Tedd Deireadh

Уцелеют лишь те, что пойдут за Ласточкой. Ласточка — символ весны, избавительница. Она отворит запретные двери, укажет путь спасения. И возвестит возрождение мира. Ласточка, Дитя Старшей Крови. А потомкам ее предстоит править в новом мире. Ess'tuath esse! Да будет так! Внимайте знамениям! А каковы будут оные, глаголю вам: вначале изойдет земля кровью Aen Seidhe. Кровью Эльфов…

      Он сидит в резном кресле, обитом тафтой цвета морской волны, в великолепном одеянии из тончайшего шелка, на котором ажурными узорами сверкал серебряной нитью лиственный орнамент, окруженный своими преданными воинами и ведунами, а весь мир, — новый, покоренный им мир, — лежал у его ног, ибо он не просто предводитель своего народа, но и тот, кто наделен великим даром, что тек по его венам вместе с кровью. Ard Gaeth все еще подчинялись ему, хотя он чувствовал почти с пророческой точностью — скоро придет время, и они захлопнутся навсегда. У его кресла молчаливо стоит высокий худощавый эльф, совсем еще юнец, с иссиня-черными волосами и внимательным цепким взором, и именно этого маленького ястреба Ауберон приближает к себе, став воспитаннику кем-то вроде наставника и даже ближе — отцом; он надеется, что из него выйдет великий воин, и раз уж злой рок отобрал у него дочь, то сына, — король верит, — он вырастит достойного. Эредин Бреакк Глас смотрит на него щенячьим взором, полным обожания, а когда Ауберон дарит ему вороного скакуна, рожденного еще в мире, где остались сосуществовать с людьми Aen Seidhe, то вовсе теряет дар речи, однако благодарность выражает как уже взрослый мужчина — преклоняет колено перед своим вождем, прижав кулак правой руки к сердцу. Они вместе едут к небольшому кромлеху, что располагался в центре старых руин, покрытых густым ковром из мха и клевера, а позади на таких же благородных лошадях следуют еще несколько воинов, приближенных к монаршей особе, готовые в любой момент в случае опасности обнажить свои наточенные клинки и пустить их в ход, защищая своего предводителя. Но то оказывается лишним, ведь из клубившегося тумана, что плотным кольцом окружал кромлех, выходит уже знакомый эльфам табун, который вел крупный белогривый конь с длинным витым рогом во лбу. — Ты звал меня, Абелайонни? — Воистину, — отвечает королю эльфов единорог, ударив копытом по влажной почве, — ибо нашему племени нужна ваша помощь. — Услуга за услугу. — Ауберон слегка склоняет голову в знак почтения и принятия обязательств. — Кто тот враг, против которого нужны наши клинки?

***

      Древние, величественные мегалиты, покрытые тонким слоем мха, точно зеленой кожей, являли собой место для поклонения приверженцев старой веры, которые чтили Богов не смотря на открытое недовольство тех, кто обратился в новое учение. Народ регулярно совершал ритуалы в круге камней, поднося на алтари порой последние богатства, дабы почтить своих кумиров и продемонстрировать им свою верность; однако все меньше с каждым поколением было тех, кто действительно чтил Богов и был им по-настоящему предан; все реже люди стали ходить к мегалитам и оставлять подношения каждый праздник возле священных костров. А потому тяжело стало жить тем существам, что ранее чтимы были среди народа, — кони с рогом витым уж более не являлись хранителями древних тайн, но стали добычей для охотников, пускающих в них стрелы на местах былых гульбищ, а порой и в сердце заповедных рощ. Эринии тогда еще не было на свете, когда первая охота на единорогов рассорила этих существ с родом людским, а к моменту ее рождения почти не осталось ни единого табуна, который решался бы близко подойти к людям. Почти не осталось. Однако не так легко было истребить коней с магией в их крови, которые умели скрываться в неизвестно откуда взявшемся тумане и исчезать в мгновение ока, минуя охотничьи ловушки и засады. Отец Эринии был тем, кто выступал против зверской охоты, и дочь свою воспитывал в уважении к созданиям Матери-Природы, коих в его владениях было больше, нежели даже в заповедном лесу. Они знали девочку с детства и доверяли ее нежным рукам да ласковым прикосновениям; отец с матерью сочли то за благой знак, ведь по поверью счастливой будет та дева, которой единорог положит голову на белоснежный подол, а потому пускали Эринию свободно гулять по соседнему лесу, где красивые кони сопровождали ее всю дорогу, показывая ей самые волшебные уголки этого еще не до конца изведанного мира. Но однажды единороги ушли. Не было их больше в землях отца Эринии, не водили они ее за собой к священной роще. А потом возле древних менгиров открылся портал, и на зеленые луга ступили всадники в серебряных кольчугах, под которыми вышагивали благородные скакуны с красными попонами. Впереди воинов бежали белоснежные псы с алыми ушами и горящими огнем глазами, и оглушили они округу диким воем, не сулящим ничего хорошего людям, которые считали себя хозяевами тамошних мест…

