Отличная выдалась ночь

Ктулху звали Присутствие Луны. Не только я задался вопросом, почему. Ответ был прост: Герман любил называть вещи своими именами. Искусственная женщина была Куклой. Лунная ктулха была Присутствием Луны. Я даже немного посочувствовал космическому чудовищу: по крайней мере, остальным ее соплеменникам давали имена люди, заботящиеся о тех, кого называют. Но дурацкое имя ктулхи было наименьшей из моих проблем. Герман, воскресший в нормальном Ярнаме вне Сна Охотника, сообщил, что пока Присутствие Луны не умрет, кровавая луна не исчезнет с неба. И еще — что лунная ктулха ищет себе суррогатное дитя, поэтому выбирает полюбившегося ей кандидата, оттяпывает ему ногу и приковывает к Сну Охотника, пока не найдется другой неудачник ему на смену. Не знаю, почему она не могла присмотреть кого-нибудь из сиротского приюта — возможно, космические сверхсущества еще не изобрели нормальный способ усыновления. Я был последним охотником на контракте, привязанном ко Сну. Я единственный мог пройти во владения лунной ктулхи. Я должен был ее победить, не позволив ей даже приблизиться, и на эти чудеса охотничьего мастерства у меня была только одна попытка. Я захохотал старому пердуну в лицо, когда он выложил мне всё это. Не знаю, как сам Герман, а я отлично понимал, что Ярнаму пора привыкать к ночному образу жизни, например, повысить зарплату фонарщикам или поставить электрические лампы. Чистая энергия, заливал я подошедшему Миколашу, упоенно размахивая электрической трещоткой, экология, все дела. Миколаш кивал и смотрел на меня ласковым и добрым взглядом хирурга-патологоанатома. Презентацию светлого (во всяком случае, освещенного) будущего Ярнама я быстро свернул, почуяв зыбкую почву, и ретировался подальше. Почему-то Саймону оказалось нужно туда же, куда и мне. Намотав пару бессмысленных кругов по соборному округу, я посмотрел на него самым умоляющим взглядом, но соцработник только развел руками — дружба дружбой, а луну с неба надо было убрать. Таковым было решение городского совета, и своё мнение я мог затолкать туда, где царила вечная ночь. Джура с ребятами наперебой предлагали мне свои гатлинги. Отец Гаскойн пытался научить меня махать пилой мощно, а Эйлин — махать пилой быстро. Хенрик подарил мне метательные ножи и не уставал напоминать о том, что один выстрел из мушкетона хорошо, а пять выстрелов из мушкетона лучше. Даже Людвиг без колебаний доверил мне на хранение свой меч с силой лунной призмы, и Саймон предложил одолжить его лук, и какой-то анонимный доброжелатель передал через смотрителя часовни вонючие пилюли «для чудовищности», хоть я и не знал, что это, и не собирался глотать подозрительные таблетки от незнакомцев… Я был вооружен лучше всех охотников Ярнама. Проблема заключалась только в том, что в моих руках оружие не наносило вреда. — Так я же не знал, что надо было отголоски не на дурь тратить! — оправдывался я. — Ну вот где про это в контракте хоть строчка?! Судя по виду Первого Охотника, он с удовольствием оттяпал бы мне голову своим садовым инструментом, но в контракте действительно не было ни строчки о том, на что надо было тратить отголоски. Не то чтобы у меня вообще когда-то водились лишние отголоски, ведь я, верный заветам первого викария, тут же спускал все на дозы. Поэтому теперь даже самая распоследняя ворона в Ярнаме была бы опасней для лунной ктулхи, чем я. Герман считал, что моё существование было позором охотничьего ремесла. Мне было немного стыдно перед дедом: он-то был настоящим охотником, не побоялся на ктулху пойти с садовой косой. А что с причудами, так кто же без них? — Ладно, — сквозь зубы выдавил Герман, — можно получить отголоски с помощью… чаши причастия. Где она? Я вздохнул. Историю про чашу я уже надеялся похоронить в прошлом. — Какого еще причастия, — устало пробормотал я, — это обычная бутылка самогона… Зря я это сказал. Дед разбушевался не на шутку и начал твердить про порталы в подземные руины, где отголоски