And no birds sing

Когда она заканчивает работу, за окном уже темно. Елена потягивается и рассеянно щелкает пальцами, добавляя парочку шаров света к тем, что уже парят под потолком. Свечей ей не выделили, а Елене не очень хочется бегать к Филиппе из-за каждой мелочи, но магия ей даже приятна. Она не знает, скоро ли ее оставит это ощущение чуда, трепыхающееся в груди как неоперившийся птенец, чувство силы, текущее по венам вместе с магией. Впрочем, думает она, лучше бы задержать его подольше. Слишком долго она чувствовала себя совершенно беспомощной, слишком часто терялась в окружающем ее мире, так почему бы не насладиться чем-то приятным сполна? Она откладывает записи в отдельную стопку, так, чтобы не копаться потом в нужном и ненужном вперемешку, и в этот момент… Ее накрывает. Мысль, пришедшая ей в голову, темна, и ужасна, и неистребима: Елена уверена, что в ее спальне, за закрытой дверью стоит Аваллак’х и ждёт ее. Она знает, что это не так, но бездумный ужас грызет ее и глодает кости; самым простым способом было бы распахнуть дверь спальни и увидеть, что там никого нет. Но она не может. Страх жрёт ее заживо, залепляет горло и ноздри как свинцом, и ей тяжело дышать, тяжело двигаться, тяжело думать — остаётся только слепой животный ужас, перед которым она беспомощна; Елене хочется смотреть во все стороны, хочется видеть все и сразу, чтобы хоть попытаться предотвратить удар, но каждый раз ей кажется, что уже через мгновение Аваллак’х положит ледяные руки ей на плечи. Она, не выдержав, выбегает из дома в начинающийся ливень, и становится только хуже. Елена бессмысленно смотрит в небеса, пытаясь увидеть Охоту, если она появится, пытается почувствовать угрозу, пока ее рассудок захлёбывается в ужасе и отчаянии, пока она вновь теряет разум и постепенно становится лишь напуганным зверем, каким она когда-то уже была. Дождь зло хлещет ее по лицу, и ей хочется плакать от страха. — Ты свихнулась? — слышит Елена, и в это мгновение она готова на все, что угодно, лишь бы не остаться одной в этот вечер, лишь бы не слушать скрип дерева и не думать, что это Аваллак’х бродит неподалеку от нее. — Не знаю, — говорит она, вбирая образ Иорвета до последнего изгиба шрама, до последнего потрёпанного ветром куска ткани. И ей становится немного легче. Страх свивается где-то рядом с ее позвоночником, притаивается на время, готовится напасть на нее в другой раз; Елена не уверена, будет ли у нее когда-то шанс избавиться от него насовсем, уничтожить и изжить — но сейчас, когда она не одна, сейчас, когда она чувствует Иорвета кожа к коже вряд ли есть смысл думать об этом. Это не привязанность и не любовь, слишком далеко друг от друга их развело за сотню лет; лишь желание тепла, лишь желание близости, лишь жажда, которую не утолить — только заглушить на время. Елена согласна на все крохи, что он хочет дать ей: слишком мало гордости в ней осталось после плена, слишком мало привычного чародейского высокомерия, только отчаянное желание жить. И она живёт. По крайней мере, в эту ночь. *** Наутро он уходит, не оставляя ничего. Елена едва слышит его почти бесшумные шаги, но хоть они и похожи на шаги Аваллак’ха, страх не накрывает ее с головой и не топит как вчера; какая-то ее часть, правда, ужасно хочет плакать, но это чувство слишком наивно и глупо, чтобы давать ему волю. Впрочем, думает она, притворяясь, что спит, есть ли у нее право просить хоть чего-то большего? В конце концов, они оба были пьяны. Хоть это и не оправдание ни одному из них.