Отличная выдалась ночь

Из библиотеки я вышел просветленным. Я наконец понял, о чем пытались сказать мне черепа с неземными озарениями. Никакая мудрость не могла состязаться с тем, что хранилось здесь, в залитой туманной дымкой библиотеке Школы Менсиса. От низвержения в полное и безвозвратное безумие меня спас Миколаш, который быстро понял, к чему идет дело, отобрал научные труды по хентаю, велел жахнуть дозу крови и сунул мне банку с какой-то синей бурдой. Чудодейственное средство помогло: я перестал доставать его вопросами, готово ли человечество к таким знаниям, и вообще Кошмар как-то разом показался светлей. Прикончив банку, на радостях я принялся травить Миколашу байки обо всём подряд, беззаботно покатался на лифте в аварийном состоянии, вышел в какое-то окно, почему-то никак не мог вспомнить, какую из воронособачек звали Белкой, а какую Стрелкой, и еще всюду были эти длинные щупальца, и… — Слушайте, опять вы за своё, — забормотал я, пытаясь заново подчинить себе навыки устной речи и заодно отпихнуть подальше назойливые щупальца, — мы же договорились без вот этого всего… Меня озарило беспощадным оранжевым сиянием, и остатки легкого прихода растворились во мне без следа. Я посмотрел в глаза здоровенному человекоподобному мозгу, одетому в девчачьи тряпки, и крепко держащему меня щупальцами. У него было довольно много глаз. Пожалуй, даже слишком. А ТЫ СДАЛ ХВОСТЫ ЗА ПРОШЛЫЙ СЕМЕСТР? Я еще только пытался осознать смысл слов, в которые складывался грохочущий глас рока в моей голове, а мозг уже тянул меня поближе к своим зубастым пастям. — Я всё сдал! — заорал я, безуспешно пытаясь вывернуться из щупалец. Жуткое эхо в моей голове всё не смолкало, твердя о каких-то долгах и несданной сессии, и с каждым мигом я оказывался всё ближе к только недавно отдалившейся грани смертельного безумия. — Я вообще не студент! Я турист! Порождению высшего образования было абсолютно всё равно, что я не причислен к университету Бирмингема. Во владениях Менсиса все должны были сдавать сессию ровно в срок. Должники и туристы были обречены. Я безнадежно зажмурился, приготовившись воскреснуть в лапках бледных чертей, когда за меня неожиданно вступилась Белка. Или Стрелка. В общем, какая-то из воронособачек, которая смекнула, что если меня сожрут, то она никогда больше не увидит колбасок. Опешив от внезапного дружественного огня, мозг ослабил хватку, я дернулся изо всех сил, высвободился наконец из цепких щупалец, помчался прочь и не оглядывался назад. Миколаш, которого я нашел чуть дальше, не особенно проникся моим ужасом. — Они просто должников выискивают, — пояснил он в ответ на мои возмущенные крики. — Выискивают и сжирают?! — Ну, иногда и не сжирают, — задумчиво ответил Миколаш. Я содрогнулся, вспомнив цепкую хватку щупалец, и решил больше не расспрашивать о жуткой судьбе должников. Теперь я понимал, почему для студентов Бирмингема Кошмар обратился бесконечной сессией: по сравнению с этим даже Кошмар Охотника казался безобидной прогулкой. — Эти… со щупальцами… это и есть ваши коллеги? — уточнил я, когда меня слегка попустило. — Это наши аспиранты, — гордо сказал Миколаш, и, повернувшись, указал на мост внизу. — А коллеги — вот. Над мостом на цепях висел огромный — нет, ОГРОМНЫЙ — глазастый мозг. У него тоже были щупальца. Мне начинало казаться, что у всего здесь были щупальца, поскольку без них высшее образование не имело смысла. Стоило мне высунуться на шажочек, чтобы рассмотреть коллег повнимательней, как оранжевый свет тут же рухнул на меня беспощадным грузом науки. Давя тошноту и гремящую в моей голове лекцию о диффурах, я моментально отпрыгнул назад к Миколашу. — А почему, — слабо сказал я, пытаясь взять себя в руки, — почему он в цепях? И в него что, вбиты гвозди? Миколаш посмотрел на меня с явным упреком через прутья своей железной клетки. — Послушайте, молодой человек, — твердо сказал доктор наук, — мы движемся в будущее, и там нет места предрассудкам. Если вы собираетесь осуждать моих коллег за их предпочтения, нам с вами не по пути. Голодные аспиранты, пригасившие свои оранжевые огни и неловко мнущиеся поодаль, оживленно зашевелились. Менсис мог делать что угодно с цепями, гвоздями и щупальцами. Я отбросил предрассудки так быстро, как только мог. Посовещавшись с коллегами, Миколаш вернулся ко мне с хорошей новостью: Кошмар не оправдал великих ожиданий, поэтому эксперимент можно было сворачивать и возвращаться в