крови сыпятся в карманы сами по себе, стоит только попасть в нужное подземелье. Якобы где-то там хранятся древние святыни и страшные тайны, и Бирмингем за сувениры оттуда по гранту отваливает только так. И вообще, это мой последний шанс стать настоящим охотником. Я все эти байки впервые слышал. Как по мне, так любой здравомыслящий человек сразу бы понял, что Виллем с Лоуренсом выгребли из подземелий всё до последней копейки еще до того, как им потребовались офшорные схемы. — Ты видел порталы? — на всякий случай спросил я у Джуры. — Чтоб до порталов допиться, бутылки маловато будет, — мудро ответил мне одноглазый. Я решил, что он прав. — Я бутылку разбил, — сказал я Герману, — а самогон вылил. Я за здоровый образ жизни. Хочу стать спортсменом и выступать за Яаар’гул. Разряд по бегу хочу. Как у Миколаша. От такого откровенного бреда и бесстыжего вранья Герман потерял дар речи, а я спокойно пошел по своим делам. Мелочь, конечно, а все-таки приятно было хоть разок рассчитаться с Первым Охотником его же монетой. Ворон и Мария притащили из Кейнхерста какие-то антикварные перчатки, стреляющие дымными черепами, и обещали, что это решит все мои проблемы. Все, кроме одной — чтобы быть оператором перчаток, надо было иметь диплом специалиста по неземной мудрости, а я их мог использовать только для ретро-вечеринок. Перчатки я засунул в карман и никогда про них больше не вспоминал. Рано или поздно все в Ярнаме поймут, что эта затея с убийством ктулхи обречена на провал, и оставят меня в покое — это была война на истощение, и я вёл её, как умел. — Вы что, розмарин курите? — спросил меня Миколаш, зачем-то заглянувший в Великий Собор. Посетителей здесь со временем стало не так уж и много. Мария с Вороном вновь отправились в Кейнхерст, охотники разошлись по домам, даже Пороховые Бочонки и те куда-то запропастились — заглядывал изредка только Саймон, да Герман приходил поворчать на пару с Лоуренсом по старой дружбе. — Нет, — ответил я чистую полуправду. Я только пробовал курить розмарин — от Эдгара и Юри мне досталось десять дармовых баллонов, но если в их руках отрава для насекомых была смертоносной, то мою можно было нюхать, как духи. — Я пытаюсь, но у меня не выходит. Я прожигал жизнь изо всех сил и старался не думать о том, что с равным успехом у Германа могло кончиться терпение, и дед поставит меня перед выбором: косой по шее или в Сон Охотника. Конечно, технически я был бессмертен, но Герман, зараза, был быстр, а коса — стремительна и беспощадна. — Не надо курить розмарин, это же бесполезно, — резонно сказал Миколаш, — давайте лучше по старинке. Синюю или красную? Не мудрствуя лукаво, я выбрал обе: банка с непонятной синей бурдой спасла меня в Кошмаре, не помешала бы и теперь, а ширнуться кровью никогда еще не вредило. Это я судил в основном по Лоуренсу. Обычно первый викарий, угашенный в хлам, бродил где-то в соборном округе, периодически душевно завывая на луну и выцеливая меткими лавовыми плевками беспризорных студентов-ктулх, но в последнее время куда-то запропал — вроде бы его видели по пути в Бирмингем. Там его уже много лет ждал заведующий планетарием, попивающий коктейли у лунного озера. — Закусывайте, — щедро предложил Миколаш и подсунул мне тарелку с какими-то странными и, судя по виду, крепко зажаренными скрюченными штуками. — А что это вообще такое? — осторожно спросил я, не торопясь брать ничего с тарелки. Под корочкой на скрюченных штуках угадывались смутные очертания проросших по всей длине глаз, кажется, окаменевших. — Креветки, — невозмутимо сказал доктор наук. Я подозрительно всмотрелся в деликатес. Креветок на тарелке было ровно три штуки, и вид их по-прежнему не внушал особого доверия. — С глазами? — Дефицитные. Закусывайте. Я хотел было спросить, почему морепродукты являются дефицитом в городе, окруженном морем, но не стал. Шестое чувство подсказало мне, что спорить со светилом науки будет опасно для здоровья, в первую очередь