Tedd Deireadh

      Когда-то давно, еще во времена господства эльфов на Континенте, племена расселились по завоеванным территориям согласно не просто собственной прихоти, но соизмерно потребностям и интересам. Aen Seidhe, или как их еще называли первые люди, Народ Холмов, чаще выбирали равнины и плоскогорья, в то время как их соплеменники Aen Elle селились в тенистых рощах, создавая величественные дворцы прямо посреди густых лесов, что порождало в воображении человека множество легенд, связанных с похищением забредших в сердце леса людей эльфийским владыкой. Подобное разделение земли было лишь изначальным; вскоре эльфийские красавицы из Seidhe просили отцов и мужей разбивать благоухающие сады прямо в чаще, а первопроходцы из Elle осваивали берега моря, занимаясь судостроением вместе с сородичами из других племен. Народ Гор, — так стали называть согнанных в бесплодные земли эльфов после первой проигранной против людей войны, — изначально состоял из тех Seidhe, что приплыли на Белых Кораблях и строили свои хрупкие, утопающие сводами в облаках дворцы за горным массивом. Мраморные колонны и изящная мозаика сочеталась с драгоценными камнями и позолотой, серебряными каннелюрами и огромными витражами. Теперь же от былого величия осталась только тень, и эту тень, обезображенную кровью да болью, эльфы несли в своем сердце как вечную печать. Эредин помнил эти замки, помнил маскарады, танцы, искренний смех, и даже в этом новом мире, который его народу удалось покорить, невозможно было воссоздать той душевной радости, которая некогда царила наравне с уверенностью в собственных силах и истинной юности. Юность. Годы, плавно перетекающие в века. Если бы отец Эредина был жив, он уже заговорил бы о браке для сына, а матушка стала бы расхваливать дочерей своих подруг, намекая, что пора бы молодому воину обзавестись семьей, пока не поздно, ведь, как известно, эльфки рано теряют способность к деторождению. С мужчинами своей расы, во всяком случае. Женщины, окружающие Эредина на балах и званных вечерах, в массе своей уже не могли зачать, что крайне мало волновало расправляющего крылья Ястреба. Битвы, подвиги, победы, — это волновало кровь куда больше, хотя горячий нрав всегда был отличительной чертой молодого командира Красных Всадников. И именно этот нрав и станет причиной его восхождения, как и многочисленных проблем, с которыми ему только предстояло столкнуться.

***

У норвежцев существует баллада о маленькой Керсти — девушке, которую полюбил лесной царь — повелитель эльфов. Она ждет от него ребенка и об этом узнает мать. Та знает, что у эльфов много сокровищ, и спрашивает, что он дал дочери за любовь. Керсти получила три дара: шелковую рубашку, туфли с серебряными пряжками да золотую арфу. Рубашку и туфли она уже сносила, осталась лишь арфа — ее звуки призовут эльфов на помощь. Когда струны арфы зазвучали в полночь, король эльфов повелел свите седлать его коня — он слышит, как Керсти зовет его на помощь. Он является на двор к возлюбленной и велит ей собираться, прихватив с собой шкатулку с драгоценными кольцами. Эльф увозит Керсти через пропасти и сумрачные долины в свою страну, а девушка плачет в седле лесного царя. Тот утешает ее, и вот наконец перед ними поднимается гора — здесь начало царства эльфов и конец света. Керсти родила ребенка — дочь эльфа, но не может забыть дома. Тогда супруг велит дочери налить Керсти волшебного напитка и бросить туда три волшебных зерна. Сделав три глотка, Керсти забывает о доме и говорит, что родилась в горе, хочет здесь жить и быть королевой эльфов.