Ярнам. По пути на верхний этаж я слушал бесконечный рассказ о том, что возвращению в Ярнам препятствовала ктулха, которая нянчила другую новорожденную ктулху, мать которой вроде как была человеком, а вроде уже и не совсем, и вроде как умерла, но это не точно, а отец не имел физического облика, поэтому… — А можно попроще? — попросил я, когда окончательно перестал прослеживать связь в витиеватых объяснениях Миколаша, который явно пытался передать историю так, чтобы ее нельзя было использовать против него в суде. — Надо убить Кормилицу Мерго, — подвел итог всему вышесказанному доктор наук. — Вы умеете сражаться? — Нет, — честно ответил я. — И я нет, — так же честно признался Миколаш. Я хотел было предложить ему остановиться и обдумать наши перспективы немного тщательней, но тут я заметил подозрительно знакомые силуэты. — Вахтеры из Бирмингема! — зашипел я, утянув светило науки за ближайший угол. Точно такие же, которых нарезали на кусочки Хенрик с Гаскойном, с точно такими же катанами и огнеметами, вот только здесь их собралась целая толпа. Вахтеры патрулировали весь верхний этаж здания. Миколаш аккуратно выглянул из-за угла. — Это не вахтеры, — поправил он, — это королевские безопасники. — В Ярнаме что, монархический строй? — глупо переспросил я. — Они же в вашем университете, разве они не вам подчиняются? — Это птумерские королевские безопасники, — аккуратно уточнил Миколаш, — и если они нас догонят, до суда мы не доживем. Кажется, это было как-то связано с длинным рассказом про новорожденную ктулху. Теперь я немного жалел, что не слушал. — Но они ведь нас не догонят? — не очень уверенно спросил я. Глава Школы Менсиса посмотрел на меня и улыбнулся. В его глазах сверкали светлые и чистые искры маниакального безумия. — Нет, — сказал он, — нас не догонят. В моей голове звучала эта странная музыка и никак не прекращала звучать. Мне кажется, она сопровождала меня на протяжение всего моего охотничьего пути, просто Кошмар Менсиса облек ее в истинную форму. Небо всё так же роняло ночь на ладони, и мы бежали — мимо безопасников, многоглазых свиней и дам с колокольцами, уворачиваясь от огненных шаров и эластичных катан, вверх, вверх и вверх по этим нескончаемым лестницам, до самого лифта на крышу. На крыше стояла леди в свадебном платье. Она печально рыдала, не обращая никакого внимания на то, что ее наряд был слегка испорчен не меньше чем парой литров крови. Я хотел было остановиться и спросить, всё ли в порядке, но Миколаш очень вовремя крикнул, чтобы я не сбавлял скорость. Завидев доктора наук, прекрасная леди изменилась в лице и вынула из пустоты огромный кровавый меч, поэтому я немедленно согласился поднажать еще немножко. К счастью, совсем скоро нас скрыла спасительная дымчатая стена, и разгневанная дама успела только показать нам вслед неприличный жест. — Чего это она хотела? — отдышавшись, спросил я. Миколаш неопределенно передернул плечами. — Вообще она кесарево хотела, — туманно сказал он, — но тот ритуал с жертвоприношением так удачно подошел по графику… Я искренне задавался вопросом, каким образом Лоуренс вообще отмазывал его от вышки, но ответа не знало даже неземное озарение. Эта тайна принадлежала первому викарию и ему одному. Невидимая новорожденная ктулха в пустой коляске ни с того ни с сего начала реветь. Я вполне ее понимал: я бы тоже на ее месте ревел, если бы меня сразу после рождения бросили на крыше жуткого университета, полного хентайщиков и сотрудников службы безопасности с катанами и огнеметами. Как будто этого было мало, на коляску спикировала Кормилица и всосала невидимого ктулхоребенка в себя. Я постарался вспомнить, что обещал не поддаваться старым предрассудкам, но тут же понял, что поспешил: Кормилица повернулась в нашу сторону и вынула откуда-то шесть огромных мечей. Я заволновался всерьез. Мне никак не приходило в голову, как победить ктулхообразную мясорубку, не вступая с ней в прямую конфронтацию. — Вы знаете, — задумчиво сказал Миколаш, зачем-то поднимая руки над головой, — я всегда считал, что мы зря не вкладываемся в изучение термоядерного синтеза. Почти машинально я нашарил в кармане черепушку с озарением. Эта хрень ваншотит, сообщила мне неземная мудрость и посоветовала: молись. Я тупо смотрел на свет, разгорающийся между ладонями самого этичного ученого в Ярнаме, и тут до меня наконец дошло. — Не надо! — завопил я, но было поздно. Миколаш призвал из космоса взрывающуюся звезду.