психического, поэтому я решил не спорить и закусил. Креветка задорно хрустела и в целом пошла хорошо. Не знаю, из чего гнали в Бирмингеме синюю бурду, но она тоже шла на диво хорошо: после пары глотков я расслабился и принялся взахлеб рассказывать Миколашу о нелегкой охотничьей доле. Паарл, говорил я ему, до сих пор со значком цеха электронщиков не расстается, хоть от мастерской и не осталось уже ничего, а ведь какие были люди — экспериментаторы! Гении! Толкали науку вперед! Миколаш кивал и смотрел на меня все тем же ласковым и добрым взглядом гения-экспериментатора, толкающего науку вперед. По телам несогласных, добавил бы я, если бы был трезв. Но я не был. Именно поэтому я безо всяких колебаний сожрал две креветки и попытался по-джентльменски оставить товарищу последнюю, но Миколаш заявил, что у него аллергия на морепродукты, и если бы я был трезв, я бы спросил, как же ему живется в приморском городе посреди океанских ктулх и щупалец, но я не был, и я не спросил. Когда Герман, размахивая косой, ворвался в Главный Собор, я запивал уже последнюю креветку. — Ты скормил ему все пуповины ктулх?! — завопил Первый Охотник, и очередной глоток синей бурды застрял у меня в глотке. — Мы ведь даже не знаем наверняка, какие от них побочки! Чарующая сладостная пелена кайфа медленно распадалась, как туман под рассветными лучами. Я посмотрел на пустую тарелку, а потом на главу Школы Менсиса. — Зачем? — только и сумел спросить я. Миколаш щедро отхлебнул из своей бутылки и ответил со всей искренностью настоящего ученого: — Ради науки. Пуповины, как туманно поведали мне позже, должны были помочь мне победить лунную ктулху и обрести единение с космосом. Не знаю, каким образом они могли бы мне помочь с первым пунктом, но с космосом я чуть не соединился за то время, что сидел в сортире и поминал неуемных бирмингемских гениев-экспериментаторов по ктулховой матери. Миколаш скормил мне просрочку, срок годности которой истек пару столетий назад. Вообще я ожидал, что за все эти издевательства над моим организмом Бирмингем выдаст мне какое-нибудь чудесное колдунство, которое поможет мне в сражении, но Миколаш только развел руками и сообщил, что на пуповинах его полномочия всё, ведь волшебные щупальца подчинялись только людям с высшим образованием. Как будто одного предательства было мало, бредни про магию пуповин невообразимым образом возымели эффект на местных, и заскучавшие охотники снова начали намекать, что неплохо бы мне уже как-нибудь начать отрабатывать свою зарплату и убрать с неба надоевшую всем луну. Как будто я хоть раз видел эту самую зарплату в глаза. Я метался по собору, как загнанная в угол крыса. Гаскойн с Хенриком пришли пожелать мне удачи: они верили в меня, непонятно, почему. Эйлин благоразумно намекнула, что неплохо бы мне оставить перед уходом завещание. Миколаш заявлял, что жертвы ради науки неизбежны — непонятно, имел он в виду навсегда утраченные пуповины или меня. Герман хмуро попросил меня не опозорить его слишком уж сильно — я собрал всю свою моральную силу в кулак и пообещал. Дед явно сделал над собой огромное усилие, чтобы сказать что-то хотя бы относительно ободряющее, и я был благодарен, хотя помогало это слабо. Джура с парнями вытянули меня за двери собора буквально «на пять минуточек», как твердо сказал Рихард Герману, выразительно перехватив свой ручной гатлинг. За дверьми Джура сунул мне в руки штуковину, напоминающую связку трубок с торчащим шнуром. — Фитиль короткий, — предупредил Рихард с нескрываемым восторгом, — сдетонирует в один момент. Мой безразмерный карман быстро пополнялся связками трубок. Парни явно перевыполнили план по производству. — Это что за штуки? — осторожно спросил я. Я понимал, что имею дело с бомбами, но едва ли лунную ктулху можно было прикончить парой «молотовых», да и целая бочка пороха, может, не нанесла бы ей смертельного урона… Джура посмотрел на меня взглядом человека, влюбленного в чистое разрушение. — Это динамит.