      Эриния помнит тот день, когда на земли ее отца ступили эльфы. Она никогда не сможет забыть тот страх, что рождали разящие мечи всадников Дивного Народа; никогда не сумеет отпустить щемящее чувство в груди, которое напоминало о былых днях, когда она была свободной. Ее семью пощадили, но отец с матерью служили у какого-то лорда далеко от королевской резиденции, а поинтересоваться об их участи девушка боялась. Были те, кто возненавидел захватчиков всем сердцем, а некоторые даже пытались бежать, но безуспешно. Однажды Эриния видела своими глазами случай, который потом оставил неизгладимый след в ее памяти, и который в последствии заставил смириться и принять свою участь. В замке появилась какая-то девушка. Говорили, ее привезли с окраины, где та почти совершила погром в чьем-то имении, подговаривая к саботажу других рабов. У нее были волосы цвета спелой ржи и пронзительные голубые глаза, как само небо. Красивая, но непокорная; даже стоя на центральной площади, она призывала сородичей восстать против захватчиков, на деле только подписав себе смертный приговор. Его привели в исполнение незамедлительно, в назидание остальным, и дикие крики умирающей до сих пор эхом отдавались в ушах Эринии. — О чем задумалась? Креван. Так звали того эльфа, что привез Эринию в свой дом. Удивительно, но она с самого начала питала некую болезненную слабость перед Дивным Народом, признавая их красоту и величие, только вот именно этот мужчина умудрился одним взглядом полностью подчинить себе девушку, заставив ее позабыть даже о родителях, чья жизнь, возможно, уже оборвалась в каком-нибудь богатом имении. — Ни о чем. У Эринии яркая улыбка и преданный взгляд. Когда эльф зовет ее на постель, та безропотно садится рядом с лежащим на пышных подушках Креваном, смущенно прикрывая собственное тело легкой, полупрозрачной рубашкой, чьи полы едва ли доходили до середины бедра. — Не нужно этого делать. У тебя красивое тело и я хочу на него смотреть. Глаза и волосы. Все равно не похожа, все равно это всего лишь человек, но временами даже изгиб ее рта напоминал мужчине другую красавицу, которая предпочла какого-то dh`oine, предав всю ту любовь, что полыхала в чужом сердце. Он помнил, как, расположившись между ее ног, рисовал хной яркие узоры на ее алебастровой коже, дразнил легкими касаниями кисти, двигаясь все ниже, пока упрямица не сдавалась, притагивая мужчину к себе для очередного поцелуя. То было его любимое искусство, их любовная игра, а теперь его гнетут эти воспоминания, как и осознание того, что он ищет замену, — до сих пор ищет, — и пытается найти сходство между ней и этой простушкой, да еще и человеком… — Сними рубашку. Эриния смущается, как в первый раз, но исполняет просьбу. Легкая материя, точно змейка, скользит вниз, опутав на мгновение стройные ноги девушки, после чего воздушным облаком падает к ее стопам. Креван смотрит долго, почти изучает, скользит взглядом по пепельному каскаду волос, что густой волной укрыли обнаженную грудь, а потом говорит то, от чего Эриния краснеет точно распустившийся мак, тотчас стыдливо опустив глаза. — Я хочу, чтобы ты раскрыла себя для меня. Мужчина не спускает взгляда с Эринии, с ее пунцовых щек и скованных движений. Она закусывает губу, медленно ложится обратно на ложе, когда ведун жестом манит ее к себе; он не касается девичьего тела, лишь ожидает, и тогда девушка превознемогает смущение и делает то, что ей казалось абсолютно немыслимым еще несколько лет тому назад. Его взгляд гипнотизировал, не позволял отвернуться, и, когда Эриния ласкала себя сама, то смотрела в чужие, нечеловечески прекрасные глаза, предаставляя его пальцы на месте своих собственных. Она движет ладонями по своему телу, касаясь плавно, описывая каждый изгиб. С ее губ невольно слетает слабый стон, который вызывает у наблюдателя довольную улыбку, и наконец их губы сливаются в поцелуе, который Эриния не прервала бы ни за что на свете. Но все же, по воле случая, поцелуй пришлось прервать. Кто-то постучал в дверь спальни, как оказалось позднее, дабы сообщить важную новость. Девушка, тотчас немедленно прикрывшая наготу одеялом, непонимающе смотрела на вмиг изменившегося любовника, чей взгляд вновь стал отстраненным, холодным и