And no birds sing

Иорвет почти жалеет, что не убил ее тогда — юную, беззащитную и хмурую, не доверяющую никому и режущую словами потому, что обломанные ногти никому никогда не послужат защитой. Но он тогда был моложе, у него еще были оба глаза, и с луком он охотился только на четвероногую добычу. Знамена Аэлирэнн уже поделили эльфскую историю на до и после, пусть он и не застал их, однако в его жизни еще не появился Исенгрим Фаоильтиарна, да и… Молодость, думает он, выверенными жестами вправляя перья в стрелы, всегда кажется светлее, чище и живее, чем все, что приходит за ней. Но он наверняка прав, когда думает, что те леса его юности были гораздо чище и светлее этих флотзамских зарослей; в чащах всегда водилась всякая дрянь, этого у мира не отнять — но все было отчего-то проще. Тогда он мог пожалеть маленькую заблудившуюся d'hoine, накормить и пригреть, а потом вывести на дорогу и проводить до самой Аретузы. Сейчас — скормил бы утопцам или эндриаге. Иорвет кривит губы в оскале, будто бы старая боль, засевшая в шрамах на поллица, снова вылезла наружу; словно горькая хмарь поражения, болезненная злоба воскресают в нем с той же силой, что и во время оглашения условий Цинтрийского мира. И все-таки смотрит на Елену чуть пристальнее, чем должен бы. Он мог бы и не узнать ее: в конце концов, прошло столько лет, да и помнит он ее ребенком; однако Энью выдает взгляд. Ищущий, внимательный, знающий — взгляд, какого не было бы у человека, встречающего Иорвета впервые. И, похоже, судьба смеётся над ними обоими. *** В Вергене никогда не бывает тихо — он порой бродит по улицам, запрокидывая голову к небу, заново привыкая к безопасности камня; долгие годы стены людских городов означали для него лишь пытки и смерть — и если Саския солжет, то и стены Вергена обратятся застенками — но Саския не бросает слов на ветер и искренне верит в то, что говорит. Глоток чистого воздуха после того, как Иорвет имел дела лишь с теми, кто играл в выгоду и бросал расходный материал едва представлялась возможность. Впрочем, шепотки вокруг не исчезнут просто так. Никто не бросается ни на него, ни на его отряд, и это, наверное, к лучшему: ни к чему обострять и без того доведенные до пика конфликты, если за туманом стоит готовая к атаке армия Хенсельта. Лето предал их, и нет надежды на то, что голова очередного людского короля окажется в руках странного ведьмака. Зато есть иные надежды. — Тебе что-то нужно? — спрашивает Энья — Елена, поправляет себя он мысленно, ее теперь зовут Еленой — распахивая дверь настежь. Он фыркает, невольно перебирая колкости, которые он может кинуть в нее. Елена предупреждает их все. — Если ты пришел почесать языком, то я просто захлопну дверь. — Мне нужна твоя помощь. Она медлит, но все-таки отходит в сторону, пропуская его в дом. Елена — чародейка под покровительством Филиппы, достаточно уважаемой, чтобы при одной просьбе получить для своей протеже старый дом не совсем уж на отшибе; возможно, невольно размышляет Иорвет, городские надеются, что тут все обвалится и похоронит хоть одну ведьму под тяжелыми камнями и бревнами, а может, здесь просто водятся привидения и жить никто не хочет. Елена смотрит на него, выгнув бровь. Он почти уверен в ответе, но все-таки спрашивает: — Ты читаешь мои мысли? — Нет, не люблю этим заниматься, — качает головой она. Перехваченный лентой хвост золотых волос мягко перетекает с плеча на спину. — А ты бы хотел этого? — Определенно нет. Молчание похоже на затишье перед ударом — такая тишина повисает в тот момент, когда тетива уже натянута, а стрела неумолимо направлена в цель, остается лишь отпустить смерть со своих пальцев. Иорвет думает, почему же он чувствует эту угрозу. Чувствует ли ее Энья? — Нескольких молодых мужчин убили, — переходит он к делу. — Судя по всему, это не работа человека или эльфа. Мне нужна чародейка, чтобы разобраться, раз уж ведьмак где-то шляется. Что скажешь? — Скажу, что я заинтересована, — она рассеянно барабанит пальцами по плохо обструганной деревянной столешнице. — Где трупы сейчас? — Похоронены за городом. — Ага. И мы займемся осквернением могил? — Нам придется. Он видит на ее лице намек на улыбку — но не ту отвратительно-мудрую, которая была присуща и девочке, какой она когда-то была, а ярко-озорную улыбку ребенка, не умеющего сидеть на одном месте; это отчего-то греет ему душу и внушает болезненное омерзение к самому себе. На кой черт ему носиться с людской девкой? — И когда ты планировал начать расследование? — Можно и сегодня вечером, если ты не боишься темноты. — Я ничего не боюсь, — говорит Энья до странности убедительно. Иорвет коротко кивает. *** — Это определенно не следы меча, — задумчиво говорит она, водя пальцами по воздуху вдоль ран. Иорвет саркастически фыркает: — Неужели? — Если дашь мне еще немного времени, — в ее голосе прорезается раздражение. — Возможно, я пойму, существо какой природы оставило эти следы. — Ты так хорошо разбираешься в тварях? — Я, конечно, не ведьмачка, — Елена фыркает. — Но кое-что умею. Они молчат несколько долгих минут, и Иорвет уверен, что она не выдержит первой: вряд ли она уютно чувствует себя в промозглом сыром склепе, изучая следы чьих-то когтей или зубов на изуродованном трупе, да еще и с вооруженным скоя’таэлем за спиной. Ему почти весело думать, что в обычной ситуации ей осталось бы жить меньше пары минут. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы свести свой шрам? — спрашивает Елена вдруг. И хоть он оказался прав в том, что она заговорит сама, вопрос становится для него неожиданностью. — А ты предлагаешь мне помощь? — Даже и не знаю, — она распрямляется и поворачивается к нему лицом; шарик света парит над ее правым плечом. — Глаз — это, конечно, одно… — Елена делает шаг к нему и всматривается в него так, словно сверяет с образом в своей голове. Возможно, сличает его нынешнее лицо с его лицом столетней давности. — Я всегда думала, что шрамы уродуют. Но ты очень красивый. — Счастлив слышать, — говорит он, не скрывая отчасти напускного отвращения в голосе. Елена раздраженно вздыхает и делает шаг вперед, мимо него: — Я поняла характер ран. Теперь мне надо сверить их с описаниями. — И это все, что ты можешь? — Тебе не кажется, что это больше, чем ты мог бы сделать сам? — Мне кажется, что в Аретузе ты ничему не научилась, Энья. Елена словно натыкается на невидимую стену — замирает на полушаге, цепенеет, как связанная. Иорвет ждет, привычный к неподвижности напряженной охоты, знакомый с противостоянием тишины. Он рад правильности догадки, чувствует гордость за верно расставленные ловушки и точно воткнутые иглы; Елена же явно потеряна в этом капкане. — И ты все это время знал? — спрашивает она тихо тоном обманутого ребенка. Иорвет не позволяет себе поддаться: — У тебя достаточно приметная внешность. — Да ты меня видел сто лет назад! — огрызается она, резко разворачиваясь. — И какого черта ты молчал?! — А на кой мне что-то говорить? — хмыкает он. — Вдруг ты прячешься. Правда, никак не пойму, от кого же. — И это, я так понимаю, единственное, что мешает тебе пустить в ход шантаж? — Зачем он мне? — Иорвет криво улыбается, легко проводит пальцами по ее волосам, как сотню лет назад; Елена заметно вздрагивает. — Ты ведь и так делаешь то, о чем я прошу. То, что мне нужно. Пойдем, нам надо возвращаться в город. *** В тот вечер они оба пьяны. Все начинается проливным дождем, который хлещет Верген, как плеть, загоняет под крышу всех, не разбирая рас. Иорвет морщится под ледяными ударами, привычно пригибается, готовый к необходимости нападать, защищаться или прятаться — но замечает Елену, запрокинувшую голову к небу и даже не пытающуюся прикрыться от бьющих по лицу капель. — Ты свихнулась? — бросает он коротко, сам не зная, какое ему дело. Вместо ответной колкости Энья смотрит в его глаз взглядом отчаявшегося зверя, готовящегося отгрызть себе лапу и отвечает: — Я не знаю. Само собой получается так, что они пробираются именно к ее дому, потому что он близко, само собой получается так, что им нужно согреться — и они на голодный желудок хлещут кисловатое вино, передавая друг другу бутылку; само собой получается так, что они раздеваются, чтобы высушить мокрую одежду, и Елена отдает ему одеяло, а сама кутается в сухой плащ поверх длинной рубашки. Он не может не думать о том, какой же она стала — гораздо красивее, чем он мог представить, гораздо обозленнее, чем мог предполагать. Она смотрит на него искоса, прослеживает взглядом линию шрама от челюсти до места, где он скрывается под платком; Иорвет может с уверенностью сказать, что она чем-то раздражена — не потому, что так уж хорошо ее знает, а потому, что это слишком очевидно и даже странно для чародейки не научиться мастерски прятать свои эмоции в таком-то возрасте. Об этом он и говорит ей. Энья передергивает плечами: — Так мне и не сто с чем-то лет. — Я помню тебя ребенком. — Я знаю, — она не отводит глаз. — Но это ничего не меняет. Иорвет наклоняет голову, размышляя, стоит ли давить — вряд ли она ответит, а осложнение и без того натянутых отношений с важной птицей, да еще и чародейкой, ему совершенно не с руки; с другой стороны, у нее есть перед ним должок, а иметь на своей стороне кого-то обладающего магией всегда полезно. Прежде чем он решает, Елена, словно зачарованная, тянет руку к его лицу — и останавливается, не дотронувшись. В глазах ее мечутся неразборчивые, спутанные мысли. — Можно? — спрашивает она шепотом. Иорвет дотрагивается до ее ключиц: он не видел всего ее тела, верно, но видел шрамы то тут, то там; ему любопытно, где же она могла их получить и, самое главное, почему линии настолько ровные. И где она была все эти годы, раз утверждает, что так и не прожила их? Вопреки его ожиданиям она не отшатывается. — Покажи, — хрипло говорит он, и Елена слабо улыбается. — Только в обмен. Само собой получается так, что они ищут тепла друг в друге, и ее кожа на ощупь горяча, как при лихорадке, само собой получается так, что она целует его первой — отчаянно, так, словно ждет, что он оттолкнет ее от себя; Иорвет знает, что так и должен сделать: она d'hoine, а он скоя’таэль, и она должна быть отвратительна ему, как и любая другая. Но она не другая, думает он, зарываясь пальцами в ее волосы. Это Энья, которую он знал сотню лет назад, когда мир был хоть чуточку чище, когда он сам был меньше заляпан чужой кровью. Само собой получается так, что она прослеживает линию шрама пальцами до самого лба, пока Иорвет закрывает единственный глаз, само собой получается так, что он выхватывает из игры теней и сумрака длинные шрамы на ее теле, прослеживает их пальцами, падает вместе с ней в пустоту забвения — и само собой получается так, что они засыпают вместе, сцепившись и переплетясь, как вьюны. В тот вечер они оба пьяны. Только вот может ли это послужить оправданием хоть одному из них?