***

Я стоял посреди кладбища предыдущих охотников и смотрел, как спускалась ко мне кроваво-красная луна. Она не знала, как закончила свой долгий жизненный путь Эбриетас, Дочь Космоса. Это, конечно, был не дюгоний жир, но и жир ктулхи можно было разложить на мыло и глицерин, а сера и селитра уже давно пользовались у местных большой популярностью. У Джуры не возникло никаких проблем с получением азотной кислоты. В Ярнаме и всех прилежащих карманах реальности предметы, согласно решению городского совета, не имели веса. Под широким охотничьим плащом я был обвешан трубками, пропитанными нитроглицерином. Присутствие Луны протянула ко мне длинные когтистые руки. Я сжал в ладони верную зажигалку «зиппо». Это был билет в один конец, и ребята с гатлингами знали это не хуже меня, но я собирался уйти так, как подобало радикальному зоозащитнику — в грохоте и блеске славы. Лунная ктулха крепко прижала меня к себе. Я посмотрел в ее дырчатое лицо. Почему-то я не чувствовал всесильного притяжения космической магии — только абсолютную эйфорию и легкое сожаление, что я не увижу, как несколько десятков фунтов динамита разнесут в клочья всё на этом проклятущем кладбище. — Имея много мыла, — доверительно сказал я дырчатой ктулхе, — можно взорвать что угодно. И щелкнул зажигалкой.

***

Бледные черти вынесли меня из Сна Охотника на своих цепких лапках. Я лежал у фонарика и смотрел на прекрасное безлунное небо, медленно, но неуклонно разгорающееся приближающимся рассветом. К Главному Собору я вернулся уже под совершенно точное утро. Просроченные пуповины давали запасные жизни в соотношении три к одному. Лунной ктулхе повезло меньше: бледные черти не сумели найти ни единого целого щупальца. — А почему вы не кальмар? — огорченно спросил меня Миколаш. — Я думал, вы станете кальмаром. — Говорил тебе, побочки нормально не исследованы, — забрюзжал Герман. Старик просто не мог быть довольным жизнью, это противоречило самой сути Первого Охотника. — А что вы хотели сделать с кальмаром? — подозрительно уточнил я. Миколаш профессионально проигнорировал мой вопрос и продолжил сокрушаться, что пуповины надо было есть сырыми, а не жареными. В жизни еще не видел его таким расстроенным. Судя по всему, на кальмара у него были действительно грандиозные планы. Оставив представителей элиты спорить между собой о правильном использовании пуповин ктулх, я выбрался наружу. Уже совершенно ошерстившийся Гилберт на площади внизу играл с Рихардом в любимую игру первого викария «принеси череп». Прочие охотники, рассчитывавшие на колоссальную пьянку по поводу победы над ктулхой, наотрез отказывались расходиться — они терпеливо пытались прожать Германа на бюджет для попойки. Где-то очень далеко вдохновенно выл на рассвет над бирмингемским озером Лоуренс, и безмятежно покачивался в кресле Виллем, и озаренные жутким оранжевым светом студенты сдавали запоздавшую на сотни лет сессию. — Надо будет запатентовать, — задумчиво сказал Джура. — Мастерскую отстроим… — Я вот тоже подумал, — так же задумчиво откликнулся я, — из Паарла же в принципе неплохая такая электростанция получится, да? И было утро, и был день: первый после Кровавой Луны.