расчетливым. Он наспех оделся и, ничего не сказав, покинул спальню. Он возвращается лишь на следующие сутки и ведет себя так, как будто ничего не произошло, но теперь смотрит на Эринию как-то необычно, словно ожидал подвоха, либо собирался принять важное решение, на прямую касающееся девушки. Она большую часть времени проводит одна, скитаясь без дела и чувствуя себя немыслимо одинокой. Сидя на веранде одним поздним вечером, Эриния с тоской смотрит на угасающий закат, как вдруг на ее плечо ложится ладонь. — Твои волосы, — Креван касается косы девушки как тогда, в королевском замке, легонько подцепив одними кончиками пальцев, — настоящее сокровище. Еще никогда я не встречал таких волос у человека, в чьих генах не текла бы кровь эльфов. — Во мне красивые только волосы? Мужчина как-то грустно усмехается, тотчас отстранившись, и какое-то время смотрит на садящееся солнце с таким видом, будто вообще позабыл, что рядом с ним находился кто-то еще. Когда на его ладонь ложится маленькая ладошка девушки, он будто отходит ото сна, и вновь внимательно вглядывается в лицо Эринии. — Чего ты хочешь, luned? Чего жаждет твое маленькое, смертное сердце больше всего на свете? Вопрос был неожиданным и, к собственному удивлению, Эриния не знала, как на него ответить. Ей было безумно хорошо здесь, рядом с Креваном, но также она чувствовала себя ненужной, лишней, в то время как сердце подсказывало, что на свете есть те, кто любит ее больше всего на свете. Точнее, они были, но о том девушка не знала. — Посмотри на меня, luned. Посмотри. И скажи, чего ты хочешь? И Эриния смотрит. Она смотрит в чужие аквамариновые глаза и понимает, что ее воля, ее желание — ничто, что она уже давно не пренадлежит сама себе; очарованная и околдованная, она жаждала лишь одного — быть рядом с тем, кто стал единственным, кого девушка помнила, кого знала. Образы из прошлого вновь ушли, а вместе с ними и сомнения насчет выбора. — Я хочу быть с тобой. Эльф улыбается, взглянув на Эринию с толикой какой-то отеческой теплоты, будто перед ним стоял неразумный ребенок, что, в целом, было отчасти правдой. Он целомудренно целует ее в лоб, приобняв за плечи, и только сейчас убеждается в том, что чужая преданность воистину может ему пригодиться в бескровной борьбе с тем, кто был другом, а стал заклятым врагом.

***

«Эльф, по имени Ганконер приобрел особую популярность в ирландском фольклоре. Он мучил смертных девушек сладкими любовными играми, заманивая их в лес чарующими звуками флейты. Чары опутывали несчастных, лишая их покоя и сна. После встречи с эльфом, они не могли думать ни о чем, кроме надежды на новое свидание, постепенно угасая на глазах у родных без интереса ко всему на свете. Но холодный и расчетливый Ганконер никогда не возвращался, заманивая в заросли бузины, боярышника и терновника новых жертв. Однако однажды происходит нечто удивительное, и эльф влюбляется в свою жертву, поняв, что хочет увидеть ее еще раз. Понимая, что не должен этого делать, Ганконер нарушил собственные же правила и навестил жертву. Ее измученный, но счастливый вид вызвал в нем доселе неиспытанные чувства, и он понял, что полюбил ту, которую должен был обречь на смерть»

      Гордана сидела в пышном розарии, озаренном лучами заходящего солнца, и ее отстраненность, безразличие и апатия неприятно задевали того, кто привез ее в свой мир совершенно не ради того, чтобы лицезреть вместо живого человека холодную мраморную статую. Она не ела и не пила весь день, а после случившейся истерики вообще не разговаривала, словно весь мир перестал иметь для нее хотя бы какое-то значение. Уперев взгляд в гладкую поверхность отпалированного столика, посреди которого стояла хрустальная ваза со свежими, только что срезанными пионами, девушка словно окаменела, не меняясь в лице ни на мгновение. Мужчине опостылила подобная картина перед глазами, и он наконец подходит к Гордане, присев в кресло напротив. — Тебе не надоело? В ответ тишина. Вполне ожидаемая, мертвая тишина, и даже взгляд девушки не изменился, словно она и впрямь не замечала чьего-то присутствия рядом. — Вместо того, чтобы наслаждаться тем, что имеешь, ты вздумала разыграть оскорбленную невинность. На руку Гордане садится пчела. Ползает по