***

Над Яаар’гулом мирно светила кровавая луна. — Девятнадцатый век на дворе, — опустошенно произнес я, глядя в добрые лица бледных чертей, — какой термоядерный синтез? — Про хентай мне так же говорили, — беззаботно отозвался Миколаш. — Что есть время, как не круги на озерной воде? Я тяжело вздохнул и постарался не принимать это близко к сердцу. Сила науки прикончила меня, Кормилицу, и, вероятно, всё живое рядом с эпицентром. Вроде бы Кошмар после этого схлопнулся сам собой, поэтому я и проснулся уже в родном и знакомом Яаар’гуле. Неподалеку от нас выпавшие из Кошмара аспиранты одиноко бродили по пустой площади и грустно мигали друг другу оранжевым сиянием. Они чувствовали себя неуместно там, где не было должников, не закрывших сессию, и хотели поскорее вернуться в родной университет. Наверное, тамошних студентов настигло самое жестокое похмелье за последние пару столетий. Я еще разочек глубоко вздохнул и, собравшись с силами, сел у фонарика. Мне казалось мудрым поступком как можно скорее оставить Кошмар Менсиса в прошлом и никогда о нем больше не вспоминать. — Вам, наверное, к Лоуренсу? — Да, пожалуй, — согласился Миколаш, и я немедленно попросил чертей отвезти нас в Главный Собор. Время — деньги, как поговаривали мудрые мира сего. Ведь, возможно, где-то далеко налоговая инспекция уже пыталась вычислить штраф за неуплату налога на недвижимость, внезапно материализовавшуюся в Бирмингеме. Викарии в самом деле мирно поделили Главный Собор, хотя свободного места тут стало значительно меньше. Амелия радостно ткнулась в меня длинной мордой и снова засопела, а Лоуренс, отоспавшийся за все Ночи Охоты вперед, увлеченно грыз покоцанную черепушку с алтаря — ту самую, которая раздавала всем желающим первосортные Озарения. — Концептуально, — задумчиво заметил Миколаш. Может, и стоило бы спросить у него про временные парадоксы, но я подозревал, что еще одна история про круги на воде точно толкнет меня за грань безумия. Завидев старого товарища, Лоуренс тут же позабыл про череп и громогласно рявкнул, выражая крайнюю степень своей радости от долгожданной встречи. Я ловко сунул ребятам ценные склянки из Бирмингема, вежливо приподнял шляпу и был таков: чем меньше я знаю об их махинациях, тем ниже шанс, что меня привлекут как соучастника. Знакомство с Саймоном научило меня истинной мудрости. Отойдя подальше от собора, я на всякий случай огляделся — наученный горьким опытом — но никаких Амигдал, мумий и телепортационных ловушек не увидел, поэтому наконец-то спокойно выдохнул и прошелся по городу узнать, что я пропустил. Пропустил я, на самом деле, не очень много. Леди Мария и Кровавый Ворон устроили на площади спарринг, потому что в соборе из-за шерстяных викариев не хватало места. Между элегантными взмахами чикагэ Ворон уговаривал прекрасную даму навестить вместе с ним Кейнхерст. Мария, как подобало настоящей леди, отвечала вежливым отказом и смертоносными комбо, но, как мне показалось, скорее приличия для. Этот раунд вполне мог остаться за Вороном. В часовне Идона всё было по-прежнему, разве что смотритель нашел в Саймоне отличного собеседника. Возможно, я наблюдал зарождение новой шпионской сети, а возможно, ее возрождение. Перебросившись со старыми знакомыми парой слов о Кошмарах, я так и не пришел к определенному выводу. Парни в Старом Ярнаме уже успели протрезветь и были мне