей свободе. Прибавил шагу, когда груда костей на поляне начала шевелиться. Впечатался в ворота носом, когда костяная собачка за моей спиной издала рев, от которого содрогнулась земля, и озарила всё вокруг аурой молний. Они были заперты. Ну конечно, они были заперты. Костяная собачка смотрела на меня улыбающимся мохнатым черепом с явным интересом. В ней не было ни грамма мяса, одна только шерсть да кости. Я даже не полез в карман за подарком одноглазого Джуры: на что колбаски волшебному скелету? — Хороший пёсик, — дрожащим голосом сказал я. Паарл радостно заголосил, взорвался молниями и вынес ворота вместе со мной.

***

Мой знакомый палач-историк пришел в полный восторг от рассказа про Главный Собор и поведал мне таинственную легенду про университет, который вроде как когда-то был в Ярнаме, и оттуда даже выпустился сам Лоуренс — бывший хозяин огромного черепа на алтаре — а еще некто по имени Виллем. Вроде как они раскопали под городом нечто священное, тут же построили на этом производство, фактически заполучили власть над всем Ярнамом и культурно поделили сферы влияния. Лоуренс заправлял Церковью Исцеления, а Виллем — университетом, который почему-то назывался не Ярнамским, а Бирмингемским. — Это офшорная схема такая? — спросил я, пытаясь произвести впечатление на историка своей эрудицией. Получилось не очень: историк по имени Альфред очень возмутился и толкнул пламенную речь о том, что основатели Церкви — честные и праведные люди и не уклонялись от налогов. Спорить я не стал: на плече молодой джентльмен носил огромное колесо, которое периодически дымилось магией и явно жаждало познакомиться поближе с людьми, которые не разделяли праведных взглядов. Еще Альфред поведал мне о том, что в наше время Бирмингемский университет пришел в полный упадок, так как контракты охотников не требуют высшего образования, а это самая востребованная профессия в Ярнаме. Вследствие упадка весь университетский квартал зарос джунглями с ядовитой фауной, оказался заброшен, и что там сейчас происходит — никто не знает, да никому это, в общем, и не интересно. Мне тоже не было интересно. Но, задумавшись над своими перспективами, я раскокал еще одну черепушку неземной мудрости — та подсказала, что мне действительно позарез нужно в университет, и у меня даже есть пароль для входа. Вздохнув, я потащился топтаться у запертой двери. — Пароль? — спросил невидимый вахтер. — Э-э, — промямлил я, пытаясь вспомнить хоть что-то из лоуренсового прихода, — наркотики — зло? — С алкоголем тоже завязывай, — ответил вахтер, открыл дверь и умер от здорового образа жизни. Насчет джунглей Альфред не соврал. Всё пространство от башни с вахтером до университета превратилось в лесной массив. В заросшем пригороде жили небритые ярнамцы и растили собачек. Благодаря дружбе народов на колбасной основе я прошелся по окрестностям по-королевски, неспешным шагом, и местный артиллерист даже дал мне пострелять из настоящей пушки с бесконечными ядрами — я подозревал, кто подогнал ребятам пушку, но уточнять не стал. А вот дальше пригород закончился, и я оказался в джунглях, заселенных исключительно змеями. Здешние ярнамцы тоже были заселены змеями — это я узнал на горьком опыте и теперь обходил бедолаг по большой дуге, так как змеи были на редкость длинны и кусачи. Обойдя стороной огромных свиней, я поглядел на грязное болото справа и светящееся болото слева, и выбрал более симпатичное: над болотной жижей парили волшебные светляки и придавали местности сказочное настроение. Бредя по жиже, как в сказке, я наткнулся на тропинку, уводящую в какой-то закуток леса. Там я наконец-то выбрался из болота, встал передохнуть у дерева, и… На меня внимательно смотрел маленький синий пришелец. Как в иллюстрациях желтой прессы. Из-за поворота выглянул его друг, такой же синий, но с щупальцеволосатой головой, и выпустил в меня три магических стрелы подряд. Надо было завязывать, подумал я и больше туда не ходил. Выход из проклятых болот я еле нашел: в лесу я заблудился раз десять, не меньше. Но когда впереди наконец промелькнули узорные ворота университетского кампуса, у меня открылось второе дыхание: я припустил вперед, чавкая насквозь промокшими сапогами, и совершенно позабыл о том, что по болотистой местности я не могу бегать так быстро, как по городской брусчатке. Мне тут же преградили путь три вахтера, больше похожих на сотрудников похоронного бюро. Три! Их было три штуки! На одного меня! Я отскочил от вахтера с катаной, увернулся от вахтера с огнеметом и даже успел намотать пару кружков вокруг здоровенного надгробия, когда вахтер с огненными шарами поджарил меня, как праздничный стейк. Подлецы мало того, что накинулись втроем на одного, так еще и не стеснялись бить в спину. Я обиделся. Я решил отомстить. Я собирался играть без правил. И я не поленился вернуться в Центральный Ярнам, постучаться в дом к хорошо воспитанной девочке и попросить старших к окну. Хенрик отряхнул плащ от болотной грязи. Гаскойн — который, протрезвев, в самом деле оказался отличным мужиком и вызвался присоединиться — хищно повернулся в ту сторону, где у ворот в Бирмингемский университет курили вахтеры. — А ведь старшая хочет сюда поступать, когда вырастет, — мрачно сказал Гаскойн. — На медфак. Судя по всему, парни без джентльменских манер ему не понравились: святой отец со щелчком разложил топор в секиру. — Да тут работы на полминуты, — беспечно сказал Хенрик, заряжая пистолет, — не переживай, сейчас всё сделаем. К ее поступлению сюда уже нормальных наймут. Через полминуты я пожал руки настоящим ярнамским джентльменам, искренне поблагодарил, попросил передать привет жене и дочкам, переступил через мелко нарубленные змеиные тушки и вошел на территорию Бирмингемского университета.