пальцам, какое-то время топчится на крупном перстне, потом снова ползет по коже к запястью. И опять — никакой реакции. А у мужчины кончается терпение. Он умеет владеть собой более чем хорошо и не покажет нарастающего раздражения перед обычной Dh`oine, дабы та не подумала, будто ему, Эредину, вообще есть какое-то дело до ее причуд; тем не менее, с живым умертвием следовало разобраться. Потянувшись через стол, он хватает Гордану за руку и грубо сжимает запястье, но не из-за желания причинить боль, а дабы встряхнуть, привести в чувство. Долгожданная реакция не заставляет себя долго ждать: девушка поджимает губы, сморщив носик, но упорно молчит, не проронив ни звука. Однако обращает на Эредина свой взгляд, в котором теперь откровенно читалась злость. Злость на него, своего похитителя, к которому в сети она шла совершенно добровольно. — Я спас тебя от никчемной жизни. От того будущего, что прочили для тебя. От мужа, что обрюхатил бы тебя в первый же месяц совместной жизни, для которого ты была бы не любимой женщиной, а всего лишь вещью. И чем ты платишь мне? Вот этим? Эредин награждает девушку презрительным взглядом, после чего резко отпускает ее руку. Гордана шумно сглатывает набежавшие на глаза слезы, не желая выглядеть слабой тряпичной куклой в руках своего пленителя, и снова отводит взгляд. — Впрочем, мне нет дела. Хочешь сидеть так целыми днями — воля твоя. — У меня нет воли, и тебе это известно. Да и для тебя я не лучше вещи. Внезапно подавшая голос Гордана смеряет Эредина таким же презрительным взором, как он ее мгновение назад, но за языком старается следить, явно не желая испытывать терпение эльфа второй день подряд. — Надо же, — ехидно ухмыляется мужчина, — принцесса соизволила заговорить со мной. Какая честь. — Молчать следовало, когда я встретила тебя в том лесу. А теперь уже нет смысла, все одно. Девушка поднимается с кресла и, шурша муслиновым платьем, уходит глубже в сад. Она чувствует чужую злость, которая плещется в безумно красивых изумрудных глазах, но не испытывает ничего, кроме вновь нарастающего страха и удушающей паники. Гордана не знает, что в данный момент не только она вспоминает ту самую первую встречу, и не только она сожалеет о том, что все обернулось именно так и никак иначе… …Она любила петь птицам, которые, точно околдованные, слетались на ее волшебный голос, как у сирены, увлекающей потерявших голову моряков на самое дно. Она бредет по лесу, извечно преследуемая стайкой пернатых, как вдруг слышит далекую мелодию, — манящую и чарующую, — и решает отыскать таинственного музыканта, чья флейта будто бы звала Гордану за собой. Ступая по узкой тропе, поросшей с обеих сторон клевером с проглядывающими между травинок маленькими поганками на тоненьких ножках, девушка наконец доходит до ручья, где в тени деревьев сидел тот самый таинственный менестрель, чья музыка ласкала слух и буквально лишала разума. — Простите, — шепчет Гордана, когда мужчина прервался, взглянув на нее из-под полуопущенных ресниц, — я не хотела Вам помешать. — Ничего страшного. Я рад, что ты пришла. Бархатный, низкий голос — точно мед, услаждающий слух, а взгляд нечеловечески красивых глаз покорял своей воле, лишая собственной. Эредин, так он представился ей. А она назвать свое имя не спешила, поскольку сразу поняла, что перед ней не обычный мужчина, а самый что ни на есть представитель Дивного Народа. Эльф. — Боишься меня? Красивый, высокий, статный. Молодой аристократ, облаченный в богато росшитый золотой нитью камзол кроваво-красного цвета. Он всегда будет приезжать к ней на встречу в этом камзоле, чтобы она могла запросто найти его фигуру среди зеленых зарослей густого леса. — Остерегаться нужно всегда, но излишний страх — черта труса. Эльф усмехается, скривив чувственные губы, и предлагает девушке присесть рядом. Она колеблется и в итоге отказывается, все же отыскав в себе силы держать дистанцию и не поддаться полностью чужим чарам. — Если благородный господин желает познакомиться, то я предлагаю лучше прогуляться. Скоро закат, а вон с того холма открывается красивый вид на вересковое поле. Как ни странно, Эредин соглашается. Он не рыцарь Королевы Эльфов и не странствующий менестрель. Даже к Мелюзине* он не имеет никакого