***

— Кто эти люди, отец? — Шепчет маленький мальчик с иссиня-черными волосами, указывая кивком головы на проезжающих мимо их владений людей с гружеными повозками, которые конвоировали вооруженные наемники. — Разве они имеют право пересекать наши земли? Высокий мужчина, облаченный в легкую кольчугу с мелкими звеньями, что сверкали чистым серебром в лучах раннего солнца, опускает ладонь на голову сына, пристально всматриваясь в удаляющуюся процессию. Мелодичное звучание наречия Народа Ольх тонет в грохоте телег и бряцанья оружия, грубых речей и ржания лошадей. — Нет, Эредин. Не имеют. — Тогда почему мы не скажем им, что так нельзя? — Потому что они понимают только язык силы. Чтобы их вразумить, нужно использовать хлыст, а не пряник. Эредин внимательно слушает отца и понятливо кивает. За последней повозкой плелся какой-то молоденький мальчик, привязанный к ней веревкой; его ноги были истоптаны в кровь, на лице алели свежие ссадины. — За что они его так? — А за что волк преследует зайца? — Криво усмехнувшись, мужчина уводит сына с верхней терассы, и они вместе следуют на тренировочную площадку. Каждый шаг отдавался в коридорах дворца звонким стуком каблуков сапог по гладкому, отполированному полу, в котором легко можно было увидеть собственное отражение и великолепную мозайку, украшавшую потолок. — Они склонны убивать тех, кто слабее их, кто отличается от большинства. Даже если этот кто-то их собственной расы. — Тогда почему мы разрешаем им жить здесь? — Мальчик смешно хмурит брови, и между ними пролегает небольшая морщинка. Надув губы, он смотрит на отца непонимающе, поскольку тот принялся мелодично посмеиваться над его неуемным любопытством и неудержимой тягой познать все тайны мира уже в столь юном возрасте. — А этот вопрос, Эредин, следует задавать не мне.