чрезвычайно рады, чем я коварно воспользовался и жаловался им на ужасы Бирмингемского университета, пока не устал. Только пополнив запасы колбасок и покормив собачек, я счел свое душевное равновесие восстановленным. Джура щедро предложил мне уволиться и тоже переехать в Старый Ярнам, чему я втайне очень обрадовался, но вслух только вежливо пообещал подумать: чтобы уволиться, надо было написать заявление, и если бы его подписывал Лоуренс, думать было бы не о чем, но ведь документами по найму теперь заведовал Герман… Как же я не хотел возвращаться к Герману. Я был готов выть на недвижимую красную луну вместе с шерстяными викариями, только бы не возвращаться к Герману. На этот счет у меня было действительно плохое предчувствие. Собравшись с духом, поправив значок радикального зоозащитника и ширнувшись для храбрости, я подошёл к фонарику и решительно попросил отвезти меня в Сон Охотника.

***

Сон Охотника… выглядел не так, каким я его помнил. Куда-то делась искусственная женщина, и Герман, безо всякой инвалидной коляски, командовал чертям поливать старательней. Поливали они далеко не цветущий сад: вся мастерская обильно утопала в керосине. Я осторожно подошел к деду, волшебным образом вернувшему возможность ходить, и тихо пискнул, когда мне в горло уперлось лезвие косы. Я даже не успел заметить, как старый хрен повернулся! Герман костерил меня последними словами. Я ничего не понимал. — На кой хрен ты лез в этот Кошмар?! Ты хоть понимаешь, что со мной сделает Мария, если увидит эту проклятую куклу?! — гаркнул дед, выдохшись, и тут до меня наконец дошла глубина проблемы. Мария не знала о тяге старикана к искусственным женщинам. Немало охотников прошло через Сон до меня, и каждому из них старый извращенец Герман говорил одно и то же, но и об этом Мария не знала. И если бы не Кровавый Ворон, увлекший прекрасную даму спаррингом и беседой о родных краях, Мария пришла бы в Сон Охотника, увидела бы страшные тайны Германа своими глазами и оттяпала бы деду самое дорогое. А следом и мне, как возможному соучастнику. Неожиданно старикан убрал за спину складную косу, и, пока я неловко бормотал какие-то дурацкие отговорки, вылил себе на голову целую канистру и зашел в дом. Я окончательно потерял дар речи и только молча смотрел, как облитый керосином дед, не переставая ворчать, щелкает зажигалкой под фитилем «молотова». — Счастливо оставаться, придурок, — мрачно сказал мне на прощание Первый Охотник Герман и жахнул «молотов» себе под ноги. Оставшись в абсолютном одиночестве посреди Сна Охотника, я смотрел на полыхающую мастерскую, где сгорали бесследно мошеннические контракты, липовая инвалидная коляска и искусственная женщина, и еще не понимал, как я вляпался. Только черти почему-то настойчиво дергали меня за штанину, а я все стоял и смотрел, как последний дурак, стоял и смотрел. И только когда свет луны почему-то стал красным, я обернулся и заорал от ужаса. Я шлепнулся на землю и застучал ладонью по надгробию, как будто это могло телепортировать меня быстрее. Черти изо всех сил тянули меня в пустоту, а здоровенная кроваво-красная ктулха беззвучно опускалась с небес, и в ее щупальцах был крепко зажат последний действительный контракт. Она знала, кому он принадлежит, и я тоже знал. Старый говнюк Герман, думал я, уже открывая глаза у фонарика Главного Собора, как же ты ловко меня переиграл.