отношения. Просто путешественник, желающий развеять скуку и побывать в чужих краях. — Я бы очень хотела путешествовать. — С тоской в голосе говорит Гордана. — Но женщины в моем мире не могут отправиться в путь без сопровождающего, так как это может быть опасно. — Она поднимает на Эредина полный любопытства взор и спрашивает. — А женщины у эльфов тоже должны быть вечно под присмотром мужчины? — Нет. Наши женщины свободны делать то, что посчитают нужным. Однако они умеют за себя постоять, поэтому опасности в дороге им не страшны. Гордана закусывает губу, потупив взор. — И куда бы ты хотела отправиться, luned? — Эредин идет совсем близко, касаясь плечом чужого плеча, и всячески стремится вновь завладеть взглядом девушки. — Я могу показать тебе мир, что краше твоего во сто крат. — Для начала, я бы хотела сходить к вересковому полю, — с лукавой улыбкой на губах говорит Гордана, — а потом можно и мир посмотреть. Эредин тоже ухмыляется и молча следует за проводницей. Он не увозит ее с собой ни в следующую встречу, ни спустя еще неделю. Удивленный собственному же порыву, он просто гуляет с ней по лесу и полям, рассказывая про свой мир, которым Гордана интересовалась, как ничем доселе. — Рано или поздно тебя выдадут замуж. И тогда в твоей жизни появится куда больше ограничений, нежели в родительском доме. Медовый голос лился точно сладкая патока в уши, убеждая и соблазняя, а недавняя ссора с отцом лишь подталкивала к тому, чтобы согласиться на чужое предложение. — Меня не будут неволить. — Говорит Гордана с ноткой неуверенности в голосе. Отец потом сам подошел к ней примириться, и девушка знала — родители любят ее. Но рядом с Эредином она уже ни в чем не была уверена. — Я свободна в своем доме. — Тогда поехали со мной. — Мужчина протягивает Гордане руку с неизменной ухмылкой на устах. — Прими суверенное решение, если ты столь уверена в своей свободе. Она смотрит в его изумрудные глаза, и согласие готово вот-вот слететь с ее губ. Эредин так близко, и эта близость опьяняет невинную девушку, а жар ладони, что накрыла ее собственную, посылает приятную дрожь по всему телу. Но тут Гордана вспоминает отца, его ласковый поцелуй в макушку и заботливый взгляд, тотчас придя в себя от злосчастного наваждения. — Сначала я поговорю с родителями. Ты будешь здесь завтра? Бреакк Глас лишь кивает в ответ, запечатлев долгий поцелуй на тыльной стороне ладони девушки… — Все еще может быть иначе. — Слышит голос за спиной Гордана и невольно вздрагивает. — Забудь обо всем и наслаждайся тем, что я могу тебе дать. — А что ты можешь мне дать? — Надрывным, ломким голосом вопрошает девушка. — Я игрушка, которая интересна своей новизной. Сколько их было у тебя до меня? И многих ли ты помнишь? А вот родные меня помнят. И по-настоящему любят… Родной дом, семья, кровные узы. В груди защемило, а слезы снова навернулись на глаза, но девушка закусила внутреннюю сторону щек, чтобы не расплакаться, и гордо вскинула подбородок, выпрямившись, как и подобает баронской дочке. — Отпусти меня. В мое время, к моей семье. Отпусти! — Ты знаешь, что не могу. И не стоит больше об этом. Голос Эредина точно сталь, он уже не просит, а приказывает, измученный чужими капризами. Только в глубине души он понимает, что это не капризы вовсе, как и то, что не хочет видеть слезы Горданы, текущие из ее печальных, задумчивых глаз. — Эредин, прошу тебя! — Доносится ему в след, когда он разворачивается и уже было уходит прочь. — Ты ведь не такой, в тебе нет столько жестокости! Что я тебе сделала, раз ты меня так ненавидишь? Он останавливается лишь на мгновение, услышав свое имя, но этого хватает, чтобы Гордана подбежала ближе, ухватив мужчину за пышный рукав белоснежной рубахи. — Если я так неприятна тебе, так верни мне свободу. Верни меня обратно! Резко дернув рукой, эльф высвобождается без особых помех, продолжив идти дальше, в то время как Гордана упала на колени, ослабевшими пальцами вцепившись уже в собственный подол, и издала истошный крик, эхом отозвавшийся в ушах удаляющегося мужчины. — Эредин! Он дает себе слово не оборачиваться и сдерживает его, хотя, возможно, хотел бы сделать обратное. Она еще передумает, осознает свою глупость, и тогда ее воля наконец покорится чужой.