***

— Ставь блок сразу после пируэта. Не защищайся сразу контратакой, и шевели ногами! Молоденький мальчик, совсем еще юнец, довольно ловко, пытаясь парировать удар в увороте, отскочил и тут же занял защитную позицию. Думал, что перехитрил противника, что сможет задеть его после следующего финта, но широкоплечий молодой воин ловко парировал удар, а после, при помощи ложной атаки, ввел юнца в заблуждение и атаковал сам — резко, почти молниеносно. Мальчишка, не сумев правильно расчитать свои дальнейшие действия, в итоге лишился меча, который буквально выбили у него из рук. — Молодец, Эредин. — Слышится довольный голос наставника, и в центр площадки выходит статный воин в тонкой кольчуге, чьи волосы были заплетены в тугую, длинную косу до середины бедра. — Кажется, у меня подрастает подходящая замена. — Обернувшись к остальным ученикам, мужчина слегка повышает и без того громоподобный голос, указывая на победителя, и кладет ему свою широкую ладонь на плечо. — Учитесь у лучших и не позволяйте зависти очернить ваши сердца. На нас лежит огромная ответственность, и каждый должен быть другому братом, а не врагом! Теперь же можете быть свободны. Завтра встречаемся ровно на рассвете. А тебя, Эредин, звал к себе верховный вождь. Покои короля, роскошные и богатые убранством, поражали воображение изяществом деталей, в которых неизменно соблюдалась тяга к точнейшей прорисовке каждого элемента, что в целом создавало впечатление натуроподобности, к которой столь кропотливо встремился мастер, декорировавший главную комнату дворца. Она отражала тот хрупкий, запутанный мир, что царил в душе самого монарха, а вот черного цвета балдахин над ложем, как и мебель фактически того же цвета, не имели ни узоров, ни намека на фрагильность. Напротив, то было рефлексией той стороны личности Ауберона, с которой лучше было бы никогда не встречаться и которую вынести мог лишь тот, чья душа была выкована из похожей стали. Как у Эредина, например. — Присаживайся, мальчик мой. Не стоит стоять, подобно тени, возле дверей. — Монарх, облаченный в молочно-белые одежды, указывает жестом на место напротив себя, коих за столом в общей сложности было еще несколько. Но бокалов, наполненных изысканным эльфийским вином из королевского погреба, стояло всего лишь два. — Как ты сам понимаешь, разговор приватный и дальше этих стен просочиться не должен. Бреакк Глас кивает в ответ, стараясь всем своим видом сохранить присущую мудрым, успевшим пережить множество каверзных ситуаций на своем веку, мужчинам хладнокровность, хотя на самом деле все внутри переворачивалось, наряду с сердцем делая бешеные кульбиты от одной только мысли, что король делится с ним неким сокровенным планом, доверяя как самому близкому из своего окружения. То была честь, и эта честь заставляла вскидывать подбородок выше, а спину держать прямее, абсолютно игнорируя далекие насмешки и открытые выпады в свой адрес. — Я вижу, как ты стараешься. И весьма доволен твоими успехами. — Ауберон мягко улыбается воспитаннику, и тот склоняет перед ним голову в знак признательности. — А потому я принял решение провести кое-какие реформы в рядах армии, в которых ты будешь принимать непосредственное участие. Ауберон выждал паузу, слегка наслаждаясь нетерпением в глазах молодого воина, которое тот старался прятать за плотно сжатыми губами и полным отсутствием какого бы то ни было намека на эмоции на лице. — Армия лояльна своему вождю, как считаешь? — Абсолютно. — Ни на секунду не сомневаясь в ответе говорит Эредин. — Готовы ли военные исполнить любой мой приказ, минуя запреты Старейшин и Совета? Эредин напрягся всем телом, на этот раз промедлив с ответом. — Твое молчание — лучший ответ. Я слишком давно веду этот народ за собой, чтобы сомневаться в верности мне как правителю, но ограничение моей власти мешает осуществить кое-какие планы, важные в будущем. — Сделав небольшой глоток вина из бокала, монарх слегка улыбнулся и, вновь выдержав паузу, продолжил. — Я хочу отряд полностью подчиненный моей воле. Готовый отправиться даже на край света, если от этого будет зависеть благо всей нашей расы. Свободные от воли Старейшин и Совета; лишь мое слово и верность своему правителю. — И кто будет стоять во главе этого отряда? — С хрипотцой в голосе спрашивает Эредин, стараясь скрыть волнение в голосе. Честолюбие заставляло сердце стучать быстрее, кровь мгновенно прилила к лицу. — Ты. Ауберон улыбнулся, глядя на чужой растерянный вид, столь остро контрастировавший с пламенем в глазах, горящих азартом и нетерпением тотчас вступить в узаконенные права, стать первым из равных и лучшим из них. Монарх делает еще глоток из бокала и отставляет его в сторону. — Ты молод, амбициозен, умен, — сощурив глаза, эльфийский король слегка кривит губы в усмешке, блеснув белоснежными, идеально ровными зубами, — немного горяч. Но это пройдет с возрастом. Именно тебя я вижу в роли командира моих всадников, если ты, конечно принимаешь мое предложение. — Как пожелает мой вождь. — Спокойно произносит Эредин, склонив голову перед королем. Спрятав все свои чувства под маской холодной отстраненности, молодой, но подающий надежды воин еще даже не подозревал, во что превратится в будущем этот переданный правителю отряд, но чувствовал — это что-то принесет ему славу. Славу, которую он заслужил.

***

Убийство — всегда убийство, независимо от мотивов и обстоятельств. Посему те, кто убивает либо подготавливает убийство, суть преступники и разбойники, невзирая на то, кто они: короли, князья, маршалы или судьи. Никто из задумавших и совершивших насилие не может считаться лучше обыкновенного преступника. Ибо любое насилие по природе своей неизбежно ведет к преступлению.

      Они вошли в этот мир не как миротворцы, но как завоеватели, творцы не столько чужой, сколько своей воли. Спасение другого вида, скажите вы? Да, с этого все началось. Эредин прекрасно помнил, как они следовали тропами единорогов, сокрытые туманом, и клялись на вражеской крови, что станут сосуществовать в мире, когда люди будут порабощены или полностью уничтожены. Они были смертоносны в своем единстве, величественны и прекрасны, как в самой красивой сказке. Выступали единым фронтом против врага и обещали друг другу не нарушать договора. Так и получилось, но лишь на время. А потом недопонимание, борьба за власть, которая столь тесно подвязана с магией, сыграли свое дело. Союз распался, пришло время вновь вести войну. Не явную, не столь кровопролитную, ведь каждая сторона понимала, насколько опасен противник, но все же войну. Сила открывать Врата угасала, а потому Ауберон не спешил покидать этот мир. Чувствовал, что на долгий и изнуряющий переход его уже не хватит. Перевести целый народ в другое место — задача не из легких. Он понял это, когда еще соглашался помочь единорогам. А теперь уже поздно сокрушаться над потерянным, необходимо действовать. Часть власти над Ard Gaeth пренадлежала ведунам, а в особенности самому хитрому и талантливому из них, чье имя — Креван Эспане аэп Каомхан Маха. Лис, Знающий, но скрывающий это знание. Красавец с аквамариновыми глазами, в глубине которых всегда дремала настоящая буря. Еще один, кто мог даровать Aen Elle надежду на былое величие, был молодой, но уже зарекомендовавший себя как харизматичный лидер Эредин Бреакк Глас, будущий командующий кавалерии. Ястреб, который не признавал поражений и с юности искоренял в себе слабости. Но ни ему, ни могущественному Aen Saevherne не было под силу остановить надвигающуюся на все еще дорогой сердцу мир катастрофу — Белый Хлад, и тех существ, что ждали своего часа, дабы выбраться из ледяной ловушки и захватить через нити Спирали другие миры, распространяясь подобно паутине, которую плел огромный, кровожадный паук. В таких делах, где слабый покоряется воле сильного, а вопрос выживания становится как никогда острым, те, у кого нет власти или способностей, всегда являются лишь пешками на игральной доске. Эриния была как раз такой пешкой — беззащитная и одинокая. Ее не убили, но лишили всего, покорили своей воле, и противостоять неизбежному ухудшению собственного положения она никак не могла. Ее сделали серой мышкой во дворце, — великая честь быть прислугой монаршей персоны, — и девушка усердно выполняла свою работу, стараясь не отсвечивать перед важными господами, смотревшими на нее презрительно и высокомерно. Эриния не знала той боли, что испытали эльфы от людской руки, как и не ведала их морали, их понятий о дозволенном, ибо отличался Дивный Народ от человеческого племени не только внешне, но и внутренне, в духовном плане. Волшебные, непонятные, даже таинственные, — эльфы казались Эринии в буквальном смысле магическими существами. Ей виделось, будто от их кожи исходит магическое сияние, от их музыки пела душа, а когда они танцевали, то это было высшее колдовство, наполненное грацией, чувством, скрытой страстью. Если бы девушка посмотрела в их глаза, то поняла бы, что пропала в их омуте, потеряв душу; но рабыне не предстало смотреть на хозяина, не склонив головы. Прошло несколько лет, и Эриния стала совершенно взрослой по меркам своего народа. Ее формы округлились, она стала иначе двигаться, а длинные пепельные волосы уже достигали ягодиц, заплетенные в толстую косу. Но понравиться хозяевам было страшнее их брезгливого безразличия, а потому Эриния старалась не попадаться им на глаза. И неудачно. Она убиралась в большом зале, стряхивая пыль с и без того чистых комодов да колонн, полируя вазы, заменяя засохшие букеты на свежие, как вдруг чувствует на себе чей-то пристальный взор. Внимательный, изучающий. Повернувшись, Эриния невольно сталкивается с безумно красивым взглядом аквамариновых глаз и понимает, что не может отвести взора. В нескольких шагах от нее стоял высокий мужчина со светлыми волосами, по бокам заплетенные в тонкие косицы; облаченный в изумрудную коту, он выглядел величественно, как король, хотя таковым и не являлся. Взгляд эльфа становится разочарованным, когда он вглядывается в лицо Эринии, которое, к слову, многие мужчины рода людского считали очень красивым, а вот волосы служанки так и манят его, что становится очевидным, когда незнакомец подходит к девушке и подцепляет пальцами ее длинную косу. — Не мешает? Тонкие губы изгибаются в усмешке, а Эриния так и продолжает молча смотреть в чужие глаза, будто околдованная, и едва не роняет тряпку из рук. Красивый. Так и просится на парадный портрет. Хотя, такую красоту не способен передать ни один художник, по крайней мере смертный. Красноречивый взор служанки демонстрирует слишком явное восхищение, но мужчина то воспринимает с благосклонностью. Что-то было в этой девушке, вызывающее едва ли не болезненный интерес. Не даром он уже не в первый раз следит за ней, глядя словно на блуждающее привидение. — Как тебя зовут? Эриния называет имя с дрожью. Им, первому поколению рабов, оставляли память будто в назидание, дабы они, осознавая силу другой расы, не вздумали даже пытаться бунтовать; тем более, что в живых остались в основном только женщины, не способные держать оружие. Но зачем этому эльфийскому лорду ее имя? Какое ему дело до какой-то служанки? Может, она в чем-то провинилась? — Не бойся, я не собираюсь хулить тебя перед хозяевами. — Эльф тихонько хмыкает, когда девушка облегченно выдохнула. У нее были пепельные волосы и большие зеленые глаза. Тяжелое напоминание, но, вместе с тем, приятное. — Мне нужна служанка на мою виллу. Не желаешь ли ты сменить место своей трудовой деятельности? И Эриния без раздумий соглашается.